* * *

Ника

Знакомство с доктором и осмотр прошли в нервной и давящей обстановке.

Макс долго сопротивлялся и гнал всех прочь из своей комнаты. Говорил, что у него всё отлично и он доволен своей жизнью.

Да только его взгляд говорил о другом – он крайне несчастлив.

Мои мысли озвучил Валерий Натанович.

– Неподвижность угнетающе действует на вас. Чем больше вы сопротивляетесь и не желаете лечиться, тем скорее мышцы ваших ног окончательно атрофируются и уж точно никогда больше не оживут. Не теряйте время, молодой человек. У вас ещё вся жизнь впереди, а вы её не цените. И мне крайне жаль… Точнее будет сказано, я зол, что вместо того, чтобы уделить своё драгоценное время человеку, действительно желающему поправиться, я трачу это время на вас – бесполезно и бессмысленно.

– Я вас не звал! – рычал Макс, до хруста сжимая подлокотники своего кресла.

– Вы идиот, если действительно верите, что не сможете ходить. Даже попытаться не хотите. Решили, что ваша жизнь – это так, мусор? Так вот, это не так. Вам дана была жизнь не для того, чтобы вы её бесполезно провели, сидя в этом кресле. И если я не прав, скажите это сейчас, мне в лицо, и я уеду. А вы можете продолжать жалеть себя, ненавидеть весь мир и так никогда и не вспомните ни себя, не свою жизнь.

Воцарилось гнетущее молчание.

Доктор и Макс долго смотрели друг другу в глаза, а потом, Максим бросил неприязненный взгляд на меня, даже на своих якобы родителей и потом сказал:

– Что вы собираетесь сейчас делать?

– Проведу первичный осмотр, – был моментальный ответ. – Выйдете все из комнаты.

Ожидание было мучительным. Я сжимала руки в кулаки, когда из-за закрытой двери доносились крики боли.

– Святые угодники, да что же он с ним делает-то?

Анна Сергеевна несколько раз порывалась ворваться в комнату, но я её останавливала.

Илья Алексеевич мерил коридор шагами и был угрюм.

Но рано или поздно, любое ожидание заканчивается.

Валерий Натанович вышел из спальни Макса и сказал:

– Я дал ему обезболивающее и успокоительное. Он проспит часа три. А пока давайте поговорим и посмотрим.

Мы разместились в гостиной.

Нейрохирург положил на стол все медицинские бумаги, которые он изучил до встречи с Максом, посмотрел на нашу компанию и начал говорить.

– Судя по тому, что описано в анамнезе и при первичном осмотре, могу предварительно сказать, что операция на позвоночнике была проведена плохо. Это если говорить обыденным языком. – Он поправил на носу очки и многозначительным взглядом одарил стариков. – Почему не повезли его в город и не отдали в руки профессионалов?

Анна Сергеевна посмотрела на Илью Алексеевича и, вздохнув, опустила взгляд в пол.

– Так нам сказали, что сделают всё возможное… – проговорил Илья Алексеевич, тоже отводя взгляд.

А мне хотелось открутить этой парочке их глупые головы.

Я проглотила рвущиеся из горла слова, что они в первую очередь думали не о здоровье Макса, а о том, чтобы его не нашли!

– Валерий Натанович, можно исправить эту ситуацию? – переключила всё внимание нейрохирурга на себя. Я старалась говорить спокойно. – Скажите, что это поправимо.

Мужчина вздохнул и свёл к переносице густые брови.

– Он до сих пор испытывает периодическую сильную боль, будто получил травму совсем недавно. С одной стороны – это хороший признак. С другой – в повреждённом участке позвоночника развилась нестабильность, имеется патологическое искривление позвоночника, хроническое воспаление. Возможно, есть повреждение спинного мозга, из-за чего имеется частичная неподвижность.

– Вы так и не сказали, это возможно исправить? – повторила свой вопрос, с силой сжав дрожащие руки в замок.

– Пока оставлю этот вопрос без ответа. Сначала мне нужно провести ряд обследований – сделать снимок позвоночника на спиральной компьютерной томографии, также и на рентгене. Эти исследования позволяют со всех сторон увидеть состояние костей позвоночника. Следующий этап обследования – оценка степени поражения спинного мозга. Для этого я проведу поясничную пункцию, а также миелографию. Сделаю также МРТ, исследую соматосенсорные потенциалы, вертебральную ангиографию при повреждениях шейного сегмента. И только после полного обследования скажу, что можно и что нужно делать. Но, могу сказать одно – при любом варианте, какой бы он ни был, ему понадобится операция. То, что есть сейчас – это неправильно. Человек страдает, первая операция проведена была неправильно или врачи допустили ошибку. Его травма болезненна, а после неудачной операции лишь усугубилась.

Анна Сергеевна и Илья Алексеевич смотрели на доктора в ужасе – их лица побелели как полотно, руки дрожали, а в глазах стояли слёзы.

– Скажите… – голос Анны Сергеевны был сдавленным и упавшим от волнения и чувства вины. – Значит, если бы мы обратились к хорошему специалисту изначально, Ванечка бы не сидел сейчас в инвалидном кресле?

Валерий Натанович был человеком серьёзным и прямолинейным. Да и не принято при его профессии сюсюкать и нежничать.

– Да. На сто процентов, ваш сын был бы сейчас здоров.

Его слова прозвучали подобно приговору для стариков. Их взгляды окончательно потухли. Анна Сергеевна не сдержалась и всхлипнула, зажала рот рукой и пробормотала:

– Простите…

– Это я виноват, – сказал Илья Алексеевич убитым голосом. – Я настоял, чтобы Ванечку оперировали в нашей местной больнице.

– Не думаю, что сейчас нужно лить слёзы и убиваться, – сказал Валерий Натанович. – Я поговорил с Иваном… – Валерий Натанович бросил на меня извиняющий взгляд. – Он согласен поехать в нашу клинику, пройти обследование и лечь на операцию. Также я его предупредил, что не Бог и не даю гарантий, что он будет ходить, но шансов у него больше, что он встанет с инвалидного кресла. Но даже при неблагоприятном прогнозе после операции, он однозначно избавится от своих болей, которые мучают его тело и разрушают сознание.

– Операция опасна в нынешнем его состоянии? – спросил Илья Алексеевич. Его глаза были влажными, руки тряслись и лицо его было таким… таким, словно он прямо у нас на глазах постарел на тысячу лет.

Я представляю, какое чувство вины и стыда сейчас испытывают эти люди. И да они виноваты. Они нашли моего Макса, вроде бы и помогли, но лишили возможности выздороветь, и лишили меня ещё год назад моего любимого мужа.

– Вы неверно задали вопрос, Илья Алексеевич. Любая операция – это всегда риск. И не важно, простая она или сложная. Главное, кто эту операцию проводит. Оперировать буду я. Хирургическое вмешательство на позвоночнике в случае вашего сына относится к высокотехнологичным методам лечения. Все манипуляции будут выполнены с применением специального инструментария, микроскопа или экзоскопа.

– Валерий Натанович – специалист высшего класса, – вставила я своё слово. – Он оперировал сложнейшие опухоли на головном мозге у шестилетней девочки. И я ни разу не слышала, чтобы он кого-то не вылечил. Все, кто побывал в его руках – оправились. И я верю вам, что вы поможете Мак… Ивану.

– Когда нам нужно приехать? – голос Анны Сергеевны всё ещё был сдавленным и грустным, но лучики надежды уже появились в её старых глазах.

– Чем раньше, тем лучше, – ответил он. – Мы примем вашего сына вне очереди.

– Мы приедем с самого утра, – сказала я уверено.

После этого, Илья Алексеевич повёз нейрохирурга домой.

Оставшись вдвоём с Анной Сергеевной, женщина не выдержала и разревелась в голос.

– Господи! Ника, девочка, прости нас, дураков! Мы же загубили нашего мальчика, своими руками загубили!

С тяжёлым сердцем, я обняла её и сказала:

– Главное сейчас то, что мы можем всё исправить. А такой шанс даётся не всегда и не каждому.

* * *

Ника

Знаете, никогда не думала, что буду одновременно всем сердцем и душой любить человека и с такой же силой и страстью его ненавидеть.

Сильные чувства. И противоречивые.

После приступов злости, ярости и всепоглощающей ненависти, когда эти чувства схлынут, я ощущаю внутри зияющую пустоту и невероятную усталость.

Максу провели операцию и даже уже выписали домой.

Валерий Натанович не подвёл нас: после операции он уверенно сказал, что Макс будет ходить.

Но прежде, чем это случится, ему требуется реабилитация, ежедневные тренировки, уход и помощь, потому как после операции Макс надолго стал лежачим.

Память к моему мужу пока так и не вернулась.

Психиатр, что провёл с ним несколько терапий, попросил не давить на него и дать ему время.

– Он всё вспомнит. Просто будьте терпимы.

Но толк от этой терапии был: Макс стал спокойнее, и его заикание стало меньше.

Быть терпимой.

Кажется, это должно быть так просто. Это ведь не чужой мне человек. Макс – мой муж и отец моего малыша. Он – любовь всей моей жизни.

Но…

Видимо жизнь решила проверить меня на прочность.

Трудно оставаться терпимой, когда взрослый мужчина, временно прикованный к постели, начинает вести себя хуже младенца.

Меня удивляли мои негативные чувства, которые я испытывала.

Я знаю, что не разлюблю его. Никогда. И как бы это странно не выглядело, я его люблю, но одновременно ненавижу.

Ненавижу, что оставил меня одну. Ненавижу за то, что забыл меня и наши чувства. Ненавижу за его страдания и боль. Ненавижу, что он так и не принял меня, не позволяет стать ближе к нему и не признаёт меня своей женой, хотя доказательств я привела массу.

Но не только меня он не признаёт, но своих родителей, друзей, коллег, которым стало известно, что Максим Устинов жив.

Макс заявил, что не желает никого знать, слышать и видеть. И что зовут его не Макс, а Иван и его родители – это пожилая чета Веденеевых. Анна Сергеевна и Илья Алексеевич.

Не могу передать словами, что произошло за эти недели. Столько эмоций, чувств, разговоров…

Родители Макса, мои родители, все наши друзья и коллеги: они все будто решили свести меня с ума! Я понимала чувства всех, но я была одна, а их много. И Макс… Он не был готов к такому вниманию, особенно после операции.

Вполне нормально, что он испугался и стал чувствовать себя очень уязвимо.

Мне пришлось встать между Максом и всеми родными и друзьями, как щит, чтобы оградить его от их излишнего внимания, бесконечных вопросов, причитаний и жалостливых взглядов.

Я так устала от бесконечных слёз, разговоров, поздравлений, что мой муж жив и пожеланий, чтобы он скорее поправился, что я с удовольствием сбежала от всего мира в горы, как только Валерий Натанович сказал, что уже можно выписываться.

От меня Максу не удалось избавиться. Я была непоколебима.

По рекомендации докторов в его спальне мы установили специальное оборудование для физических нагрузок.

Макс, конечно, старался и очень хотел скорее встать на ноги, но порой, он вёл себя просто ужасно.

Я понимала, что должна беречь себя, ради новой жизни, что растёт во мне. Но прочувствовав всю гамму эмоций отчуждения и непринятия – я словно воочию увидела ту пропасть, что пролегла между нами.

Даже воскреснув, Макс стал для меня недоступен. Я так и осталась в одиночестве. Но, не смотря на всё это, Макс оставался для меня любимым и незаменимым мужчиной.

Не представляете, сколько раз я собиралась сказать ему, что мне очень страшно, что я чувствую себя совершенно потерянной и одинокой. И все эти чувства я испытываю только из-за него. Он так близко от меня и так далёк.

Но всё это лирика. Рассуждать я могу долго.

Лучше возьму себя в руки, надену на лицо улыбку и в надежде, что возможно сегодняшний день станет другим – особенным и хоть что-то сдвинется с мёртвой точки.

Нет, я не права: с мёртвой точки мы уже сдвинулись в тот самый момент, когда в этот дом я привезла нейрохирурга.

Мы уже проделали длинный путь. Но вот вопрос: сколько ещё нужно сделать и пройти, чтобы Макс поднялся, пошёл и вспомнил меня?

Этот вопрос остаётся пока без ответа.

Ранним утром, когда Анна Сергеевна приготовила на всех завтрак, попросила её, чтобы сегодня я сама весь день провела с Максом.

– Я сама отнесу ему завтрак и помогу с тренировками, – сказала ей.

– Ладно, будь, по-твоему, – улыбнулась она. – Я тогда займусь хозяйством. А то совсем всё запустила. Илье помогу, а то старый, уже не справляется, как прежде, особенно с этими переживаниями и звонками… родителей… ну, ты сама знаешь, о ком я.

– Знаю. Я каждый день с ними общаюсь и рассказываю о состоянии Макса… – вздохнула и посмотрела на Анну Сергеевну.

Она вернула мне понимающий взгляд.

Так мы и общались, называя моего мужа то Макс, то Иван. Точнее, кроме меня в этом доме Максом его никто не звал.

Взяла поднос и направилась в его спальню.

* * *

Ника

– Привет, – улыбнулась, как только вошла в комнату.

Макс уже не спал.

– Пп-привет, Ника, – тихо произнёс он.

Поставила поднос на комод, а сама подошла к кровати.

– Начнём с зарядки? – и продолжаю улыбаться.

Макс посмотрел в мою сторону, и наши взгляды встретились.

Как же я мечтаю, чтобы он смотрел на меня без этого холода. Мечтаю, чтобы в его глазах снова засияла любовь ко мне. Мечта пока остаётся мечтой.

А я до сих пор отчётливо помню то чувство, которое возникало у меня, когда мы только-только начали с ним встречаться.

Я замирала, терялась, тонула в его нежном взгляде и ощущала блаженство, когда он смотрел на меня со страстью, желанием и бесконечной любовью.

То время осталось в прошлом. В моих бесценных воспоминаниях. И кто бы знал, как я хочу вернуть то время назад.

Сейчас, всё изменилось.

Он рядом, он жив, но наша духовная близость… нет, я не верю, что она исчезла. Создавалось ощущение барьера, толстой стены, через которую я не могла пока пробиться.

Сейчас, во взгляде моего Макса читались злость и презрение. И я не понимала, почему он продолжает ненавидеть меня. Ведь если бы не я, он бы так и сидел в своём проклятом кресле и мучился от болей!

Именно в такие моменты, когда обида горьким комом сковывала моё горло и наполняла мои глаза горячими слезами, я начинала ненавидеть его в ответ.

Проглотила горький ком и продолжила улыбаться, словно не заметила его взгляда. Лучше продолжу притворяться, что всё хорошо…

– Пусть мм-мама придёт илл-ли отец. Я не хочу, чтобы тт-ты мне пп-помогала, – его тон был спокойным, голос тихим. Да только взгляд выдавал раздражение и злость.

Взяла себя в руки и с улыбкой ответила:

– Прости, но сегодня помогать тебе буду я. Твои родители заняты хозяйством. Слишком много дел накопилось. Вот встанешь на ноги и поможешь старикам…

Он поджал губы, а потом прорычал:

– Значит, сс-сегодня у мм-меня будет выходной. Ухх-ходи.

– Неужели, ты уже забыл, что не вправе делать передышки? Даже один пропущенный день – это несколько шагов назад. Давай, ты не будешь устраивать сегодня истерику и спокойно позанимаешься на трапеции, хорошо?

Макс закипел от негодования, он со стоном приподнялся на руках и по слогам сказал:

– Ника. Пп-просто уйди.

– Нет. Послушай меня внимательно. Сначала зарядка. Потом я сделаю тебе массаж. Потом помогу надеть корсет и перебраться в кресло. Ты сделаешь все свои дела и потом позавтракаешь. А затем мы будем гулять. Хватит тебе сидеть взаперти. Долго не будем. Потом вернём тебя в кровать. До обеда. А потом всё сначала.

Я постаралась говорить жизнерадостно и даже задорно, чтобы поднять ему настроение.

– А в обед ты можешь позанимать с гантелями. Ты любил спорт, любил заниматься и со штангой и гантелями…

– Тт-ты решила, чтт-то я тт-такой же тупой, как и тт-твои г-гантели? Я хх-хочу, чтобы т-ты…

Во мне что-то взорвалось. Маленькая ядерная бомба, которая разрушает подобно смертоносной лавине или цунами всю выдержку. Сносит к чертям всё терпение. Рано или поздно, это произошло бы. Я всегда считала себя терпеливым человеком. Возможно, я такой и осталась, но сейчас я была беременной, и гормоны творили своё чёрное дело.

Я воинственно сложила руки на груди. На моём лице больше не было улыбки.

– Ты хочешь продолжать ныть, дуть губы, смотреть на меня с ненавистью и прожигать во мне дырку, словно ты дитё малое, но только не позволить мне прикоснуться к тебе и помочь! Ты даже готов перечеркнуть все эти дни тренировок, с которыми тебе помогали эти старики. А ведь они устали! Устали, чёрт тебя возьми! Но нет! Ты готов засунуть в задницу все их старания, но лишь бы я осталась безучастна!

Он раздражённо махнул рукой в сторону двери.

– Да! Я не хочу твоей помощи! Я найму сиделку! Две сиделки! Но только тебя не желаю видеть рядом!

Он не заикался.

Именно в моменты дикой ярости, всё его заикание пропадало.

Но это не норма.

Да и не обратила я особого внимания на этот факт. Меня снова обидели его слова.

– Ну всё, – прошептала я гневно.

Взяла и содрала с него одеяло. Он и глазом не успел моргнуть.

Он буквально задохнулся от неожиданности и густо покраснел.

– Ох… – выдохнула я и перевела виноватый взгляд на его искажённое в гневе лицо. – Почему ты мне ничего не сказал?

Его постель была мокрой.

Увы, но пока Макс не мог подниматься с кровати самостоятельно, без помощи. Но он мог бы кого-нибудь позвать! Почему он этого не сделал?

– Убб-бирайся… – прошептал он, сжимая в кулаках простынь. Из его глаз потекли предательские слёзы.

Я сама едва не зарыдала. Я такая дура.

Макс относился к той категории людей, которые сами всегда охотно и щедро помогают другим людям. Но сам он… Самому ему трудно просить о помощи и уж тем более, принимать её. Так было всегда. Так и остаётся.

– Я твоя жена. И даже в такой неловкий момент я не собираюсь отворачиваться от тебя. Мы давали клятвы, и одна из них гласит: «в болезни и здравии…» Помимо того, что я твоя жена, я ещё и медсестра, если ты забыл. Ничего страшного не произошло. Давай осторожно переберёмся в кресло и поедем в ванную. Обещаю, свои дела ты будешь делать один. Я помогу только помыться. Только если не утопишь меня…

Я глядела в его лицо, которое стало просто каменным. Он спрятал от меня свои эмоции. Но я могла лишь представить, что творилось в его душе, какая там шла борьба и какой стыд он испытывал. Я улыбнулась, когда он посмотрел на меня и вдруг, согласно кивнул.

Что ж, один, очень маленький шаг к сближению сделан.