От света попавшего в глаза башка разрывается на миллион осколков, полосующих мозг, пронзающих все тело адской болью, но я стискиваю зубы и рычу благим матом на того, кто пытается меня уложить обратно в постель.

– Забава!

Я не узнаю свой голос. Это вообще нельзя назвать голосом – хрипящее нечто, раздирающее горло, – только раз за разом повторяю:

– Забава! Забава! Забава!!!

– Лев, потерпи, сейчас станет легче. Забава с Лерой. Она скоро приедет.

Вика. Лера. Забава. В вену вонзается игла, и боль медленно отступает, глохнет, становится тише, а перед глазами исчезает мутная пелена и появляется лицо Вики.

– Лев, как же ты всех перепугал. Сволочь.

– Я тоже рад тебя видеть, Вик. Забава, где Забава?

– Лежи, она с Лерой, поехали в магазин.

– Когда?

– Несколько часов назад. Скоро приедут. Господи, девочка с ума сойдёт.

– Как она?

– Хорошо. Все хорошо. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь, Лев?

– Как после мясорубки, – ухмыляюсь, только тело не слушается, и я никак не могу пошевелить пальцами. Чувствую себя растекшимся по тарелке желе. – Сильно покоцало, Вик?

– Очень. Почти три недели в коме.

– Лайк?

– Ни царапины. Он в здании был, когда рвануло.

– Вик, дай воды. Сдохну.

Губ касается мокрый бинт, но я рычу, что хочу пить, а не облизывать тряпку, и через мгновение делаю крохотный глоток, второй, третий, четвертый… Я глотаю, давлюсь, кашляю, но жажда не уходит. Зато появляется голос. Мой. И покалывание в кончиках пальцев. Оно медленно, словно нехотя, ощупывает подушечки, захватывает фалангу, следующую, потом подбирается к запястьям и уже от них ускоряется, растекаясь по венам по всему телу. И я пробую сесть. Голову тут же ведёт, но Вика даже не пробует меня остановить – подхватывает, чтобы не упал, и ждёт.

– Далеко собрался, Лев?

– Поссать.

– Ты ещё слишком слаб. Давай принесу утку.

– Вик, я в состоянии. Просто помоги.

Путь до туалета отнимает и без того отсутствующие силы, только я упираюсь рогом, переставляя неслушающиеся ноги и цепляясь пальцами за дверной косяк. Если получилось встать, то утка отменяется. Даже если придется первое время мочиться сидя, а потом рычать, чтобы подняться снова. «Сука, давай!!!» Уперевшись ладонями в раковину, долго стою с закрытыми глазами, хватая воздух ртом – в этот раз как-то совсем хреново. Только я должен умыться и привести себя в порядок. Обязан это сделать. Чтобы встретить свою Стервочку на ногах, а не в постели. Чтобы обнять. Черт, как же я хочу ее обнять. И у меня получается нащупать кран, открыть воду и нащупать зубную щётку. Руки, будто чужие. Половина тюбика пасты выдавлена мимо, и я подцепляю её прямо с раковины, тру зубы, стирая поганый привкус переполненного кошачьего лотка. Как-то бы ещё побриться… Я поднимаю глаза на зеркало и не понимаю как такое возможно. Рука тянется к щеке, пальцы натыкаются на гладкую кожу, а взгляд цепляется за болтающуюся на запястье верёвочку с печаткой.

– Вика?

– Да, Лев.

– Кто меня побрил?

– Забава. Каждое утро, если тебе это интересно.

– А печатка откуда?

– Она сегодня повязала.

– Зачем?

– Не знаю, Лев. Одеваться будешь?

– Да. Спортивки, майка и трусы.

– Сейчас приготовлю.

Из ванной я выхожу уже немногим увереннее, но одеться самостоятельно у меня все равно не получается. Вика беззлобно ругается, что мне нужно отлеживаться, а не шарахаться призраком, я рычу в ответ, как всегда, и едва успеваю скомандовать: «Сидеть!» влетевшим в комнату собакам. Оба пса переминаются с лапы на лапу, медленно подбираясь ближе, пока Вика натягивает на меня майку, а потом тюкаются в колени, бурча на своем собачьем.

– Завтра начнем гулять, стонотины, – улыбаюсь я, опустив ладони на их загривки.

– Босс!

– Лис, сукин ты сын!

В комнате становится тесно от ввалившихся гурьбой охранников, только внутри шкрябает от того, что они все здесь: Твиксы, Лайк, Лиховецкий.

– Кто поехал с Забавой?

– Лера.

– Из охраны кто поехал с Забавой? – уже со злостью в голосе спрашиваю я. – Лихой? Кто, блядь, с Забавой?

– Лис… она приказала остаться.

– Вы охренели? Телефон мой где?

Ощущение беды уже не просто шкрябает нутрянку, оно барабанит в висках, и мне хочется кому-нибудь свернуть челюсть, когда в трубке звучит: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.» Второй раз набирать Забаву бессмысленно, я знаю, что снова услышу тоже самое, поэтому ищу в списке контактов Леру и давлю иконку вызова, матеря всех за внезапно проснувшуюся тупость. Отпустили одну…

– Ну же, Лерка, возьми трубку! – умоляю я, слушая короткие гудки. – Лера, блядь, возьми трубку! Как давно они уехали?

– Занято, – Лихой тоже набирает телефон Леры. – Часа четыре назад, может, пять.

– Серёга, ладно они, а ты-то куда смотрел? Куда они могли стартануть?

– Лис, не знаю. Сказали, что по магазинам. Типа шоппинг.

– Шоппинг? Забава и шоппинг? Лера, возьми трубку! С кем ты трещишь!? Вика, звони Лике и Машке.

– Уже.

– Лера! Твою мать! – длинный гудок, я поднимаю руку и в комнате все замирают.

– Елисей!

– Лера, где она?

– Ее куда-то везут. За город. Я следом поехала… – Лерка ревёт в трубку, а у меня обрывается сердце:

– Лихой, стволы, броники, тачки, поднимай всех…

– … четыре внедорожника, она сказала, что сюрприз тебе хочет сделать и перезвонит, но я не поверила и не уехала, а встала за углом…

– … Вика, в сейфе ампула, тащи…

– Нет! Ты сошел с ума! Я тебе здоровому ее не вколю, а сейчас тем более!!!

– … Елисей, что происходит? Что мне делать? – Лера всхлипывает, и я не узнаю свой голос:

– Лера, слушай внимательно. Отпусти их вперёд, так чтобы между вами было три-четыре машины. Сейчас вы в какую сторону едете?

– Нагатинское шоссе.

– Нагатинское, – переадресовываю Лихому, тот показывает пятнадцать минут, и я снова говорю в трубку. – Телефон не выключай, вызов не сбрасывай. Любые повороты говори сразу, мы уже едем. И, Лерка, все будет хорошо. Я сейчас мобильный Серёге передам, только не реви.

– Хорошо…

Лера что-то продолжает говорить, но мне уже не до нее. Я встаю, сгребаю ладонью с тумбочки шприц и, покачиваясь, иду в кабинет, чтобы открыть сейф и достать из него маленькую коробочку с ампулой, в которой перекатывается адский коктейль из стимуляторов, энергетиков и хрен ещё знает чего, способный превратить в берсерка любого человека. Зубров нахимичил эту дрянь ради шутки, в перерывах между запоями, а я ее отобрал на правах хозяина лаборатории и не выкинул, хотя и обещал. И, как оказалось, не зря.

– Лев, даже не проси, – тихо шепчет за спиной Вика. – У тебя сердце не выдержит.

– Вика, мне нужно два часа. Максимум три.

– Елисей, это самоубийство. Подумай о себе хотя бы раз. Я тебя прошу, как врач…

– Вик, я сдохну, если с ней что-то случится. Я не прощу себе, если она не вернётся домой.

– Елисей, я не смогу.

– Мама, пожалуйста. Мне нужно всего три часа. Ты знаешь, что я уже все решил и вколю сам, если придется. Помоги мне вернуть мою девочку домой. Три часа. Я выдержу. Мама, пожалуйста… Три часа.

Я впервые вижу ее слезы. Впервые вижу такой растерянной. И впервые называю мамой. Миронова Виктория Александровна – первоклассный хирург «Третьей клинической», идеальный секретарь и моя мать. Женщина, которую я долго искал. Очень долго. Отец умеет заметать следы, но всегда можно найти тех, кто их найдет, нащупает тонкую ниточку и размотает клубок до конца. Женщина, которая исчезла, подчиняясь приказу одного Лиховецкого, а потом появилась в жизни другого по воле случая. Так и не сказав, что узнала меня сразу. Не признавшись, кто она на самом деле.

– Мама, пожалуйста.

Я вкладываю в ее ладонь шприц с ампулой и прошу:

– Мама, три часа.

Она рвет упаковку, отбрасывает ее под ноги, переламывает запаянный стеклянный носик и набирает из ампулы чуть больше четверти. Дрожащими пальцами нащупывает вену у меня на руке и долго не решается вонзить иглу.

– Пообещай, что вернёшься живой, – шепчет она.

– Обещаю, мама.

Закрыв глаза, выдыхает и давит на поршень, а меня бросает в пот. Сердце гулко ухает в груди, разгоняя по венам выпущенное на свободу взбеленившееся огненное нечто, превращающее мое тело в бурлящее жерло вулкана. Я надсадно дышу, привыкая к тому, что могу проломить стену случайным прикосновением, к своему дыханию, которому под силу сжечь до тла. У меня есть три часа безграничной силы и бессмертия, чтобы найти свою девочку и вернуть ее домой. Что будет дальше не знает никто. Мыши в лаборатории Зуброва умирали, только я не мышь. Я Лев. Лев, у которого нельзя вставать на пути.

– Лайк! Броник, ствол! Мы едем убивать!