По щеке проходится что-то влажное и шершавое. И еще раз, уже с другой стороны. Кто-то тихо скулит, топчется рядом, пихается под бок и осторожно устраивается, выдыхая в ладонь. Но мне все равно. Меня больше нет. Я проваливаюсь обратно в зыбкую темноту, так и не вынырнув из нее до конца. Я не хочу дышать. Мне незачем больше дышать. Мне некем дышать.

– Гуль, Галл, брысь отсюда, паршивцы.

Вика ругается. Что-то холодное опускается на лоб, потом на запястье. Зачем? Я не хочу жить. Не надо меня спасать. Мне больше незачем жить.

– Вика? Как она?

Лиховецкий. Уговорил уехать. Уговорил бросить Елисея одного в палате. «Так надо. Все будет хорошо, Забава.» Хорошо не будет. Ничего уже не будет. Без него меня нет. Он – мое дыхание. Дыхание, которого больше нет.

– Конченный идиот!

Снова Вика. Снова ругается шепотом, словно боится разбудить. Только мне все равно. Я лечу в темную пустоту, растворяясь в ней. Я теперь тоже пустота.

– Бык, только осторожно.

– Не бухти под руку! Лучше дверь подержи.

Твиксы. Меня куда-то несут. Наверное, выкинуть на помойку. Плевать. Все равно.

– Упыри! Какого хрена вы творите?

– Виктория Александровна… так будет лучше… хозяйке будет лучше…

– Мало мне одного идиота, еще вы туда же… Да уйдите оба! Сама сделаю… Сейчас, моя девочка… Спи, моя хорошая… Ш-ш-ш… Гуль, Галл, паршивцы, куда… черт с вами…

Справа снова приваливается что-то тяжелое и горячее, а слева, в ладони, тепло. Убаюкивающее, успокаивающее и такое родное тепло…

Что-то колет кончик моего носа. Так знакомо и нереально одновременно, что я ругаюсь, чтобы от меня, наконец, отстали. Сворачиваюсь под одеялом недокалачиком – Гуль и Галл не дают спрятаться под него с головой полностью, сопят своими носопырками, привалившись спинами к моей спине, – и открываю глаза, чтобы закрыть их и, ущипнув себя до боли, открыть, не веря в реальность увиденного. Всхлипнув, я боюсь сделать вдох, боюсь пошевелиться и спугнуть свое видение – пульсирующую венку на шее. Только пальцы оказываются смелее, а, может, спешат убедиться сами и убедить меня в собственном сумасшествии. В подушечки ударяется раз, потом второй, третий, а я все не верю, боюсь обмануться и тянусь к ней губами, размазывая слезы. Удар, второй, третий – мой, родной…

– Скажи мне, что это ты, – шепчу я.

Только горло хрипит, рвет слова на части, пока пальцы скачут по подбородку, щеке, виску, носу, губам. Теплым, родным, любимым. И венка все бьется и бьется мне в губы, отзывается на шепот, баюкая, вдыхая в вынывающее сердце саму жизнь, притупляя боль, от которой глаза застилают слезы…

– Мой Кабанюшечка… Это же ты… Я знала… Я знала…

Мои пальцы отрывают от губ Елисея, кладут на его грудь, и я растворяюсь в гулких ударах, пробивающих все тело, излечивающих мою разорванную в клочья душу. Бу-бух, бу-бух, бу-бух. Еще не набравшее свою силу, но уже гораздо увереннее.

– Послушай. Это все ты, моя девочка. Слушай, как оно бьется для тебя.

– Виктория Александровна… как? – всхлипываю я.

– Ничего не говори, моя хорошая. Ничего не нужно говорить. Он живой… Главное, что живой… Ты послушай, а я…

Она выпускает мою руку, мягко гладит по плечу и, поцеловав в висок подрагивающими губами, медленно, будто сомнамбула, побрела к дверям, прижимая к груди ладошку.

Я не знаю сколько времени пролежала в постели, не считала сколько раз мне в ладонь ударилось сердце Елисея и сколько раз ответило мое. Я слушала, слушала, слушала и не могла оторваться. Выгнала Твиксов с едой – мне было не до нее, нарычала на Лайка, сунувшегося с подносом в комнату. И только Виктория Александровна уговорила меня сходить перекусить и принять душ, пока она будет менять капельницы и снимать кардиограмму.

С мокрыми волосами я спустилась вниз и поздоровалась с Сергеем Яковлевичем и Лерой. Почему-то она и две других девушки, приходившие в больницу, не вызывали у меня приступов ревности, как Юлиана, хотя и выглядели ни на грамм не хуже, а может даже и лучше. Не знаю, не могу объяснить, но рядом с Лерой я не чувствовала себя какой-то ущербной или, что читалось во взгляде юриста, очередной Рыбкой. Она была другая, теплая что ли. И мне не хотелось ее расстраивать, когда на стол опустились тарелки.

– Я с тобой тоже поем, за компанию, – улыбнулась Лера. – Сережа, давай, поухаживай, – взглядом показала на бокалы и бутылку вина, добавив уже мне, – По чуть-чуть. Надо.

– Хорошо, – кивнула я, опускаясь на стул, и убрала печатку выбившуюся из-под халата. Посмотрела на Лиховецкого, и он кивнул:

– Забава Андреевна, после обязательно поговорим. Приятного аппетита, – наполнил наши бокалы на треть, поставил их рядом с тарелками, а бутылку в центр стола. – Не буду вам мешать. Пойду собак выгуляю. Гуль, Галл!

Ротвейлеры бодро стартанули на выход, бортуя друг друга и замешкавшегося в дверях мужчину, что не могло не улыбнуть.

– Так, сегодня у нас в меню исконно русская и сытная еда под названием «Налетай, пока горячее», – Лера достала из духовки противень с картофельной запеканкой, хитро подмигнула на халат Елисея на мне, добавив, – С Лисом можешь не беспокоиться за пару лишних калорий. Поэтому давай-ка отрежу я тебе кусочек побольше. Давай свою тарелку сюда. Ох, боюсь я, Забава. Умотает этот изверг тебя почем зря, как только на ноги встанет. Как пить дать, не выпустит из кровати неделю, а то и две. Так что давай, лапочка моя, отъедайся заранее. Там тебе не до этого будет.

– А может, это я его умотаю, – улыбнулась я, и девушка звонко рассмеялась:

– Все может быть, ты у нас девочка-загадка, – Лера подняла свой бокал, салютуя, – Ну давай, накатим для аппетита.

– А почему загадка? – поинтересовалась я, делая небольшой глоток и дуя на дымящуюся запеканку.

– Ой, вы посмотрите, люди! – развела она руками, – У нашего лиса лисонька под стать! Сама ничего не говорит, а знать все хочет. Но чует мое сердце, мы с тобой ой как подружимся. И даже не пробуй отказываться, – погрозила мне девушка вилкой. – Я тебе все слабые места Елисея сдам, будешь из него веревки вить.

– А разве они у него есть?

– Не поверишь, есть, – наклонившись над столом, Лера поманила меня к себе и прошептала. – Вот как только узнаю, так тебе первой точно расскажу. Обещаю. Но на то он и лис, что никому ничего про себя не рассказывает.

– А-а-а, так я, значит, поэтому лиса? – прыснула я.

– Лисонька, – поправила девушка. – Давай ешь, остынут калории, а я себе не прощу, если их тебе как раз и не хватит умотать твоего ненасытного.

– Ем, – кивнула и заработала вилкой, усердно дуя на каждый отрезанный кусочек безумно вкусной запеканки.

Сама Лера ела больше для проформы, болтая без умолку. Я то и дело прыскала от смеха, пару раз чуть не подавилась, но девушка будто задалась целью растормошить меня, и это у нее получилось. Не знаю, правду она сказала про подруг или нет, только мне бы очень хотелось, чтобы наше общение не закончилось одним днем. Да что уж там говорить – не было у меня подруг, и что такое поболтать вот так, по-девчачьи, я в принципе не знала. С Пашкой, конечно, тоже можно посекретничать, но это все равно чуточку не то. Я же не буду с ним про лифчики и трусы разговаривать? Не, я-то как раз могу, а ему как будет все это слушать? Юлька ж, если узнает, башку ему отвернет. И мне – за компанию и моральное разложение мужа. А то ведь он у нее такой невинный и неиспорченный. Наивная.

– Эх, жалко Машки с Ликой нет, – вздохнула Лера. – Такой девичник пропускают. Давай ещё подложу?

– Ой, нет, я все. Спасибо, очень вкусно.

– Чай, кофе? Только сразу предупреждаю, если второе, то сама. Я с этими шайтанками не дружу.

– А ты что хочешь?

– Я бы от кофе не отказалась.

– Тогда и я кофе, сейчас сделаю, – спрыгнув со стула, я быстро достала кружки из шкафчика, поставила их под носики кофемашины и спросила, – Какое будешь?

– Как себе делай. Мне без разницы.

– Тогда с корицей, – выбрала соответствующий рецепт в меню и нажала на кнопку «Start». – Надо бы еще шоколадку найти… Ага, нашла! Дюк вчера с крошкой принес – просто бомбический вкус…

– Вчера? – переспросила Лера.

– Да.

– Ох ты ж мое чудо, – вздохнула она. – Позавчера уж тогда. Больше суток выспала.

– Сколько? Правда, сутки? – я развернулась лицом к Лере, и она кивнула. – Очешуеть…

– Наоборот, хорошо. Ты извини нас с Викой. Мы тебе еще в машине снотворного намешали, чтобы… Господи, я говорила Сережке, что тебе нельзя такое видеть, но там же не переспоришь, а потом еще как обычно – не успели все вовремя… ой, не важно, сам тебе объяснять будет, садист чертов. Вика, как сюда приехали, ему мозги все выполоскала, конечно, и я потом еще разочек прошлась… А ты ночью бредить начала и кричала так, что сердце на части рвало, – Лера салфеткой промокнула уголки глаз и несколько раз глубоко вдохнула. – Твиксы тебя к Елисею перенесли, собаки следом бегут, скулят… Все друг на друга шипят змеями… А как рядом тебя положили, так ты сразу уткнулась ему в плечо и успокоилась… – всхлипнув, девушка выпила залпом остатки вина из своего бокала. – Я утром Вику поменяла – она всю ночь дежурила, не отходила, – смотрю на вас и реву… такие… ангелочки… а столько свалилось на ваши головы… ты ещё как кутенок к нему, а он… все, я не реву, не реву я… и ты не реви…

Какое там. Если до заклинания «не реви» ещё хоть как-то обе держались, то после зашмыгали, захлюпали носами и заголосили навзрыд, успокаивая друг друга по очереди. И когда на кухню вошла Виктория Александровна и просто, без слов, обняла нас обеих, как будто мы её родные дочери, меня прорвало окончательно. Я выла у нее на груди, рассказывая то, что так долго варилось внутри меня, то, что можно рассказать только самому близкому человеку, который тебя поймет и пожалеет. Про болючие косички и лодку, про отца и телефонный разговор, а она все гладила мои плечи, прижимая к себе, как маленькую девочку, кутала в своё тепло, шепча что-то ласковое и нежное, давая возможность выговориться и выплакаться. И какая я после этого лиса? Так, кутенок, как сказала Лера. Маленький, обиженный кутенок.

Сергей Яковлевич Лиховецкий. Начальник службы безопасности Кабанюши. Невысокий, в сравнении с Елисеем вообще не вызывающий трепетого страха, что тебя сейчас одним пальцем отправят к праотцам, но мои ёжики пугливо шарахаются спрятаться подальше, на бегу составляя завещания. Я видела его в своей квартире, как на его приказы реагируют охранники. После, в гостях, узнала «домашнюю» сторону. Только никак не могла составить правильное впечатление. Ирма меня пугала, он тоже. Движениями. Такими же обманчиво ленивыми, выверенными, точными и плавными, словно вода огибает камушек, попавший на ее путь. Взглядом, проникающим куда-то под кожу, видящим чуть больше, чем все остальные. Просьбой поговорить не где-нибудь, а на кухне. И вопросом, как ко мне обращаться:

– … Забава, Забава Андреевна или Хозяйка?

Он спрашивает, убирая со стола недопитую бутылку вина, солонку, перечницу. Даже салфетки с зубочистками и те переставил, оставляя поверхность разделяющего нас стола абсолютно пустой.

Странная педантичность или что-то другое?

– Забава, – отвечаю, кутаясь в халат.

Хотя и чувствую, что выбери я Хозяйку, произнесенную с уважением, а не с неприкрытой издевкой в голосе, как у Ирмы, ничего не изменится, и разговор пойдет ровно так же. Лиховецкий просто предлагает наиболее комфортный для меня вариант. Опускается на стул, снимает запонки и выкладывает их перед собой:

– Думаю, вам будет интересно то, что знаю я. Это объяснит многое.

– Хорошо, – киваю я.

Он в Организации уже пятнадцать лет. Начал так же, как Твиксы, с мальчика на побегушках, постепенно поднявшись по карьерной лестнице, если так можно сказать, чуть выше. Дальше ему уже ничего не светит, как и Ирме. При упоминании женщины, я поеживаюсь, а Сергей Яковлевич предлагает кофе. Минутная пауза, кружка не может согреть холодные пальцы, и мне тяжело дается вопрос про резню в девяностых. А ответ убивает своей простотой. Да, было. Но он не застал, а отец Елисея… Возможно. При чем здесь он? Это его печатка, перешедшая к Лисовскому после единственной, почти удачной, попытки перехватить власть. Почему почти удачная? Потому что в Организации не прощают предательства, а один человек, тот, кто владеет печаткой, всегда неприкосновенен. Это аксиома. И только он может передать печатку своему преемнику. Добровольно. Что он и сделал в девяносто седьмом, когда Организация уже была везде и контролировала все. Политика, экономика, бизнес, черный рынок, мафия… Все. Абсолютно все так или иначе подчинялось одному человеку. И это был не президент. Хотя при желании отец Елисея мог им стать. По одному щелчку пальцев. Лиховецкий убирает кружку, скупо улыбаясь, пока я пытаюсь представить и осознать масштаб. Не получается. «А Елисей?» Скорее всего знает, он не говорил ничего. «Хитрый Лис». Смеётся. Только Гордей Степанович решил передать печатку сыну. Чтобы прикрыть. Такие решения не обсуждаются и не оспариваются. Если власть передана добровольно. Это аксиома. Сергей Яковлевич шутит, спрашивает: каково это внезапно оказаться всемогущей? Мне не смешно. Мне страшно. Страшно от того с какой легкостью Елисей отдал печатку мне… Это… «Да, это то, о чем вы подумали, Забава». Я реву, Лиховецкий протягивает платок.

– Зачем так?

– В больнице?

– Да.

Многоходовка, в которой я путаюсь уже с самого начала. Какой-то Зубров, лекарство, «Сибил» Палина, склады, авария, документы в сейфе, найденные уборщицей, новое покушение, имитация смерти, а меня специально отправляют давать показания. И убийственная фраза: «Мне было необходимо спровоцировать того, кто сливал информацию, выйти на заказчика напрямую. Извините, что вам пришлось это увидеть».

– Извините? Извините!? Вот так просто? Извините!? – я ищу глазами чем проломить голову Лиховецкому, но он же, гад предусмотрительный, все заранее убрал подальше и с легкостью уворачивается от моих ногтей, метящих ему в глаза. – Убью! Урод! Скотина! Убью! Убью-у-у-у!!!

Вика, Лера, Твиксы, Лайк… Меня едва оттаскивают от абсолютно спокойного Лиховецкого, только я вырываюсь, выкручиваюсь и все же чиркаю на излете по щеке мужчины, который мог хотя бы предупредить, рассказать, но не стал. Решил, что так будет лучше.

– Если с ним хоть что-нибудь случится, если хоть волосинка упадет… – хриплю я, прожигая взглядом чертова шахматиста.

– Вы меня убьете, – заканчивает за меня он, промокая салфеткой две глубокие царапины. – Я знаю это, Хозяйка.