Виктория Александровна буквально ввалилась в палату белая, как снег. Успокаивающе улыбнулась в ответ на мой немой вопрос, по стеночке доползла до кровати и рухнула на нее, сворачиваясь в клубок.

– Виктория Александровна! – подскочила я, в два прыжка оказалась рядом с женщиной и не на шутку переполошилась, коснувшись холодного, покрытого испариной лба. – Дюк! Бык! Врача позовите!

– Забавная ты девочка, Забава, – выдохнула она, натягивая на себя одеяло. – Не переживай за меня, я сама врач. Это все с непривычки. Сто лет за операционным столом не стояла, а теперь откаты пришли, – оторвала голову от подушки и махнула ладонью в сторону Елисея вбежавшей на мой крик медсестре. – Милочка, проверьте показатели. Девочка волнуется, что что-то не так.

А когда я приоткрыла рот, чтобы сказать истинную причину вызова, сжала мое запястье неожиданно сильными пальцами:

– Я врач, и сама знаю, что со мной происходит. Разбуди, когда придут девочки.

– Но вы…

– Не спорь, – проводила взглядом медсестру, пожавшую плечами на такой бестолковый вызов, и улыбнулась мне. – Со мной не спорь. Я, как золотая рыбка, ещё очень сильно пригожусь тебе. Иди к Елисею. Сейчас ты ему нужна, как воздух, а тратишь свое время на меня, старую глупую женщину. Иди, Забава, – опустила голову и прикрыла глаза. – Девочки придут, разбуди обязательно.

– Хорошо, Виктория Александровна. Разбужу. Может вам что-то принести?

Женщина проваливается в сон так резко и внезапно, что я несколько минут не могу понять, почему она не отвечает на вопрос. И только услышав ее дыхание, спокойное и умиротворённое, поднимаюсь, но вместо того, чтобы вернуться к Елисею, иду в ординаторскую хирургии, беззвучно ругая топающего за спиной Быка. Стучусь, перед тем как войти, и шепотом – на кушетке, отвернувшись к стене, дремлет, похрапывая, врач, – зову:

– Паш? Можешь выйти на минутку?

– Заходи, Путятишна, – отвечает он в полный голос, не обращая никакого внимания на спящего. – Этого после двух пузырей коньяка пушкой не разбудишь. Что-то случилось?

– Паш, там Виктория Александровна…

– В курсе, – кивает, продолжая писать своим ровным, каллиграфическим почерком зубодробительную латынь диагноза или какого-то лекарства, закрывает историю болезни, перекладывает в стопочку справа и берет следующую. – Последствия переутомления на лицо. Вот тебе на заметку, что будет, если долго не оперировать, а потом сразу после работы двадцать часов отстоять у стола. Кофе хочешь?

– Хочу, – киваю я, и Пашка скрывается за ширмой, щелкает кнопкой чайника, продолжая вещать голосом циничного оракула Рыжова:

– И все равно не могу не признать – Миронова лучшая, с кем мне доводилось оперировать. Если бы не вся хреновость ситуации, я бы даже порадовался такому счастью, но, как видишь… Тебе сахара сколько? Одну, две?

– Давай две.

– О-о-о, Путятишну потянуло на сладкое? – хмыкает из-за ширмы, брякая ложкой. – И давно у вас такие закидоны, Забава Андреевна? Или это от ворвавшегося в вашу жизнь чудодества под пошлым названием «секс обыкновенный и необыкновенный»?

– Дурак, – беззлобно фыркаю я. – Как будто не знаешь, что я черный кофе терпеть не перевариваю.

– Да ладно тебе губы дуть. Коньячку капнуть для вкуса?

– Страждущему лучше оставь на опохмел. Обойдусь.

– Как хотите. Было бы предложено, – выходит с двумя кружками и одну протягивает мне, – Прошу, – отпивает из своей, опускаясь на стул, и несколько секунд смотрит в окно. – Так вот о чем это я? Ах да, я бы порадовался, что смог с ней поработать, но не приведи господь никому таких случаев. Ну его нафиг.

– А у тебя тоже так бывает? Ну, откаты эти? – спрашиваю, осторожно пробуя сделать глоток откровенного кипятка.

– С отпуска когда возвращаюсь. Длинного, – широко улыбаясь, скалится он.

Угу. Знаем мы его длинные отпуска. Две недели урвал, считай повезло. Только Пашка не жалуется. Он вообще никогда не жалуется. Хрустит пряником, который по-хорошему высвиснуть в помойное ведро давно стоило, и улыбается, мечтательно прикрыв глаза:

– Эх, сейчас бы на речку, а потом в баньку. С веничком берёзовым.

– Угу, – киваю я. – А потом стопочку колодезной под солененький, хрустящий огурчик?

– Давай, глумись, дразни. Как будто сама бы отказалась?

– Я? От водки, да. От бани, нет.

– Вот и договорились. Считай, что я вас пригласил.

– Хорошо. Мы обязательно приедем.

И от этого приглашения на душе становится спокойнее. Вряд ли Пашка представляет, как важно для меня сейчас услышать такие простые слова от него и именно вскользь. Это не банальная отмазка-успокоение «все будет хорошо». Там ты чувствуешь неуверенность или спрятанную в трёх словах фальш, а здесь… Я знаю, что Пашка приглашает в баню нас двоих. И меня, и Елисея. Он обязательно потащит моего Кабанюшу париться, уломает на свою классическую послебанную колодезную под огурчик, а потом, под разговор, они уконтрапупят бутылку на двоих, пока мы с Юлькой будем подкладывать им в тарелки чего-нибудь пожирнее, чтобы не получить двух поросят. А потом тетя Маня отправит всех спать и нам выделят пахнущий смолянистым деревом чердак. Потому что Елисей проломит своим весом кровати на первом этаже. Я улыбаюсь, представляя эту картинку, она так явственно стоит у меня перед глазами, что киваю и снова повторяю уже констатируя:

– Мы обязательно приедем, Паш.

На обратном пути мы с Борей отходим к стене, пропуская двух санитарок с тележками, нагруженными мешками, от которых пахнет больничной прачечной, и потом спускаемся по лестнице в реанимацию. Я иду по коридору, практически не замечая ничего вокруг, но затылок начинает покалывать от чьего-то пристального взгляда, а на шее плотно кучкуются пугливые мурашки. Обернувшись, замечаю женскую фигуру, стоящую в единственном неосвещенном закутке, и без капли сомнений в голове проносится имя. Ирма. Я узнаю ее, ещё не рассмотрев силуэт и лицо, а она делает шаг, останавливаясь на границе света и тьмы, усиливая и без того пугающий эффект. «Телохранитель отца,» – слова Елисея мне сейчас кажутся не совсем точными. Скорее всего, телохранитель – ее вторая специальность, а первая тоже связана с телами, только отличается от первой кардинально.

– Боря погуляй минутку, – бросает Ирма с едва заметным акцентом, по которому сложно сказать откуда именно она приехала, но еще можно понять, что здесь живёт давно и успела обрусеть.

На ней похожая шляпка с вуалью, похожий костюм, как в тот самый день, когда мы с Елисеем ждали, как оказалось, ее. Я отмечаю это на подсознании, боязливо делая шаги к пугающей меня одним своим присутствием женщине.

– Девочка, послушай бесплатный совет. Не всегда обладание чем-то даёт право этим пользоваться.

– Не понимаю о чем вы, – едва ворочая языком, лепечу ей в ответ, прекрасно понимая куда она клонит. Но я не отдам печатку никому кроме Елисея. Даже ей.

– Глупая и наивная, – смеётся Ирма, небрежным движением руки поправляет свою шляпку и уже через мгновение в мое горло упирается кончик ножа. – Если я захочу забрать то, что тебе не принадлежит, ты меня не остановишь. И никто не остановит, – она щелкает длинными пальцами, смотря мне в глаза, и я вздрагиваю, что вызывает только кривую ухмылку на тонких губах. – Боишься. Правильно делаешь, девочка. Страх для тебя – лучшее лекарство от глупых, необдуманных поступков, а ты, Боря, убери свою пукалку. Не строй иллюзий. Я перережу девчонке горло и всажу пулю в твой лоб раньше, чем ты догадаешься почему жмёшь на курок, а выстрела нет.

– Забава Андреевна? Черт, простите, хозяйка, я выстрелю, если вы прикажете. Только… пуля вас заденет, – Бык щелкает предохранителем, и у меня по спине сбегает вниз липкий, холодный пот, а взгляд трусливо опускается.

– Хозяйка? – бровь Ирмы приподнимается в надменном, наигранном удивлении, а улыбка на губах превращается в оскал хищницы. – Не рано ли ты примерила на себя роль хозяйки чужого дома, девочка? Знаешь ли, в чей дом вошла, чтобы требовать чести называться хозяйкой?

– Хозяйка? – голос за спиной ждёт, почти требует ответа, но я осторожно мотаю головой, чувствуя как кончик ножа неотрывно повторяет мое движение.

– Боря, опусти пистолет, она мне ничего не сделает, – вот только голос предательски срывается, а Ирма медленно приближает свое лицо к моему, почти касаясь вуалью кончика носа:

– И почему же ты так в этом уверена, глупая девчонка?

– Кулон, – выдыхаю я и, протолкнув застывший комок в горле, изображаю жалкую ответную улыбку. – Ты мне ничего не сможешь сделать, Ирма. А если и сделаешь, то тебе не жить. Боря, позвони Лайку, скажи, что Ирма угрожает мне и я приказываю ее убить, как убьют любого, кто угрожает обладателю печатки, – подняв вверх дрожащую ладонь, припечатываю, – Давай, Ирма. Это ведь ты привезла Елисею печатку и подставила его. Ты подвергла опасности жизнь Елисея.

Я откровенно блефую, выдавая желаемое за действительное, но в глубине глаз Ирмы вспыхивает шок. Именно шок, а не удивление или насмешка над моей ошибкой. Она шокирована тем, что я знаю, но не может понять откуда. А если мне все рассказал Елисей, то сейчас ее нож ласкает кожу человеку, которому доверяет сын ее хозяина. Но чего не занимать Ирме, так контроля над собой и своими эмоциями. Секундная искра гаснет, заволакиваемая непрошибаемой ледяной холодностью и отрешенностью. Только мне хватает этой подаренной секунды. Я уверена, что она привезла тот узкий конверт, потому что видела своими глазами. А в нем лежало оно – проклятое кольцо. Она! И я сама удивляюсь, когда из моего горла вырывается клокочущее яростью:

– Ты…

Ирма едва успевает убрать нож, когда я делаю резкий шаг в сторону, и на его кончике остаётся алеть крохотная капелька, от вида которой мой голос наливается ненавистью и силой:

– Кто тебя прислал? Отвечай!

– Нет, – с усмешкой на лице Ирма прячет нож в рукаве, смахнув мою кровь белоснежным платком. – Девочка, ты ещё не поняла в какую игру решила сыграть. Но все же дам тебе совет, эта ноша – ее взгляд безошибочно находит перстень на моем пальце, – тебя сломает раньше, чем ты успеешь пискнуть. Верни ее тому, кто знает правила игры. Только не ошибись с выбором.

Развернувшись она бесшумной походкой пошла по коридору, а я никак не могла заставить себя дышать. Ёжики ушастые, хоть вы скажите мне во что я вляпалась? Только ушастики забились куда-то так глубоко-глубоко, что мне при всем желании было не расслышать трусливого шуршания их иголок.

Я честно попыталась сохранить каменное лицо, но стоило только переступить порог отделения реанимации и отсечься дверью от общего коридора, мои ноги припустили в сторону палаты с такой скоростью, что Бык едва успевал топать следом. Влетев в палату, я захлопнула дверь, прижимаясь лбом к потрескавшейся краске, и нервно рассмеялась. Вот уж труханула, так труханула. Хуже бассейна, будь он неладен.

– Кому-то надо бессмертия поискать, – хихикнула я, смотря на свои трясущиеся пальцы.

– Извините?

– Это я себе, – ответила я, повернулась и завопила, как резаная, не ожидая увидеть в палате ни одной живой души кроме Елисея и, спящей до моего визга, Виктории. – Вы кто? – на ультразвуке провопила я и вместо ответа получила в лоб дверью.

Ну что ж вы за люди-то такие, а? Мыча благим матом на трех гоблинов-переростков, ввалившихся с оружием на изготовку, тех самых, которые за всегда готовы крошить, убивать и с ноги открывать двери, я отвесила смачный пендаль Лайку – он, Штирлиц, без вины виноватый, меня приласкал, отвесила оплеуху Быку и отобрала пистолет у Дюка, чтобы приложить к, назревающей вырасти до размеров ананаса, шишке. А когда следом в палату влетела переполошенная медсестричка и грохнулась в обморок при виде меня со оружием в руках, я только тихонечко констатировала:

– Писец обыкновенный. Прошу любить и жаловать.

Виктория негромко рассмеялась, неуверенно поднимаясь с постели на ноги, следом прыснула я, а там уже и трое гоблинов подхватили. Лишь девушки, стоящие у объемной сумки смотрели на нас, ржущих, и никак не могли понять причины для веселья.

– Забава, это Лера, Маша и Лика. Девочки, Забава, – представила нас Миронова, подошла ко мне и опустив ладони на плечи мягко подтолкнула вперёд. – Присаживайся, тебе нужно поесть. Девочки.

– Да-да-да, – засуетились они, вытаскивая из сумки термосы, баночки, контейнеры, завёрнутые в полотенца.

Боря с Денисом организовали подобие стола из двух тумбочек, сдвинутых друг к другу, пока Виктория с Лайком приводили в чувство медсестру. Я не слышала, что именно они ей говорили, но по удивленному и внезапно понимающему взгляду, почувствовала, что девушка, в принципе, претензий не имеет, а если и имеет, то минимальные. Мне было не до нее. Ощутив запах домашней еды, мой рот наполнился слюной, а в желудке жалобно засосало. Супчик, картошечка, котлетки, салатик… Только сейчас, увидев еду, я вспомнила, что в последний раз ела черт пойми когда и до ужаса хочу есть. Все эти больничные пирожки и бурда под громким названием кофе, которые в меня впихивали чуть ли не силой, лишь гасили голод, но не насыщали.

– Давай, покушай, моя хорошая, – осторожно произнесла одна из девушек, положив на салфетку ложку, – Тебе нельзя не есть. Мальчики, вы тоже садитесь пока все горячее.

Она отошла, присела на край кровати, а я со слезами на глазах смотрела на наваристый борщ, подернувшийся тонкой жирной пленочкой, и не могла выдавить из себя ни слова. Лайк, Дюк и Бык молча топтались рядом, и если бы не Виктория, силой усадившая меня на стул и вложившая в руку ложку, то мы так бы и стояли. Я – в накатившем ступоре, а ребята, не решаясь сесть первыми.

– Ешь, иначе расскажу Елисею, что пришлось кормить тебя, как маленькую, с ложечки. Лайк, тебя тоже касается. Командуй.

Я откусила краешек подсунутого хлеба, подчерпнула ложкой борща и, всхлипнув, отправила его в рот. Потом ещё одну и ещё, и ещё. Казалось, я не ела целую вечность и суп не успевает даже коснуться стенок желудка, всасываясь во рту до последней капли. Пюре, паровые котлеты, салат… В мою тарелку, не стесняясь, подкладывали все и всего понемногу, заботливо подсовывали в руку то кусок хлеба, то пирожок, а я ела, ела, ела, едва успевая прожевывать. Чай с шиповником, сладкий и терпкий.

– Спасибо большущее, – произнесла я, виновато откладывая на салфетку недоеденную половинку пирожка с мясом. – Я больше не могу. Правда. И извините, что так получилось.

– Господи, даже не думай! – отмахнулась одна из девушек, вроде Лера, – На тебя и так столько всего…

На нее тут же зашикали со всех сторон, чтобы не сказала чего-нибудь лишнего, только я посмотрела на Елисея и уверенно, до последней буквы каждого своего слова, произнесла:

– Я хочу найти того, кто это с ним сделал, и наказать.

Мой голос прозвучал настолько пугающе, что тихое попискивание кардиографа в тишине палаты стало похоже на обратный отсчёт взведенной в боевой режим бомбы.

– Я убью его.