Майор Балтус нервничал. Откинувшись на спинку стула, с заметным усилием сдерживал бурлившее раздражение, поминутно отвлекался, вспыхивая в споре с воображаемым собеседником под действием приходящих на ум новых, еще более убедительных доводов, выстукивал нервную дробь на крышке стола. Оправдались его худшие предположения: батальону предстояла отправка с неукомплектованным штатом командиров рот.
Чехарда с командирами рот, отсутствие командиров взводов вызывали у него возражения с самого начала, и он неоднократно высказывал свое несогласие в соответствующих инстанциях, доказывал, что неразбериха с кадрами офицеров усложняет и без того непростую обстановку в батальоне. Но его неизменно уверяли, что волноваться не стоит, со временем все образуется и штатное расписание будет заполнено.
Но вопреки заверениям поступивший приказ на отправку уведомлял, что прибытие командиров рот в батальон следует ожидать по пути его следования на фронт, а на должности командиров взводов предписывалось срочным порядком назначить лиц из числа самих штрафников. Абсурдность действий, вынуждавших его делать впопыхах то, что требовало обстоятельности и продуманности, представлялась Балтусу недопустимой несуразностью и служила поводом его неутихающего раздражения.
Кроме него, в кабинете за массивным столом, заваленным папками с личными делами штрафников, находился еще один человек – начальник особого отдела Давыдов, приглашенный комбатом для обсуждения и утверждения кандидатур на должности командиров взводов. Задачей Давыдова было предлагать людей, сообщать необходимые анкетные данные и свои короткие обоснования, а Балтус, исходя из изложенного, либо соглашался: «В приказ!» – либо просил уточнить какие-то детали.
Кончив говорить и видя, что комбат в очередной раз погрузился в свои размышления, Давыдов исподволь наблюдал за ним, не мешая и не обнаруживая нетерпения.
– Все? – вернувшись к разговору с ним, спросил Балтус.
– С первым все.
– Пошли дальше.
– Командиром второго взвода второй роты рекомендую Колычева. – Давыдов потянулся к стопке папок, отыскал нужную и, открыв, стал читать: – Колычев Павел Константинович, год рождения одна тысяча девятьсот восемнадцатый, гвардии капитан. На фронте с первого дня. Был награжден орденом Красного Знамени и медалью «За отвагу». Два внеочередных присвоения воинского звания. Последнее получил, уже находясь в госпитале. Был членом ВКП(б) с июля 1941 года.
– Что у него? – прервав начальника особого отдела, быстро спросил Балтус. Спросил больше по привычке, от желания скорее покончить с этим вопросом, потому что кандидатура сомнений у него не вызывала.
Давыдов помедлил с ответом:
– Групповая драка с применением оружия на почве ревности.
Балтус поджал губы, брезгливо поморщился.
– Н-да!.. Ну а личные ваши впечатления?
– Самые благоприятные, – подтверждая вздохом сожаления столь досадное несоответствие, продолжал Давыдов. – Характера независимого, бескомпромиссного. Решителен. В роте создал вокруг себя здоровое ядро, пользуется авторитетом. Люди за ним тянутся. Ну и фронтовая аттестация соответствующая. С этих точек зрения вполне надежен. Пожалуй, излишне горяч, в том смысле, что может действовать напролом, не взвесив предварительно последствий…
– Это не он там с ворьем расправлялся?
– Он. О драке, кстати, умолчал.
– Колычев, Колычев? – Балтус напряг память, помял подбородок, пытаясь представить облик того, о ком шла речь: – Среднего роста, плотный, темноволосый. Глаза и лоб умные. Особенно лоб – высокий, крупно лепленный. Хрящеватый, слегка раздвоенный на кончике нос…
– Выглядит значительно старше своих лет, – подхватывая, закончил Давыдов.
Балтус задумался, поддавшись влиянию странного, влекущего ощущения. Теперь, когда он вспомнил и отчетливо представил облик человека, который при встречах всегда виновато отводил глаза, в нем вдруг ожил и заговорил, поднявшись из глубин подсознания, необъяснимый, но настойчивый и давно зародившийся интерес к нему. Так бывало, когда в поле зрения попадали неординарные, своеобразные личности и у него проявлялось обостренное чутье на взаимную предрасположенность, предопределенность будущих отношений, которые неизбежно поведут к тому, что судьбы этих людей станут ему небезразличны и он примет в них деятельное участие. Подсознание в таких случаях его не обманывало.
– Что-то у него не того… – вслух с сомнением произнес Балтус, приглашая Давыдова разделить или оспорить возникшее предположение. – Год на фронте, два повышения в звании, награды… Налицо все качества неглупого, далекого от неуравновешенности человека, если не сказать больше. И вдруг – мелодрама! А, Петр Андреевич? Что-то плохо совмещается, не находишь?
– Признаться, и у меня на этот счет были сомнения. Люди склада Колычева менее всего подвержены неразумной злобе. Он скорее из тех, кто из гордости и ложного сострадания возьмет на себя часть чужого груза. По принципу: пусть лучше мне будет хуже. Но… – Давыдов развел руками, – пути господни, говорят, неисповедимы. Откровенно говоря, жаль парня: боевой толковый офицер, а так переломал себе жизнь из-за какой-то нестоящей девки. Ведь если даже повезет уйти из штрафного, все равно с таким клеймом в армии потом не оставят.
Балтус в знак согласия раздумчиво покивал головой.
– Надо бы мне с ним познакомиться поближе… Однако, Петр Андреевич, отвлеклись мы с вами. Кто там следующий?
До станции добрались вместе с опускающимися сумерками. Издали разглядели в тупике состав теплушек с вкрапленным в середину пассажирским вагоном.
Пока месили проселочную грязь – разогрелись, взмокли. От шинелей валил пар. Пульман же дохнул ледником.
– Бр-р! – зябко поежился неприхотливый Костя Баев. – Видать, с севера в нашем купированном холод везли.
– Не боись, братва! – подбодрил усмешливый возглас Кускова. – Глянь, сколько дров и соломы на платформе навалено. Налетай!
Проявив завидную расторопность, стали устанавливать железные печурки, таскать дрова и солому, заделывать щели в стенах вагона. Вскоре под руками мастерового Сикирина затрепетал чахлый и чадный, но приветный огонек коптюхи. Баев, Муратов и Дроздов разожгли печурки. Стало веселее. Замерцали робкие огоньки и в соседних теплушках.
Сложнее обстояло дело с размещением. Нары хоть и двухъярусные, но вместить роту численностью в сто двадцать с лишним человек, конечно, не могли. Пришлось некоторым, к большому неудовольствию, располагаться на полу. Заняли весь проход, ногой ступить негде стало.
Понемногу разобрались, перестали ворчать и выяснять отношения. Совсем было уж настроились на обычный предсонный треп, когда в проеме двери возникло несколько человеческих теней. По нарам метнулся тонкий луч карманного фонарика.
– Колычев! – окликнула одна из теней голосом комбата.
Павел торопливо выбрался в проход, вытянулся по стойке «смирно»: «Я!»
Луч света уперся ему в лицо.
– Будете исполнять обязанности командира второго взвода. Старшим в вагоне – тоже вы. Назначьте дневальных, печи топить всю ночь. Следить за порядком! Утром явитесь за приказом к начальнику штаба. Ясно?
– Так точно, гражданин майор!
– Выполняйте!
Комбат с сопровождающими лицами проследовал к соседнему вагону, а Павел, ошеломленный, все стоял посреди прохода и не смел, отказывался верить своему негаданному назначению. Старшим в вагоне – куда ни шло. Это понятно. У комбата безвыходное положение: должен же кто-то за порядок в пути следования отвечать. Но командир взвода?! Мысли путались.
Штрафники, не меньше его пораженные крутым поворотом событий, ждали дальнейшего. Уняв волнение, Павел громко вызвал:
– Добровольцы дневалить есть?
– Я!.. Я!.. – разом отозвались Сикирин и Баев.
– Мы! – Дроздов за двоих с Муратовым.
– И я тоже, – пробурчал Салов.
– Отлично! Приступайте к обязанностям!
Задвинули дверь, закопошились. Проследив за исполнением, Павел протиснулся на свое место между Махтуровым и Бачунским. Он окончательно успокоился, посчитав свое производство во взводные временным. Комбат ведь сказал «будете исполнять» – пока, значит. По прибытии на место пришлют лейтенанта, и делу конец.
Махтуров отмолчался, а Бачунский не утерпел.
– Ну и как теперь величать себя прикажешь – гражданином взводным или Павлом по старой памяти? – осведомился он.
– Да брось ты! Какой там, к черту, гражданин взводный – калиф на час! – отмахнулся Павел.
– Ну-ну! – притворно посочувствовал Бачунский. – Выходит, и для штрафбата верно: дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут…
– Яковенко! Слышь, соловей днепровский, спел бы что для души, а? – попросил чей-то голос.
– Какой петь – дыхнуть нельзя! – возмутился другой. Но на него зацыкали, зашипели.
– Вань, будь другом, уважь общество!
– Украинскую, Вань, про черные очи!
Приподнялись на нарах, потеснились, создавая простор вокруг певца. Уступая настойчивым просьбам, Яковенко было запел, но вскоре расстроенно смолк, оборвав песню на полуслове: получалось чересчур уныло и безысходно.
Точила Яковенко неотступно черная хмарь. И виной тому была тоскливая боль по семье, которая находилась в оккупации и о судьбе которой известий не имелось. Непередаваемо подавленным и одиноким он выглядел, когда в роту приходил письмоносец. А сегодня в особенности. И сколько ни упрашивали потом – петь Иван отказался наотрез. Да и настроение у остальных тоже переменилось. Лишь Туманова это мало затронуло.
– Слышь, Андрей, как думаешь, смогет наш Ванюшка за Утесова спеть или не смогет? – допытывался он у Кускова.
– А че не сможет? Запросто! – уверял Кусков. – Талант у него. Если захочет, и Козловскому не уступит…
Повинуясь безотчетному желанию, Павел поднялся, осторожно спустился в проход и, переступая через дремавших солдат, пробрался к печурке, около которой о чем-то мирно беседовали Сикирин и Салов. Походя обратил внимание на подсвеченное отблесками огня лицо Карзубого, который, прикрыв веки, наблюдал за Яффой, занятым склейкой самодельных карт.
Выбрав поленце потолще, присел к открытой топке. Салов предупредительно, но без угодливости протянул неизменную пачку «Красной звезды». Помедлив, Павел взял папиросу. Цыган несмело, с оглядками, но верно пробирался к тому новому, манящему и тревожному, что мерещилось впереди его мятущейся душе. Почти совсем отошел от компании блатняков, стал держаться ближе к Сикирину, находя в нем молчаливое понимание и одобрение. Глядя на Сикирина, даже умываться по утрам приучился, хотя раньше и полотенца в руки не брал. Все эти перемены не ускользнули от пристрастного внимания, с которым следил за ним Павел.
– Ложился бы отдыхать, Константиныч, управимся, чай… – по-свойски заметил Сикирин. Он считал для себя более удобным обращаться к Павлу, величая его одним отчеством.
– Успею еще бока отлежать.
Салов прозрачно хмыкнул.
– Боится он, – снисходительно пояснил Сикирину, – вдруг все заснут, а я тебя по башке поленом – в дверь да под откос. Думаешь, он поверил, что я дневалить по охоте вызвался? Данила не малахольный – понимает! А и молодец у нас гражданин взводный – умный! – щурясь в упор на Павла, откровенно насмехался цыган.
Яффа, прислушивавшийся к его словам, вдруг отложил недоклеенные карты, утер рукавом сбегавшую по подбородку слюну, ощерился:
– Ты че светишься, морда лошадиная?! В придурки лагерные подался? Смотри, допрыгаешься – замочим, и пикнуть не успеешь!
На Салова угроза Яффы не подействовала, он даже головы в его сторону не повернул, а Сикирин неожиданно вскипел.
– Перестань каркать, гадина клятая! Кончилось ваше царствие людей жизни лишать, как бы своей не лишился! – Плюнув в сердцах на железный печной бок, он указал пальцем на зашипевшее место. – Из тебя такой же пшик может получиться.
– Заткнись, дешевка! – Тело уголовника напряглось, готовое к броску, глаза злобно заблестели. Потянувшись к куче дров, он выхватил увесистую суковатую палку.
Но в руке Сикирина в тот же миг появилась раскаленная кочерга.
– Не сметь! – решительно и властно гаркнул Павел, вскакивая и становясь на пути Яффы. – Рядовой Василевич! Предупреждаю, скрывать не стану – будешь наказан по всей строгости дисциплинарного порядка.
– А пошел ты… начальничек! Боюсь я твоей гауптвахты! И тебя тоже! Расхрипатился!..
– Я командир взвода и старший вагона, мой приказ – для тебя закон. Что скажу – то и сделаешь!
– А мне все равно, кто ты есть. Плевать я хотел на твои указки. Своим вон указывай, чтоб не совались куда не надо. А к блатнякам не лезь. – Огрызаясь, Яффа, однако, сдавал назад, поближе к Карзубому, и там присел.
Взбешенный наглостью уголовника, Павел задохнулся, ущемленный вдобавок еще и сознанием того, что, дав увлечь себя сварой, лишь выказал свою слабость, держался совсем не по-командирски. Не утешала и поддержка голосов, заворчавших со всех сторон на Яффу. Досадуя, вернулся к огню, успев заметить, что все уголовники неподалеку от двери расположились и не особенно склочничали, как обычно, за лучшие места на нарах. Случайно ли цыган паясничал?..
Шло время. И снова, как в ночь прибытия на станцию, мыкался по путям трудяга маневровый, звучали рожки стрелочников, перекликались голоса. Наконец состав дернулся и, набирая ход, простучал по стрелкам.
Поехали.