Батальон выходит в тыл.
Вновь узкая лесная дорога. Могучие сосны и ели справа и слева. День хоть и серенький, без солнца, но мягкий, теплый. Солдаты идут вольно. Накормленным и отдохнувшим, дорога в тыл им в охотку.
Вскоре после выступления из Маленичей встретились на противоходе с пехотным полком, направлявшимся под Никольское. Полк двигался колоннами побатальонно на смену штрафникам. Фронтовой полк после переформировки: большинство солдат в необмятых в носке шинелях, тощенькие вещмешки за плечами. Все в касках, надвинутых на ушанки. Лица молодые. Новобранцы.
Идут с полной боевой выкладкой. Обвешаны автоматами, дисками, брезентовыми подсумками. И, видно, не издалека. Не успели примориться. Завязывают оживленный обмен репликами со штрафниками. Слышать о них слышали, а видеть не приходилось. Знают, что штрафников в самое пекло бросают и сами туда идут. Тревожатся.
— Эй, славяне, как там? — Худенькое птичье лицо под каской обращено к напарнику пулеметчика Литовченко, большому охотнику до зубоскальства.
— Каком кверху! — с готовностью отзывается тот. — А чего мамино молоко на губах не отер, воин, мать твою в душу?!
— Плохая примета, бякиш-мякиш, — ворчит Имашев. — Людям хорошего желать надо, плохое слово нельзя.
— Перебьются! Дорогу им пробили, чего еще надо? — отмахивается балагур. — Анекдот в тему, мужики. Вася Теркин возвращается на передовую…
К месту расположения батальона, отмеченного на картах как лесоповальный пункт и лесозавод, добрались во второй половине дня. Глухая лесная глубинка, обойденная войной, боев здесь не было. И до штрафников, судя по количеству землянок и укрытий для автомобильной и тракторной техники, стоял полк тяжелой артиллерии.
Теперь здесь было пусто. О прежних обитателях напоминала только прибитая к сосне стрела — указатель «Хозяйство Щелинцева».
Землянки, конечно, по бытовому обустройству далеки от немецких блиндажей. Мелкие, неказистые, полы и стены земляные. В той, которую определил себе под постой Колычев, из удобств — топчан и стол, грубо сколоченные из неструганых досок
Закончив размещение взводов, Павел направился в штаб. Сдал Боровицкому представления на штрафников и ставшую ненужной топографическую карту. Взамен получил план проведения занятий, затасканные книжки уставов БУП, ИУП и караульной службы, являющиеся как бы пропуском к перерыву между боями. Собрался уходить, как его окликнул пожилой старшина — писарь, окончивший печатать на машинке очередной лист бумаги.
— Медаль «За отвагу» вам полагается, товарищ старшина. Вот взгляните, — он протянул ему стопку наградных листов. — Сегодня и отправим. Комбат приказал не задерживать.
Перебирать наградные листы Павел не стал, взял в руки общий список награжденных, написанный рукой Балтуса. Штрафников в нем не было, только лица постоянного состава. Открывался список фамилиями командиров, представленных к награждению орденом Красного Знамени.
Капитан Корниенко, капитан Сачков (посмертно), капитан Трухнин, старшина медслужбы Мамазиева.
«Не обошел, значит, комбат заслуженной наградой отважного санинструктора», — с теплым проникновенным чувством отметил про себя Павел.
Орденом Отечественной войны первой степени — капитан Харин.
Орденом Красной Звезды — капитан Упит, старший лейтенант Заброда, младшие командиры Балаевич, Кавды, Ухов, рядовой Туманов…
Не зря, выходит, Витек домой матери об ордене писал. Получит орден. Ранение у него легкое, глядишь, дней через десять и в батальон вернется.
Первым номером представленных к награждению медалью «За отвагу» значился старшина Колычев. Все еще старшина.
Сдавая Боровицкому представления на двенадцать штрафников, втайне надеялся, что комбат присовокупит к списку еще одну фамилию — его, Колычева. Ведь комбат обещал, что если он останется жив, после первого же боя представит к освобождению из батальона и восстановлению в звании. Утешился мыслью, что медаль будет получать уже не старшина, а капитан Колычев. Сознание при этом царапнуло: «Чертова дюжина!»
Всего в списке награжденных — 42 человека. Но все, кроме Колычева, не штрафники. Для штрафников главная награда — чистые документы, реабилитация. Хотя по положению можно и их представлять к орденам и медалям. Тем более что среди них найдется немало таких, кто наград заслуживает.
Перед глазами возник Глеб Курбатов, погибший на Курской дуге. Как он кричал в последнем для себя бою, лежа за пулеметом и отказываясь отходить: «Курбатов свое отбегал в сорок втором! Здесь подыхать буду, а не побегу!» Он точно ордена достоин. Да разве он один? Взять того же Махтурова. Или уголовника Краева — Ростовского. Разве не достойны? Хотя бы по медали «За отвагу»?
Сотни их, таких, что полегли или ушли из батальона безвестными, не отмеченными по праву заслуженными боевыми наградами.
Вознамерился было зайти к Балтусу, переговорить с глазу на глаз о деле Сачкова. Что делать, если истинного убийцу установить не удастся. Идти на поводу у особого отдела? Или, может быть, комбат вмешается, найдет более приемлемое решение? Но не решился.
Разумнее сначала заиметь какой-то результат.
На другое утро проснулся необычно поздно. И не сам по себе — от сварливой перебранки, доносившейся в землянку извне.
— Я тебе, бякиш-мякиш, что говорю? Спит ротный, и топай отсюда. Потом придешь, когда встанет.
— А я тебе, чурка, Солидол косоглазый, буди, говорю! Не то в лобешник сейчас закатаю — одни уши останутся.
— Сам ты тупорылый. Блатняга! Не отцепишься — автомат возьму. Ответишь за чурку.
— Пусти говорю!
— Не велено никого, кроме взводных, пускать!
— Я и есть от взводного. Меня взводный послал!
— Кто там, Имашев? — Вскинувшись на топчане,
Павел поспешно натягивал на себя гимнастерку. Надо же — проспал. — Пропусти!
— Так что, гражданин ротный, командир взвода велел передать, что из нашего взвода трое ночью исчезли. Оторвались.
Штрафник незнакомый, даже лица припомнить не мог.
— С какого взвода? Кто тебя послал?
— Огарев прислал. С концами ушли и на утреннюю поверку не явились.
— Взводный где?
— По чужим землянкам ищет. Может, водяру где нашли и бухают. А так — куда деться? Некуда вроде.
Серьезное ЧП в роте, а Колычев рад. Нашлись кровники Сачкова. Почуяли запах жареного, ударились в бега.
Наспех сполоснув лицо, заспешил в третий взвод. Огарев вернулся не скоро. Один.
— Нет их нигде, ротный. Все землянки в округе излазил — пусто. Во взводе охраны был, там как раз ночное оцепление возвратилось. Никто их ночью не видел. Говорят, никак мимо их постов проскользнуть не могли. Как сквозь землю провалились.
У Павла последние сомнения отпали. Раз до сих пор во взвод не вернулись — дезертировали.
— Вот и ответ на вопрос, кто Сачкова убил. Все сходится. Третий взвод, и труп около него тоже из третьего. Кто ушел?
Огарев снял шапку, отер ею взмокший лоб.
— Окруженцы, из брянских. Один даже в партизанах был. Сачкова никаким боком не касались, — он в недоумении развел руками.
— Значит, касались. По формальным признакам о людях судим, потому и не знаем.
— Если только в карты его уркам проиграли… — предположил Огарев.
— В карты? — Самому Колычеву такая мысль в голову не приходила. — Не исключено. Имашев говорил, что Кныш опять там бурную деятельность развил.
— Опять Кныш? Везде успевает.
— Прекратить все игры! На губу гада отправлю.
В запальчивости Павел не замечал, что предъявляет требование Огареву, хотя Кныш был солдатом первого взвода и являлся подчиненным Махтурова.
Но как бы то ни было, следовало немедленно докладывать о происшествии комбату.
— Действуйте с Махтуровым по дневному распорядку, я — в штаб.
Кстати или некстати, но в кабинете Балтус был не один — вместе с оперуполномоченным Андриановым. Чаевничали.
Балтус выслушал доклад Колычева бесстрастно. По губам Андрианова пробежала усмешка.
— Почему трое? — Не находя подтверждения своим мыслям, Балтус посмотрел на оперуполномоченного.
— Странно, товарищ майор. Очень странно, — Андрианов общупал Колычева испытующим недоверчивым взглядом.
— И как несет службу наша охрана? Я предупреждал, что из второй роты возможен побег.
— Мы тоже с заградчиками связывались, предупреждали, что возможен случай дезертирства. Дороги перекрыты, далеко не уйдут. Да и здесь кое-чего выясним… — Андрианов вновь выразительно посмотрел на Колычева. По всей видимости, он его в чем-то подозревал. — А расстрелять дезертиров надо будет перед строем, товарищ майор. Для пущей наглядности.
— Опять у вас с дисциплиной плохо, комроты, — насупился Балтус. — Не вынуждайте меня принимать меры.
— Зато в остальном у него все прекрасно. Везунчик вы, Колычев. Определенно, — с подтекстом заключил Андрианов.
А через трое суток дезертиры были найдены. В заброшенном складском хранилище, где валялись пустые бочки из-под бензина и солярки. Три обезображенных трупа с черными лицами и вытекшими глазами лежали вокруг трофейной канистры с антифризом. Рядом стояла и бочка, откуда был слит антифриз в канистру.
Бочку с антифризом не уничтожили, а на Новый год в роте Заброды случилась поголовная пьянка. Доморощенные умельцы смогли выгнать из антифриза чистый спирт.
После Нового года жизнь в батальоне потекла обычным для тыла чередом. Комбат не зря указал Колычеву на дисциплину, и Павел строго придерживался установленного распорядка дня. В других ротах штрафники на тактических занятиях «давили сачка», травили байки, ожидая постановления Военного совета фронта о снятии судимости и переводе в другие части, а вторая рота отрабатывала программу учений полностью, без отступлений и послаблений.
— Как только тебя не костерят мужики, — признался однажды Махтуров, — и дракон, и дрочила, и урод. Может, не стоит гусей дразнить? Стариков-то чего муштровать? Придет пополнение, тогда и отрывайся на полную катушку.
Но Павел стоял на своем. И ждал. Андрианов его не беспокоил, сам он к нему дороги не находил. Но кое-кто из штрафников в особом отделе побывал. Кто на что подписался?
Наконец, в середине января поступил в штаб батальона приказ маршала Рокоссовского по войскам фронта, в котором объявлялась реабилитация штрафников, представленных к снятию судимости, с предписанием прибыть на пересыльный пункт армии. Получить назначения и убыть к новым местам службы.
Колычев с Упитом как раз в штабе, с докладами, у комбата находились. Смогли первыми, воочию, ознакомиться с постановлением Военного совета фронта и приказом командующего фронтом.
В списке счастливчиков — тридцать семь фамилий.
Жадно пробежался глазами по поименному столбцу. Ни Махтурова, ни кого-либо еще из второй роты в списке не увидел. Себя тоже.
Отказываясь верить, но уже понимая, что верить надо, шагнул на тяжелых, непослушных ногах к столу начальника штаба Сухорука.
— А что же с моими? Моих почему-то ни одного нет?
Сухорук взял в рот беломорину, но не для того, чтобы закурить.
— Все представления от второй роты комбатом были отклонены. Скажи спасибо, что медаль получишь.
— Спасибо! — Павел швырнул листок на стол.
Тщательно сохраняемое спокойствие разлетелось вдребезги. Еще не сознавая, что сделает в следующую минуту, мимо сочувствующих глаз Упита, выскочил в коридор. Бился и рвался в нем голос Ульянцева: «Не знаешь ты комбата!»
Махтуров только глянул ему в лицо, когда он ввалился в землянку, и все понял без слов. Подхватив автомат, кинулся в дверь.
Павел не стал его удерживать. Раздергал на себе шинель, ремни, швырнул на топчан, заорал:
— Имашев! Водки мне!
Ординарец испуганно шмыгнул за дверь, вернулся с трофейной бутылкой вина…
Среди ночи он проснулся от того, что кто-то усиленно тормошил его за плечо и что-то невнятно бормотал при этом. Ложась спать, Павел приказал Имашеву, чтобы его попусту не тревожили.
— Чего еще? — недовольно произнес он, намереваясь сорвать зло на ординарце.
— Так что, гражданин старшина, вы не ругайтесь только. Тут, бякиш-мякиш, солдат повесился. Я на двор вышел, а он весит на дереве. Холодный уже.
— Наш?
— Незнакомый вроде. Не признал.
Наскоро собравшись, Павел вышел за ординарцем. Дошли до отхожего места. Ночь морозная, безмолвная. Луна в зените, полная и крупная. Светло, как днем. Хоть иголки собирай. И под березой серебристой будто стоит кто-то, черный и неестественно вытянувшийся. Короткая тень на снегу.
Павел подошел вплотную, вгляделся в чисто выбритое лицо висельника. Незнакомый ему штрафник Не из второй роты. Никогда раньше его не встречал. Худой, долговязый, узкоплечий. С золотой коронкой, тускло поблескивавшей в правой верхней челюсти. Что привело его сюда, в расположение чужой роты?
Решение свести счеты с жизнью принято не сиюминутно: перед тем, как петлю на шею накинуть, шапку снял, аккуратно пристроил на пенек, а внутрь положил, видимо, заранее написанное посмертное послание — два вполовину сложенных тетрадных листка. И кисетом с махоркой сверху придавил, чтобы невзначай ветром не унесло.
Взяв в руки листки, Павел вгляделся в написанное. Почерк мелкий, убористый — не разобрать. Сунул листки в нагрудный карман шинели.
— Не наш, точно. Не знаю такого, — покручинившись около висельника, сказал Имашев. — Снимем?
Павел вспомнил об оперуполномоченном «Смерша».
— Нет. Давай иди в роту к соседям. Передашь старшему лейтенанту Заброде, чтобы шел сюда, а сам — в штаб, доложишь дежурному. Пусть людей пришлет.
Имашев потрусил в сторону землянок ближайших соседей. Похоже, из роты Степана висельник, его землянки ближние.
Минут через двадцать в сопровождении своего ординарца появился Заброда.
— Слава богу, Колычев, но не мой это висельник, — перекрестился Степан. — Царство ему, конечно, небесное.
— А чей же тогда? Упита?
— Черт его знает! Грачев! Ну-ка, дуй до командира третьей роты. Пусть капитан Упит до нас идет.
— Хорошо, хоть не наш с тобой. А то затаскают. Он повесился, а нам отвечай. Объяснения пиши, почему ему жить надоело. За Сачкова еще не отбрыкались, а тут на тебе — еще один.
Самоубийцей оказался штрафник из роты Упита.
— Дроботов! — ахнул Андрис, еще издали признав покойника, и обнажил голову. — Жаль мужика. Кадровый офицер. Военная косточка. Только невезучий.
Бывший командир стрелкового батальона капитан Герман Дроботов был отозван с передовой и отправлен сначала в спецлагерь в Подмосковье на проверку, а затем постановлением военного трибунала — в штрафной батальон в соответствии с приказом Ставки ВГК номер 270 от 16 августа 1941 года, как военнослужащий, бывший ранее в плену или окружении. В чем была его вина?
В апреле 1942 года 33-я армия генерала Ефремова, в которой воевал Дроботов, попала в окружение. Дроботов с остатками своего батальона с оружием пробился к своим и почти год продолжал воевать, а потом последовал арест, этапирование в лагерь, трибунал.
— Все так и было. Я его личное дело изучал, — рассказывал Упит. — Он в батальоне с Курской дуги. Я его уже тогда представлял… И вот опять. В бою первым шел, пулям не кланялся, а перед черной неблагодарностью не устоял.
Павел про Махтурова подумал. Та же самая история и с Николаем получается. Почти один к одному. И вину свою уже сторицей искупил, а она по-прежнему на плечах висит, к земле пригибает.
Из штаба прибыл Ваняшкин с нарядом своих бойцов. Тело Дроботова уложили на плащ-палатку и унесли.
Павел вспомнил про посмертное послание. Хотел было передать его в штаб с Ваняшкиным, но что-то его удержало. Промолчал.
Вернувшись в землянку, развернул листки под карбидным фонарем, стал читать, с трудом разбирая нечеткую карандашную пропись.
«Рубикон перейден. Я ухожу.
Из меня вышло самое важное и главное, чем жил, чем держался. И теперь я пуст.
Я офицер, сын офицера, солдат не только потому, что одет в солдатскую шинель, но и по предназначению. Смертельный исход для меня — часть судьбы, уготованной каждому профессиональному военному. Я к ней готов. И лучше бы быть мне убитым на поле боя. Но, знать, не судьба.
Ушел дух. Для меня, как офицера, военная ценность человека является главным мерилом. Значение человеческого духа в нашу войну весьма велико. Больше того, не пушки и пулеметы, а дух — главное наше оружие. Дух — это наше коммунистическое мировоззрение, основанное на правде и справедливости. Он объединяет каждого в единый народ.
Нет правды и справедливости — истончается, слабеет дух. Войну мы выиграем, но себя подорвем.
Сначала отец.
Потом семья.
Потом окружение. Почему лучше было застрелиться, сгинуть в окружении, чем выйти к своим? Ведь я не бросил оружия, не предал, не нарушил присяги. Какую, чью вину я должен искупать? Перед кем? Перед Родиной? Кто эти люди, которые говорят от имени Родины? И кто кому враг, если и спереди и сзади пулеметы? Кругом обман и насилие. Мы настолько лживы и демагогичны, что боимся называть черное черным, а белое — белым. Почему предпочел застрелиться отец?
Народ называет свое мировоззрение правдой и смыслом жизни. Исторически русским людям присуще острое чувство правды и справедливости. Это основные ценности, стержень народной жизни и боевого духа армии, которые крепят мощь государства. Традиционно правдоискательство — неотъемлемая черта народной жизни, которая отлилась в Октябрьскую революцию для претворения в реальность принципов правды и справедливости на всей земле.
Коммунистическое мировоззрение и мироощущение народа — когда мысль человека знает общую задушевную истину, чувство любит ее, а вооруженная рука защищает. Наша общая вера, правда и смысл жизни из умозрения, из мысли обратилась в чувство, в страсть ненависти к враждебной силе, в воинское дело, в нашу философию, владеющую исторической истиной.
Так мне казалось. Но если поиск правды и справедливости снова становится государственным преступлением, изменой Родине — кто заставляет нас изменять самим себе? Чей это интерес?
Солдат служит лишь всему народу, но не части его, и солдат умирает за нетленность всего народа. Меня принуждают умирать за кого-то конкретного, лживого и обманного, как вся наша власть.
Там, где власть — вождь, культовое божество для всеобщего поклонения, там народ — слепое оружие в руках тех, кто им пользуется, и действует с одинаковой сокрушающей силой как себе во благо, так и во вред. (Гитлер. Сталин.)
Я больше не хочу и не могу жить среди несправедливости и насильствия, да и не осталось, для кого…»
Павел вышел наружу, закурил.
Было по-прежнему тихо и немо вокруг. Стыла над головой холодная неподвижная луна. И что-то давило его изнутри. Хотелось воздуха.
Да есть же ты или нет тебя, Справедливость!
Взывая к провидению, Колычев еще не знает, что услышан. Судьба его будет хранить. И для того, наверно, тоже, чтобы ты, читатель, мог взять в руки эту книгу и узнать, кто были штрафники, эти праведные и неправедные невольники войны, как и чем жили они на фронте, какие чувства и настроения поднимали их в атаку на разящие пулеметы.
Он пройдет с батальоном через Белоруссию, Польшу, Германию. Победу встретит в Праге. Побывает в десятках жестоких переделок, когда от батальона будут оставаться считаные десятки бойцов, но всякий раз будет выходить из них целым и невредимым. Только однажды, при штурме Кенигсберга, крохотный осколочек чиркнет его по нижней губе.
В августе сорок четвертого года Военная Коллегия Верховного Суда СССР пересмотрит его дело. С учетом боевых заслуг ему изменят статью и сократят срок наказания с десяти до пяти лет. Он пройдет с батальоном полвойны и пол-Европы, но этого окажется недостаточно, чтобы считать вину полностью искупленной. Когда отзвучат победные залпы, его пригласят в компетентный орган, где скажут: «В каждом городе должен быть дворник или человек, исполняющий его обязанности. Кто честно воевал, кто не запятнан и не имеет вины перед Родиной, тот идет домой. А для тебя на выбор: либо идешь досиживать срок в лагерь, либо — расстрельная команда. Он выберет второе.
В старинном монастыре польского города Калита, превращенном во временную обитель для гитлеровских военных преступников, он будет приводить в исполнение смертные приговоры. Однажды на край могильной траншеи перед ним поставят молодую, совсем юную полячку с грудным младенцем на руках. Рука с автоматом бессильно упадет к ноге. «Не могу!»
Ему дадут понять, что он или стреляет, или становится на ее место. Он закроет глаза и выпустит очередь вслепую. Это будут последние выстрелы, сделанные им на той войне, и последняя смерть, которая наступит от его руки. Смерть, которая будет преследовать его до конца земных дней.
28 июня 1945 года Военный совет Центральной группы войск в Германии примет постановление о снятии судимости со штрафников. Под пунктом 188 будет значиться и фамилия Колычева. Но он об этом не узнает.
Именно в этот день, 28 июня 1945 года, он поступит в госпиталь. Не выдержит, надломится психика. Из госпиталя он выйдет инвалидом. Уйдет домой, не зная о снятии судимости, не восстановленным ни в прежнем звании, ни в наградах.
Узнает, спустя десятилетия…