Колычев не знал, что в ночь, когда штрафники меняли на передовой стрелков, на исходные позиции под Маленичи поступил не весь батальон. Четыре роты — Трухнина, Харина, Наташкина и Кужахметова, приказом командующего армией, поступившим в штаб батальона в последний момент, были направлены на участок левофланговой дивизии, стоявшей в обороне на стыке с соседней армией. С ротами отбыл помощник начальника штаба капитан Доценко. Перед штрафниками ставилась та же задача — пробить брешь в обороне противника. Боровицкий ему об этом ничего не сказал. Возможно, думал, что Колычев в курсе. Но когда Павел с Забродой добрались до штаба, там их из командиров рот поджидал лишь один Упит.

Балтус, не поднимаясь из-за стола с телефонным аппаратом под рукой, сухо выслушал их доклады о прибытии. В двенадцать ноль-ноль он доложил командиру корпуса о взятии Маленичей и получил приказ не останавливаться, развивать наступление в направлении на Никольское. Но наступательный порыв штрафников, докатившись до лесозавода, выдохся. Роты понесли значительные потери, людям требовался отдых. И он отдал приказ закрепляться в населенном пункте. Вызвал командиров рот, чтобы детально прояснить и обсудить сложившуюся обстановку, ознакомить с условиями новой задачи.

Говорил громко, подчеркнуто бесстрастно.

— Противник отошел в населенный пункт Никольское. Там у него гарнизон… — и далее все, как по уставу: численность, система огневых средств, задача.

В душе у Колычева накапливалось раздражение против комбата. Артиллерия, минометы, средства усиления… И ни слова о прошедшем трудном двухдневном бое, в который штрафники были брошены с колес, после изнурительного ночного марша и холодной ночевки в снегу под открытым небом. Была ли в том суровая необходимость?

В который уже раз он думал о том, что бой за Маленичи по сути дела — это разведка боем, причем не подготовленная. Серьезного наступления на этом участке командование не планирует и не планировало, иначе в прорыв пошли бы уже резервные части. Бой местного значения, за который заплачено большой штрафной кровью.

— Товарищ майор, от рот взводы остались. Еще один бой, и наступать не с кем будет, — поднимает голос Заброда. И Павел слышит в нем подтверждение своим мыслям.

— Война без потерь не бывает! — болезненно реагирует Балтус. Вопрос о высоких потерях ему неприятен. Предъявляя его командирам рот, для себя он считает их несправедливыми, но неизбежными. Редкий командарм признает штрафников за своих. Пришли и уйдут, выполнив свою часть общей задачи. Временно подчиненные — у кого за них голова болит?

— Как говорил Суворов, уступленный пост можно занять снова, а потери невозвратимы, — как бы в ответ на свои мысли, замечает Упит. Получается некстати, потому что двусмысленно. Балтус усматривает в его замечании все тот же, неявно прозвучавший в словах Заброды упрек в неоправданности понесенных потерь.

— Капитан Упит, старший лейтенант Заброда. Это похвально, что вы знакомы с суворовской наукой побеждать. Научились бы еще и воевать по-суворовски. Был приказ командования — взять Маленичи любой ценой. И он выполнен, — занервничав, Балтус поднялся из-за стола. — Суворов был генералиссимус и был волен сдавать и брать посты. Но, во-первых, я что-то не припомню, чтобы он что-нибудь сдавал, а во-вторых, штрафные батальоны созданы для того, чтобы только брать. Отдавать у нас права нет. Это крепко-накрепко должны усвоить не только вы, капитан Упит и старший лейтенант Заброда, но и все ваши подчиненные.

Балтус перевел сузившийся горящий взгляд на Колычева.

— Комроты-два! Вы думаете по-другому?

Павел давно подметил, что при командирах рот Балтус избегает при обращении к нему называть его по званию.

— Никак нет, товарищ майор.

Балтус переводит взгляд на Заброду.

— Вторая рота из-за двух десятков трусов и паникеров могла быть смята, и вы, товарищ старший лейтенант Заброда, имели возможность убедиться в этом наглядно.

— А по-вашему, это по-суворовски — с винтовкой переть на дзоты? — запальчиво возражает Заброда. — У немцев артиллерия, минометы… А где наши? У нас что — сорок первый год, и мы отступаем? Ничего нет. Это побоище, а не бой. Еще и пулеметы сзади…

— Командованию виднее, это приказ, командир роты! А пулеметы я поставил не для того, чтобы вас пугать. И они свое дело сделали. Это все. Капитан Упит, старший лейтенант Заброда — свободны! Идите, готовьтесь к завтрашнему наступлению. Комроты-два! Задержитесь!

Павла кольнуло недоброе предчувствие.

— Капитан Сачков на твоих глазах погиб?

У Павла дрогнуло и остановилось сердце.

— Что?! Сачков убит?

Балтус, унимая раздражение, подозрительно-недоверчиво посмотрел ему в глаза.

— Убит. Только вот кем?

— Я видел Сачкова только один раз мельком. Когда они бежали в атаку вместе с Забродой. Больше не встречались.

— Значит, не видел?

— Меня оглушили в траншее, товарищ майор. Не помню, сколько там без памяти провалялся. Когда очнулся, бой уже в селе шел.

— Капитан Сачков погиб в порядках твоей роты. И, кажется, не без помощи твоих бандитов. Ну, да ладно, разберемся. Сколько у тебя в строю осталось?

— Со мной тридцать девять человек

— Никольское будут брать другие. Ты останешься на охране штаба. Ясно?

«Охрана штаба — это что, негласная поднадзорность у особого отдела?» — мелькает тревожная мысль.

— Так точно, товарищ майор. Есть оставаться на охране штаба.

— Еще вопросы есть?

— Так точно, есть.

Балтус удивленно приподнимает брови:

— Что еще?

— Представления на отличившихся писать?

— Опять ты за свое. Ты уже отличился, дальше некуда.

— Я не за себя.

— Еще отличившиеся есть? — Балтус вновь щурился, но теперь с задорной веселинкой, как бы восхищаясь даже: «Посмотрите на этого молодца!»

Тщательно сдерживая волнение, чтобы хоть внешне казаться спокойным, Павел отвечал невозмутимо:

— Есть. По крайней мере, один. За него ручаюсь головой.

— Кто такой?

— Штрафник Махтуров. Во. вчерашнем бою заменил выбывшего из строя командира взвода, совершил с взводом маневр, вышел противнику во фланг, первым ворвался в окопы. Тем самым обеспечил взятие передней линии обороны фашистов. Лично забросал гранатами пулемет. Отличился и в сегодняшнем бою. На него было представление еще за бои на Курской дуге.

— Пиши.

— А на других?

— Пиши. Но учти, пока не закончится следствие по делу капитана Сачкова, ни одно представление от второй роты принято не будет.

— Разрешите идти?

— Идите.

* * *

В коридоре, около кабинета начальника штаба, гася нетерпение перекуром, дожидались Колычева Упит с Забродой.

— Ну, как?

— Никольское без меня брать будете. Меня комбат на охране штаба оставляет.

— Понятно, — со значением говорит Упит. — С Сачковым связано?

— Похоже на то. А вы откуда знаете?

— Пошли отсюда, — стишив голос, Упит показывает глазами на выход — По дороге поговорим.

— Мы тут с Боровицким накоротке пообщались, пока ты у комбата был, — сообщает он, когда все выходят на улицу. — Дело серьезное. Сачкова, Павел, штрафники срубили. Пять пуль из тела извлекли, и все наши — семь шестьдесят два. Теперь опер следствие ведет. Сейчас он у тебя в роте. Так что — жди. Обязательно таскать будут.

— Знаком я с этим опером, — вздохнул Павел, вспоминая давний разговор. — Должок у меня перед ним. Припомнит наверно.

— Мы потому тебя и дожидались. Предупредить хотели.

— Спасибо, мужики.

— Черт меня дернул связаться со штрафным батальоном, — чертыхается в сердцах Заброда. — Я не штрафник По мне за что? Тоже перед родиной виноват?

— Лес рубят — щепки летят, — думая об оперуполномоченном «Смерш», отзывается Павел. Наверняка в особом отделе папка на него заведена. Не одного Туманова в соглядатаи за ним определил. Тот же Шкаленко. Этот мог все, что угодно, на него донести, под любой бумагой подписаться. Интересно, есть потенциальные стукачи среди тех, кто остался в строю? Надо срочно выяснить…

— Нет, в самом деле, мужики! Есть у комбата такое право по всем без разбора из пулеметов лупить? Пуля — дура, она и тех достает, кто честно впереди на смерть идет, — горячился Заброда. — Мы вместе со всеми в бой идем.

— Прав тот, у кого больше прав. В особенности на войне. Здесь все больше по кривой, куда вывезет родимая.

— Если останусь жив под Никольским — подам рапорт о переводе, — сказал Заброда. — На этом моя штрафная эпопея закончится.

Занятый мыслями об оперуполномоченном, Павел не слушал, о чем говорили Упит с Забродой, наскоро попрощался и заторопился к себе в блиндаж.

Имашев, сияя довольством, встретил шутливым докладом:

— Так что, гражданин ротный, приказ выполнен. Все, как у Дуньки.

В блиндаже натоплено, прибрано. На столе керосиновая лампа, да еще и с ажурным стеклом. Такие до войны не в каждом крестьянском доме были. Журналы и газеты аккуратной стопочкой сложены.

— А это еще зачем? — удивился Павел. — В печку все!

— Дык, картинки завлекательные, бякиш-мякиш. А как посмотрите, так на растопку пущу. На неделю хватит.

— Зимовать, что ли, здесь собрался? Завтра батальон на Никольское выступает. Давай-ка мне Махтурова с Огаревым быстро позови. Помозговать требуется.

Дожидаясь взводных, взялся за немецкие журналы. «Картинки завлекательные» поразглядывать. Бумага добротная, мелованная, фотографии цветные, четкие. И всюду, в разных ракурсах и сюжетах — солдаты, солдаты, солдаты «непобедимой» германской армии. В Германии, Польше, Франции, Греции. Тут тебе и танковая атака с пылающими советскими танками, и воздушный бой, где асы Геринга расправляются с нашими «пешками», и широкое луговое поле, устланное телами красноармейцев, по которому шагает цепь немецких автоматчиков с засученными рукавами, и колонна советских военнопленных, понуро бредущих по улице какого-то немецкого местечка.

Павел невольно усмехнулся. Старым багажом живете, господа фрицы. Снимки времен сорок первого, сорок второго годов, и от запечатленных на них побед к сегодняшнему дню только фотопленки и остались. Красная Армия гонит хваленую немецкую машину вспять, она на правом берегу Днепра. А после Сталинграда и Курской дуги тысячные колонны немецких военнопленных ходят по улицам наших городов.

Один журнал привлек особое внимание. На обложке крупным планом сняты изменник Родины и основатель так называемой Русской освободительной армии А. Власов и Адольф Гитлер, вручающий генерал-предателю Железный крест. Павел узнал и пенсне, и узко посаженные глаза, спрятанные за ними.

Это был тот самый генерал-лейтенант Власов, новый командующий Второй Ударной армией, которого он видел на позициях своего батальона в памятном марте сорок второго года под Мясным Бором. Немцы тогда в первый раз замкнули кольцо окружения вокруг армии. Командование фронта предприняло попытку встречными ударами изнутри и снаружи прорвать кольцо окружения.

Роту Колычева сняли с позиций под Спасской Керестью и, посадив на танки Седьмой гвардейской танковой бригады — основной силы прорыва, перебросили под Мясной Бор.

Кольцо окружения было прорвано, но в том бою Павел получил тяжелую контузию и после лечения в госпитале был признан врачебной комиссией годным к дальнейшей службе в действующей армии и отправлен в тыл на доизлечение с условием медицинского переосвидетельствования через шесть месяцев.

Доизлечение закончилось трибуналом и отправкой в штрафной батальон.

Выражение собачьей преданности и лакейской угодливости, запечатленное фотографом на лице изменника, принимавшего награду из рук великого фюрера, вызвало приступ брезгливости и ненависти. Павел зашвырнул журнал в огонь печурки.

Среди немецких попалась и газетенка власовской армии — «Доброволец». Серенькое, невзрачное издание под редакцией бывшего бригадного комиссара Красной Армии Георгия Жиленкова, присвоившего себе генерал-лейтенантское звание в РОА.

Павел попробовал было почитать, но вскоре отказался от своей затеи и отправил газетенку вслед за журналом в огонь. Такого наглого вранья, которое содержалось в передовой статье, перенести был не в состоянии.

Частенько попадались снимки еще одной русской гниды — кинозвезды Ольги Чеховой, поклонником таланта которой был сам фюрер. Привлекательная женщина обворожительно улыбалась ему со страниц каждого издания. Вот она на сцене театра, с мужем на берегу озера, в окружении офицеров на фоне танков, крестастых самолетов.

За этим занятием его и застал Махтуров.

— Чем ты там интересуешься — геббельсовской брехней или немецкими фрау?

— Тут и наши есть, — Павел подвигает журнал Махтурову. — Вот, смотри.

— Кто такая? Паскуда белогвардейская?

— Любимая актриса Гитлера Ольга Чехова. Представляешь?

— Жена, что ли, Чехова? — напрягся Махтуров.

— Она самая.

— Ни хрена себе! Фашистка?!

— В гробу можно перевернуться: русская, жена великого русского писателя и живет с фашистами! Ладно бы там с французами какими-нибудь, а она с немцами. У меня в голове не укладывается.

— А этот гад укладывается? — Махтуров ткнул пальцем в физиономию генерал-предателя.

— Этот укладывается. Продажная шкура.

— Придет время — разберемся со всеми, не долго остается. Ты зачем вызывал-то?

— Надо подумать, кого представлять к реабилитации будем.

— А чего тут думать, всех представлять можно.

— Всех не всех, а по два-три человека от каждого взвода отбери. В ком сам уверен.

— Почему по два-три? Опять на первый-второй расчет произведут, что ли? — У Махтурова тонкий слух на недосказанность.

— Наша рота не в почете у комбата. Сачкова кто-то из наших подстрелил. Все пули в спине — семь шестьдесят два. Но это строго между нами. Молчок пока.

— А я-то думаю, чего это опер на передовую к нам заявился. Выспрашивал все, кто с кем рядом в бою был и чего видел. Подумал, что представления проверять будут.

— Еще как будут! Не сомневайся. Садись пока, прикинь, кого в список включим. Огарев придет, вместе боевые характеристики писать будем.

— А остальным после этого как в глаза смотреть будем?

Павел задержался с ответом. Почему Николай думает, что придется смотреть кому-то в глаза. Себя заранее приговорил, что ли?

— Во взводах скажете, что представления на всех сделаны, а кому налево, кому направо — штабное начальство с комбатом решать будут.

Огарев придерживался того же мнения, что и Махтуров: представлять всех без исключения и не брать греха на душу.

— Или всех, ротный, или отбирай сам, — ставил он условие. — Я никому врагом становиться не хочу.

— От каждого взвода по два-три человека. Первые номера списков — Махтуров, Огарев, — кладя конец спору, распорядился Павел.

Корпели над боевыми характеристиками часа три. Павел задался целью: люди должны быть представлены в них индивидуальностями, каждый со своим лицом и характером. Ему казалось, что чем конкретней, неформальней будет обрисован человек, тем больше шансов у него быть замеченным и выделенным. Обезличенные, штампованные фразы и определения исключались. А поиск иных, которые бы были верней и точней, оказался занятием и непривычным, и непростым. Словом, помучились изрядно.

Огарев ушел, сославшись на дела, а Махтуров задержался и сразу завелся. Ткнул пальцем в немецкую газету, которую подкладывал для удобства под листки, когда писал характеристики.

— Вот, смотри. Список убитых, от генерала до рядового. Раньше и у нас в царской армии такой порядок заведен был.

— Ну и что?

— Неплохо бы его и в Красной Армии восстановить.

— Ну, ты даешь, Николай, — скептически усмехнулся Павел. — Это какую же газету надо издавать, чтобы фамилии всех убитых печатать. Для одного нашего батальона «Красной звезды» не хватит. А для всего фронта?

— Батальон! — вскидывается Махтуров. — Чё ты к названию цепляешься? На фронте редкая дивизия четыре-пять тысяч штыков насчитывает, а бывает, что и тысячи не наберется, как у тех, кого мы сменили. А у нас в батальоне две тысячи бойцов только переменного состава. Полнокровный полк

— Наш батальон — особый. Вообще-то штатное расписание штрафных батальонов — три роты. От силы — четыре. В других так и есть.

— Потому и особый, что штрафные полки и дивизии создавать нельзя. Что тогда о Красной Армии думать будут? Ну, а батальоны — куда ни шло. В любом стаде шелудивая овца найдется. Они и у немцев есть.

— Ты к чему клонишь — не врублюсь я что-то?

— Мозги есть?

— Допустим.

— Если есть, тогда напряги: если у немцев на убитых со всего фронта места в газете хватает, а у нас «Красной звезды» мало, чтобы потери одного нашего батальона разместить, то что это, по-твоему, значит?

— А ты закономерность боевых действий помнишь? При наступлении потери обороняющихся и наступающих составляют один к трем, один к четырем.

— А когда они нас в сорок первом и сорок втором перли, тоже, скажешь, потери вчетверо против наших несли? Знаешь, сколько нас под Вязьмой полегло? Три армии! А под Киевом? Весь фронт вместе с Кирпоносом…

— Ты это сейчас только смикитил или во взводе уже успел с кем-нибудь поделиться?

— Не с кем во взводе уже делиться. Под одной глухой деревушкой в сорок дворов почти полтысячи душ положили. Если за каждый хутор по полтысяче мужиков класть, то, сколько же их положить придется, пока до Берлина дойдем…

Павел поднялся из-за стола, скомкал газету и, пройдя к печурке, сунул ее в топку.

— …Кто домой вернется? Если по твоей статистике, то на батальон Нинок и Валек по одному здоровому мужику и по три калеки придутся.

— Хорош, Николай, с такими настроениями в окопах не выживают. Домой ты вряд ли вернешься.

— Я в порядке. Подыхать только, как Маштаков, не хочется.

— Что за шум, а драки нет! Вы что, славяне, ордена делите? — в распахнувшейся двери появляется Заброда. — Давай, собирайся, Колычев. В штаб. Боровицкий вызывает.

— Что за срочность такая. Недавно же у комбата были…

* * *

Боровицкого одолевала простуда. Он кутается в наброшенную на плечи шинель, часто смаргивает, борясь с горячечной резью в сухих глазах. Предложив Колычеву и Заброде присаживаться и перекуривать, ожидая запаздывающего Упита, достает из ящика письменного стола бумажный пакетик и, свернув желобком, высыпает в рот какой-то порошок, запивает водой.

В кабинете начальника штаба, кроме него, двое усердно скрипящих перьями писарей. Сухорук, как стало известно, во второй половине дня отбыл для оперативного управления боевыми действиями рот Трухнина, Харина, Наташкина и Кужахметова. Они вели трудный затяжной бой, исход которого на час выезда начальника штаба был пока неясен.

Встретив Упита укоризненным, поверх очков, взглядом, Боровицкий замечания, однако, не делает. Начинает торжественно:

— Товарищи офицеры! Приказ на наступление командованием отменен. Свою задачу батальон выполнил и отводится в тыл на отдых и доукомплектование в район лесопункта, что находится в семистах метрах северо-восточнее кордона лесника. Прошу отметить на картах, — Боровицкий снял и протер очки носовым платком, лежавшим поверх папки с документами. Командиры рот потянулись к планшеткам, зашелестели картами. — До кордона лесника часов пять-шесть пешим маршем. Порядок выступления. Головной идет рота Заброды, потом Колычев и Упит. Время выхода — восемь ноль-ноль. По прибытии, к шестнадцати ноль-ноль, представить мне списки и боевые характеристики на отличившихся штрафников для направления их в Военный совет фронта. У меня все. Вопросы есть?

— Вот всегда у нас так с утра — наступать, к обеду — отдыхать, а вечером снова к чему-то готовиться, — всплескивает руками Заброда. — Хорошо, хоть Новый год наш будет.

Наверно, забыл, что рапорт собирался писать.

Павел почему-то об убитых вспомнил. Руки до них не дошли. Последние почести не отданы. Лежат погибшие на поле боя не погребенные. Он собирался зайти к комбату, спросить разрешения на захоронение бойцов своей роты. На завтра. Вместо охраны штаба. Теперь поздно

Когда вышли из кабинета, Упит легонько придержал его за рукав шинели.

— Ты представления на штрафников как писать собираешься — на всех или выборочно?

— Я уже написал. По три человека от каждого взвода. А что?

— Комбат предупредил, чтобы я бумагу зря не переводил. Сказал, чтобы писал на десятерых, а Сухорук пятерых вычеркнет. Пятерых от роты, по их мнению, достаточно для того, чтобы вселять веру в тех, кто стремится к свободе и честной жизни.

— Какого же черта всуе законы писать, если их не хранить?!

Упит пожал плечами.

И в это время с улицы в коридор вошел старший оперуполномоченный «Смерша» старший лейтенант Андрианов. Увидев Колычева, направился прямо к нему.

— Колычев! Товарищ старшина! Рад. Рад тебя видеть в полном здравии и цвете.

Как говорится, пошла беда — открывай ворота. Павел чертыхнулся про себя: «Черт тебе рад, и брянский волк в лесу товарищ». Но вида не подал, выдавил на лице подобие радушной улыбки.

— Взаимно, товарищ старший лейтенант, взаимно.

— А я о вас вспоминал. И тема у нас для общего разговора имеется. Не находите? Или вы торопитесь?

— Да нет. Можно и поговорить.

— Тогда прошу в кабинет.

Прошли в кабинет. Андрианов указал Павлу на стул около стола, подвинул к нему пачку «Беломорканала».

— Курите, старшина. Небось, не до перекуров в последние сутки было.

— Спасибо. Я сигареты предпочитаю, — и он полез в карман за куревом, сознавая, что отказ от угощения выглядит как заявка на независимость и готовность к открытому противостоянию.

— Я все ждал, когда вы сами, без приглашения, зайдете. Понимаю, конечно, что хлопот у вас невпроворот, ну да, думал, минуточку-другую выкроит, — Андрианов погасил приветливую улыбку и уже с нескрываемой иронией посожалел: — Недоговорили мы с вами в прошлый раз. Как-то не получился у нас с вами разговор. Не находите?

Павел ждал другого вопроса.

— Расскажите мне, товарищ старшина, поподробнее о последнем бое, о ваших в нем действиях. Все, что видели и помните. Капитан Сачков на ваших глазах погиб?

— Сачкова я видел всего один раз мельком. В начале боя, когда они вместе с Забродой бежали в атаку. Больше не видел. Некогда было по сторонам оглядываться.

— А вы где в это время находились?

— В порядках своей роты. В середине.

— Но вы ведь знаете, как он погиб?

— У меня двое взводных погибло. Одного срезали пулеметы Сачкова. Среди солдат был слух, что за одним он сам лежал и что самого пуля сразила. Поделом.

— От кого услышали? Кто именно говорил?

— Не придал значения. Мало ли чего они наплести могут.

— Напрасно, старшина. Вам как командиру роты все надлежит знать. И что ваши солдаты говорят, и даже чего не говорят, но на уме держат. Иначе грош вам цена как командиру штрафного подразделения. А в бою вы не то что все видеть должны, вы обязаны это делать.

— Повторяю, товарищ старший лейтенант, я свою роту поднимал в атаку и вместе с ней бежал вперед. Сачков и Заброда оставались сзади и левее меня. Больше я не оглядывался. Заброда, наверно, знает больше.

— Больше следовало знать вам. Вам ведь известен приказ командира батальона о том, что командирам рот запрещено ходить в атаку в одном порядке с штрафниками. Командир роты должен находиться сзади, чтобы все видеть и контролировать ситуацию.

— В бою приходится действовать по обстановке, а не по предписаниям. А как она сложится — сам бог предсказать не сможет.

— Значит, и пулю в спину получить не опасаетесь? Уверены?

— Не боюсь, хотя и не исключаю. Чему быть, того не миновать.

— Везунчик вы, Колычев. Обзавидоваться можно. Вы, опять же в нарушение приказа, троих уголовников в разведку направили. И опять вам номер прошел. Вернулись. Но если б переметнулись к гитлеровцам, не позавидовал бы я вам, старшина. Зная вашу биографию, приходишь к выводу, что вы все время с огнем играете и неспроста.

— Все штрафники — зэки, товарищ старший лейтенант. Послал тех, кто мог лучше справиться с задачей. Вы вот и меня, как я понимаю, поостереглись бы в разведку отпустить.

— Правильно понимаете, — Андрианов переменил тон.

— У вас на столе, в блиндаже, хранится газета изменника родины Власова. Интересуетесь?

— Ординарец на растопку оставил. Я ее лично в печь отправил.

— Оперативно. Где вас учили следы заметать?

— Какие следы?

— Но вы ведь служили в предательской армии под началом изменника Власова?

— Я воевал в составе Второй Ударной армии, — стараясь не выдать подступившей тревоги, спокойно ответил Павел, — но не под его началом. Если вам все известно, то вы должны знать и то, что генерал Власов вступил в командование Второй Ударной армией в середине марта сорок второго года. А двадцать восьмого марта при прорыве кольца окружения я был тяжело контужен и выбыл из ее состава.

— Вам всегда и отовсюду удается вовремя выскользнуть. Все даты, места боев точно помните. Заучивали? Не в абверовской ли разведшколе?

— Это что — допрос?

— Пока нет. Беседа. Дружеская.

— На нарах тренировался. В саратовской тюрьме. По ночам. Здорово память просветляет, знаете ли.

— Не ерничайте, Колычев. Где вы начинали войну?

— На западной границе. Отходил с боями из района Белостока в составе тринадцатого механизированного корпуса генерала Ахлюстина.

— Тринадцатый мехкорпус был окружен и из окружения не вышел. Ваш Ахлюстин — предатель, сдался в плен, как и Власов. И вы вместе с ним.

— Неправда. Из окружения мы вышли. И Ахлюстин не предатель, и в плену быть не может. Он погиб в ночном бою при переправе через Сож Утонул в реке, как Чапаев. А я выплыл.

— Это еще доказать надо. Где и когда это было?

— В ночь на двадцать шестое июля под Пропойском.

— Подтвердить, конечно, никто не может?

— Нас вышло к своим несколько десятков человек Точно сказать не могу. Через несколько дней я был ранен в ногу пулеметной очередью с «мессершмитта» и поступил в госпиталь, в Тамбов.

— Это легенда, Колычев, шитая белыми нитками. Факт пребывания в окружении в вашем личном деле не отражен, ваше место нахождения в период с двадцать второго июня по август сорок первого года не установлен. Где вы были? В разведшколе у фашистов?

— Мы отходили с боями, и вышли к своим с оружием, под Пропойском.

— Под Пропойском вас переправили на нашу сторону немцы. Иначе почему вы скрыли, что больше месяца находились в окружении?

— В госпитале я узнал о приказе Ставки Верховного Главнокомандования номер двести семьдесят от первого августа. Сейчас понимаю, что сглупил, надо было пройти через проверочную комиссию. А тогда хотелось быстрее на фронт.

— Горбатого лепишь, Колычев. Не сглупил ты, а увернулся от разоблачения.

— Но я же воевал. Все время на фронте. Орденом награжден.

— У Тухачевского и иже с ним наград и заслуг побольше твоего было.

— Но если я шпион — что же вы меня до сих пор не арестовали?

— Допустим, я комбату верю. А он тебе. Но поверят ли в другом месте? Очень уж гладко у тебя все складывается. И из окружения ты вышел, и от Власова ушел, и из батальона готов без крови уйти. Приказы нарушаешь, в роте убийства — и все сходит с рук Дезертира-уголовника Порядникова просмотрел. Вы ведь с ним на соседних улицах жили? Знакомы, наверно, были.

— До военного училища я на заводе работал, жил в рабочем общежитии. Никакого Порядникова не знал, с блатными компаниями не водился.

— Мы вам верим, старшина. Но доверие нужно отрабатывать. Вы насчет капитана Сачкова все же подумайте. Может, чего-то и припомните. Или услышите. Представления на штрафников писать будете?

— Буду, конечно.

— Ну вот, поспрашивайте своих бандитов попристрастней. Может, за освобождение из батальона кто-то из них чего-то и припомнит. Вам понятно?

— Понятно. Если станет что-нибудь известно, сообщу незамедлительно.

Андрианов не услышал в голосе Колычева должного оптимизма, предупредил:

— И учтите, Колычев, для вас же будет лучше, если они не у меня в кабинете начнут вспоминать, а вам расскажут. А припомнят обязательно. Я уверен.

— Разрешите идти?

— До встречи. Старшина. Или капитан Колычев?

* * *

Имашев часовым торчал у входа в блиндаж Выглядывал ротного. Другие командиры рот давно уже из штаба вернулись, а Колычева все нет.

— Ты чего на холоде торчишь?

— Тут, гражданин ротный, бякиш-мякиш, народ разный вокруг бродит. Я никого не подпускаю.

— Оперуполномоченный из особого отдела к нам заходил?

— Утром был, а больше нет. Я никуда не уходил.

— Что делал, о чем спрашивал?

— Вас ждал, журналы немецкие смотрел.

— Ты почему мне не доложил?

— Так он ушел за несколько минут до вашего прихода. Я думал, вы по дороге встретились. Тут, бякиш-мякиш, у гражданина капитана Упита, пока его ординарец на кухню ходил, блиндаж обчистили. Да что у гражданина капитана — у самого Кныша полный сидор добра увели. Он по всем землянкам с ножом бегает. Ищет.

— Что ж такого ценного в сидоре у Кныша было, что он его с ножом разыскивает?

— Так сейчас, гражданин ротный, у каждого, бякиш-мякиш, добро всякое завелось. Вот я в нашем блиндаже бритву нашел, а с мертвяков сколько поснимали да в землянках нашарили. И часы, и зажигалки, и бритвы, и фотоаппараты, эти, что как гармошки растягиваются, и ножики красивые. А Кныш, сами знаете, как в карты играет. Что в стос, что в буру. Кого хошь до кальсон разденет. Вот и нахапал целых два сидора добра и шмотья. Да после Штыря ему еще кое-чего осталось. Я сам видел. Всем сыграть предлагает.

Имашев как бы невзначай отворачивает рукав шинели, смотрит на часы. Часы немецкие, штамповка, такие распространены среди солдат. Часов у Имашева не было.

— Тоже обзавелся?

— Дак, на окне с бритвой лежали. Если вам надо — возьмите. Я отдам.

— Раз на окне лежали — бери, пользуйся на здоровье. Трофеи не возбраняются. А с убитых снимать не советую. Под трибунал загреметь можно.

— Так все же снимают. И ничего.

— Ничего — это пока особый отдел на это дело сквозь пальцы смотрит. А может быть и чего. Опер случайно о мародерстве в роте с тобой разговора не заводил?

— Нет. А правда, что наступление отменили и на отдых пойдем?

— Правда. Ты вот что, Куангали, ноги в руки и опять Махтурова с Огаревым ко мне зови. Как там по-вашему, по-казахски — ючур?

Взводные явились одновременно, вместе с посыльным Имашевым. Были начеку, ждали вызова. Оказывается, Упит, возвращаясь в свою роту, заглянул во взвод к Махтурову, предупредил, что Колычева завернул к себе на разговор по делу Сачкова оперуполномоченный Андрианов и что последствия себя ждать не заставят.

— Что слышно, мужики? Николай? — Едва Махтуров с Огаревым присели к столу, спросил Павел.

— Шепчутся, но, похоже, никто толком ничего не знает.

— А у тебя? — Обратился он к Огареву.

— То же самое.

— Если не выявим убийцу, ни один человек из роты представлен к освобождению не будет. Какие у кого соображения имеются?

— Басмач говорил, что Штырь с Кнышом на него зуб имели, что если бы он им попался, то отмахался бы пистолетом, — припомнил Имашев.

— Штырь ранен, а Кныш… Этот, пожалуй, мог бы. Николай, надо выяснить, кто его в бою видел, с кем рядом был.

— Кныш вряд ли, — засомневался Огарев. — Сачкова в траншее нашли. Рядом еще один труп был, из нашего взвода. Скорее всего, кто-то из моих его уложил. Может, тот же Басмач.

— Басмач, до того, как меня свалили, рядом со мной и Имашевым в траншее был.

— Мы с ним и до самого села вместе были, — подтвердил Имашев. — Там потерялись.

— Значит, Басмач отпадает.

— Давайте попробуем методом исключения, — предлагает Огарев. — У меня во взводе, кроме Басмача, все остальные из последнего пополнения. Они Сачкова почти не знают. Его подстрелил кто-то из старичков.

— Логично, — согласился Павел.

— А что это дает? — словно размышляя вслух, проговорил Махтуров. — Допустим, вычислим убийцу. Что дальше? Кто признается, что видел и не доложил?

— Со свидетелями проще. Найдем желающих, простимулируем покаяние.

— Есть чем? — загорелся интересом Огарев, почувствовав в его словах недосказанность.

— Есть, — Павел посмотрел на Имашева. — Иди постой пока на часах. Никого не пускай.

Ординарцу всего знать не следует.

— А что говорит Андрианов? — Махтурова одолевали сомнения. — Почему мы вообще этим делом должны заниматься. Есть особый отдел. Пусть ищут, ведут следствие.

Выпроводив Имашева за дверь, Павел подержал паузу. Посвящать в подробности разговора с Андриановым даже Махтурова он не хотел.

— Андрианов мне открытым текстом дал понять, что выявить Виновника гибели Сачкова должны мы. В наших интересах, чтобы признательные показания были получены в роте. И неважно, как мы их получим. Можно обещать чистые документы. А вот если у кого-то прояснение памяти случится в кабинете у опера, а это случится обязательно, то все мы с вами останемся ни с чем.

— За документы охотники повспоминать найдутся обязательно. Это уж точно.

— Николай, если поработать с Кнышом, как думаешь, сможет он показать на Штыря?

— Думаю, он с большим удовольствием покажет на меня или на тебя.

— Такую вероятность тоже исключать нельзя. Еще неизвестно, что на уме у особистов. Куда Андрианов захочет повернуть дело.

— Обязательно на Штыря надо? — спросил Огарев. — Проще на любого убитого дело повесить.

— На убитого слишком просто. Думаю, Андрианов и без нашей помощи легко это может сделать. Нужен настоящий.

— Но убийца и правда может быть убит или ранен. Почему мы думаем, что он живой?

— Может. Но в этом должна быть стопроцентная уверенность. Номер с туфтой не пройдет. Они и сами туфтить умеют. Николай, кто-нибудь из окружения Ростовского у тебя остался?

— Кисет.

— Вот с Кисетом и начинай работу. Огарев, покопайся во взводе Ведищева. Попробуй выяснить, кто с кем из уголовников на ножах. Их рук это дело.

— И все-таки я не понимаю, — продолжал недоумевать Махтуров. — Почему особому отделу не закрыть это дело тихо-мирно. Балтусу оно тоже вряд ли нужно. Списали бы в невосполнимые потери, как раньше, и концы в воду. Что-то тут не так Кому-то это нужно.

— Нам надо быть готовыми к любому ходу развития событий. Вариант первый: мы находим настоящего убийцу. Вариант второй: готовим липу. Мы должны опережать в своих действиях особый отдел.

Был у Павла и запасной вариант — Балтус.