Отчего ключник по имени Одилон не отвел меня и туда, оставалось загадкой, однако я, даже не задумавшись над нею, сорвался с места, промчался вдоль коридора и, едва заглянув под вторую лестницу, понял, что было тому причиной. Эту дверь давно выломали, да не просто выбили из створки замок, а разнесли вдребезги, так что от двери осталась лишь пара выцветших обломков дерева, сиротливо повисших на петлях. Светильник внутри угас, оставив помещение во власти мрака и пауков.

Отвернувшись, я двинулся прочь, но, сделав шаг-другой, остановился, охваченный тем самым впечатлением, будто совершаю ошибку, что возникает порой у каждого еще до того, как успеешь хоть самую малость понять, в чем, собственно, ошибаешься. В аванзалу нас с Ионой втолкнули под конец дня. Той же ночью к нам явились юные экзультанты с плетьми. На следующее утро схватили Гефора, и, видимо, в то же время от преторианцев сумел скрыться Бевзек. Тогда-то преторианцы и получили от Одилона ключи, чтоб без помех обыскать гипогей. Столкнувшись со мной минут десять назад и услышав, что «Терминус Эст» забран у меня преторианцами, тот же самый Одилон, местный ключник, рассудил, будто я появился здесь только сегодня, в течение дня, после бегства Бевзека.

На самом же деле все было не так, а следовательно, преторианец, несший «Терминус Эст», никак не мог оставить мой меч в запертой гардеробной под второй лестницей.

Подумав так, я снова вернулся к гардеробной с выломанной дверью. Скудный свет, сочащийся внутрь из коридора, позволял разглядеть, что некогда вдоль ее стен, как и вдоль стен ее «зеркального отражения», тянулись ряды полок, теперь же гардеробная была пуста: полки разобрали и перенесли куда-то еще, а скобы для них остались без всякого толку торчать из стен. Ничего другого внутри я не разглядел, но понимал: ни один стражник, посланный сюда с обыском, внутрь, в царство пыли да паутины, по собственной воле не войдет ни на шаг. Не утруждаясь даже сунуть в проем голову, я запустил руку за косяк выбитой двери и с неописуемым торжеством нащупал знакомую, любимую рукоять.

Итак, я вновь стал полноценным человеком; нет, даже более чем простым смертным – подмастерьем родной своей гильдии! Там же, в коридоре, удостоверившись, что рекомендательное письмо на месте, в кармашке ножен, я обнажил блестящий клинок, протер его, смазал и снова протер, на ходу проверяя большим и указательным пальцами остроту лезвий. Пусть теперь только появится этот охотник из темноты!

Следующей задачей были поиски Доркас, но где искать компанию доктора Талоса, зная о ней только одно – что они приглашены дать представление во время тиаза, устраиваемого в саду (несомненно, в одном из многих)? Если выйти наружу сейчас, среди ночи, в плаще цвета сажи, преторианцам будет так же нелегко разглядеть меня, как и мне их. С другой стороны, помощи среди ночи мне тоже ждать неоткуда, а когда восточный горизонт опустится ниже солнца, меня, несомненно, схватят столь же быстро, как схватили нас с Ионой, нарушивших границы Обители Абсолюта. Между тем, оставаясь в ее стенах, я, как показал опыт столкновения с ключником, вполне могу не навлечь на себя ничьих подозрений и даже набрести на кого-нибудь способного сообщить что-либо полезное…

Вот тут-то мне и пришел в голову неплохой план. Говоря всякому, кого ни встречу, будто тоже вызван на празднество (в конце концов, отчего бы среди прочих зрелищ не найтись места и пыткам?), а выйдя из отведенной мне комнаты для ночлега, сбился с пути, я получу неплохой шанс выяснить, где расположились Доркас и остальные. Размышляя над этим планом, я двинулся вверх по лестнице и на второй площадке свернул в коридор, которого прежде не видел. Коридор оказался гораздо длиннее и пышнее обставленным, чем тот, перед аванзалой. На стенах рядами висели темные живописные полотна в золоченых рамах, а между ними на пьедесталах красовались вазы, и бюсты, и другие предметы, названия коих мне неизвестны. Двери по бокам коридора отстояли одна от другой на сотню с лишним шагов – явный признак огромной величины находящихся за ними комнат, но все они были заперты, а подергав за ручки, я обнаружил, что металл их мне незнаком, а форма не предназначена для руки человека.

Пройдя этим коридором по меньшей мере пол-лиги, я увидел впереди старика, сидящего (как мне показалось вначале) на высоченном табурете. Однако вблизи обнаружилось, что за табурет я принял стремянку, а старик, устроившийся на ней, точно на насесте, чистит одно из полотен.

– Прошу прощения, – заговорил я.

Старик, обернувшись, в недоумении уставился вниз, на меня.

– А ведь голос твой мне определенно знаком.

Я тоже узнал и голос его, и лицо. То был Рудезинд, музейный смотритель из ордена кураторов, тот самый чистильщик картин, с которым я свел знакомство в давние-давние времена, когда мастер Гюрло послал меня в библиотеку за книгами для шатлены Теклы.

– Помнится, не так давно ты приходил искать Ультана. Стало быть, не нашел?

– Отчего же, нашел, – отвечал я. – Только было это уже довольно давно.

Похоже, ответ мой не на шутку рассердил старика.

– Я и не говорю «сегодня»! Но времени с тех пор прошло не так уж много. Я ведь помню даже пейзаж, над которым работал, а значит, очень уж много времени пройти никак не могло.

– И я помню, – сказал я. – Бурая пустыня, отраженная в золотом забрале человека в доспехах.

Старик, кивнув, сменил гнев на милость и, цепляясь за боковые стойки стремянки, с губкой в руке пополз вниз.

– Именно! Тот самый и есть. Хочешь, покажу? Получилось очень неплохо.

– Но мы ведь совсем в другом месте, мастер Рудезинд. Это же не Цитадель. Это – Обитель Абсолюта.

Однако старик и слушать меня не стал.

– Идем-ка, племянничек… Он где-то здесь, неподалеку. Ах, эти древние мастера… в искусстве письма с ними не сравнится никто, пусть даже краски изрядно поблекли. Уж я-то, скажу не хвастая, в искусстве кое-что смыслю. Видал я и армигеров, и экзультантов: приходят, смотрят, толкуют о том да о сем, а сами – невежды невеждами. Кто каждый мазок, каждую черточку на них вблизи разглядел? – С этим он звонко шлепнул губкой о грудь, склонился ко мне и понизил голос до шепота, хотя во всем коридоре, кроме нас, не было ни души. – Открою тебе секрет. Никто и знать не знает, но на одном из этих полотен изображен я!

Из вежливости я сказал, что не прочь бы взглянуть на его протрет.

– Я ищу его, а когда найду, расскажу тебе, где он. Никому невдомек, однако ради него я и чищу картины вот уж который десяток лет. Давно мог бы подать в отставку, но вот все еще здесь, а работаю дольше всех, кроме разве что Ультана. Ему, понимаешь ли, часов не разглядеть!

Старик разразился долгим, трескучим смехом.

– Вот интересно: может, ты сумеешь помочь? Тут где-то должны быть актеры, приглашенные на тиаз. Не знаешь ли ты, где их разместили?

– Слышал, слышал, – не слишком уверенно сказал старик. – В Зеленой Гримерке они, так уж ее называют.

– Не мог бы ты проводить меня туда?

Старик покачал головой.

– Полотен в ней нет, а потому и я там никогда не бывал, хотя на одной из картин ее видел. Идем-ка со мной. Я ее отыщу и покажу тебе.

С этим он потянул меня за край плаща, и я двинулся за ним следом.

– Пожалуй, лучше бы ты отвел меня к кому-нибудь, кто может указать туда путь.

– Тоже можно. Где-то в библиотеке старого Ультана имеется карта. Ультанов мальчишка вмиг ее тебе отыщет.

– Но здесь же не Цитадель, – снова напомнил я. – И, кстати, как ты вообще тут оказался? Неужели тебя ради чистки полотен сюда привезли?

– Верно, верно, истинно так, – подтвердил он, опершись на мое плечо. – Всему на свете есть логическое объяснение, и ты об этом не забывай. Должно быть, дело было так. Отцу Инире захотелось, чтоб я почистил его собрание, потому я и здесь. – Но тут старик умолк и задумался. – Погоди-ка, не о том я начал. У меня с детства талант, вот с чего велено было начать. Родители, понимаешь ли, меня в этом поощряли, и рисовал я часами. Помню, как-то раз, летом, день напролет разрисовывал мелом заднюю стену дома…

Слева от нас показался куда более узкий боковой коридор, и старик потянул меня туда. Освещался этот коридор гораздо хуже (можно сказать, из рук вон плохо), но, несмотря на сумрак и тесноту – такую, что на подходящее расстояние от стены не отойти, – был увешан картинами, далеко превосходящими величиной выставленные в главном коридоре, полотнами высотой от пола до потолка и при том много шире вытянутых в стороны рук. Судя по тому, что мне удалось разглядеть, картины те были сквернее некуда, мазня мазней. Я спросил Рудезинда, кто велел ему рассказать мне о собственном детстве.

– Как кто? Отец Инире, конечно же, – отвечал он и, склонив набок голову, взглянул на меня. – А ты как думал? – Тут он снова понизил голос до шепота. – Из ума выжил на старости лет, вот что о нем говорят. Он ведь был визирем даже не знаю при скольких автархах, со времен Имара. Ну, а теперь помолчи и послушай меня. Я разыщу тебе старого Ультана. Так вот, однажды в дом к нам заглянул художник. Настоящий художник. Мать, гордая мной, показала ему кое-что из моих работ. А был это Фехин, сам Фехин, и мой портрет его кисти висит здесь по сей день, смотрит на подходящих моими карими глазами. Я – за столом, на столе кисти и мандарин… все это достанется мне после того, как высижу сеанс до конца…

– Пожалуй, сейчас мне любоваться им недосуг, – сказал я.

– Вот так я сам стал художником, и довольно скоро. Взялся за чистку и реставрацию работ великих. Дважды чистил и свой, тот самый портрет. Странно это, должен заметить, – чистить собственное детское лицо… Ах, если бы кто-нибудь сейчас почистил мое, смыл губкой грязь множества лет! Но я ведь тебя не к нему веду – тебе же Зеленая Гримерка требуется, верно?

– Да, – в нетерпении подтвердил я.

– Ну что ж, вот оно, ее изображение. Взгляни. А после, как увидишь, сразу ее узнаешь.

С этим он указал на одно из огромных, аляповато-крикливых полотен. Изображена на нем была вовсе не комната, а сад, прекрасный сад, обнесенный высокой живой изгородью, с заросшим лилиями прудом, с купой ив, клонящихся на ветру. Посреди сада играл на гитаре – словно бы не для слушателей, а лишь для себя самого – человек в фантастически живописном костюме льянеро, а за спиной его по мрачному небу неслись темные злые тучи.

– Теперь можешь сходить в библиотеку и взглянуть на Ультанову карту, – сказал старик.

Написана картина была в той раздражающей манере, когда изображение превращается в мешанину разноцветных клякс, если видишь его не целиком, вблизи. Дабы получше рассмотреть ее, я сделал шаг назад, за ним еще один, и…

На третьем шаге я вспомнил, что должен бы упереться спиной в стену, но никакой стены позади не оказалось. Остановился я внутри картины, украшавшей противоположную стену, в сумрачной комнате со старинными кожаными креслами и столами черного дерева. Обернувшись, я огляделся вокруг, а когда повернулся назад, коридор, куда привел меня Рудезинд, исчез. На его месте возвышалась глухая стена, оклеенная выцветшими от времени обоями.

Я машинально, помимо воли, обнажил «Терминус Эст», однако врагов поблизости не оказалось. Едва я собрался шагнуть к единственной в комнате двери, она распахнулась, впуская внутрь человека в желтом халате. Зачесанные назад, его короткие светлые волосы открывали широкий, покатый лоб. Лицо вошедшего – гладкое, безбородое – вполне могло бы принадлежать пухлой женщине лет сорока, а с его шеи свисал знакомый, фаллической формы флакончик на тонкой цепочке.

– А-а, – заговорил он, – а я-то думаю, кто к нам пожаловал? Рад видеть тебя, Смерть.

– Я – подмастерье Севериан, – возразил я, изо всех сил сохраняя внешнее хладнокровие, – принадлежащий, как видишь, к гильдии палачей. Вошел я сюда, совершенно того не желая, и, откровенно сказать, буду весьма благодарен, если ты объяснишь, как это произошло. Снаружи, из коридора, эта комната казалась всего лишь картиной, но, стоило мне сделать пару шагов назад, чтоб разглядеть картину на противоположной стене, я оказался здесь. Какой хитростью это было достигнуто?

– Никаких хитростей, – отвечал человек в желтом халате. – Потайные двери – изобретение вряд ли оригинальное, а создатель этой комнаты всего-навсего изобрел способ скрыть от чужого взгляда дверь, отворенную настежь. Как видишь, в глубину комната совсем невелика – и даже меньше, чем тебе сейчас кажется, если, конечно, ты еще не понял, что угловые линии пола и потолка скошены, направлены к одной точке, а дальняя стена много ниже той, сквозь которую ты вошел.

– Понимаю, – сказал я и действительно понял, в чем трюк.

По мере того как он говорил, перекошенное помещение, воспринятое моим разумом, привычным к обыкновенным комнатам, будто нормальное, стало таким, как есть, – крохотной комнатушкой с наклонным, трапециевидным потолком и трапециевидным полом. Стоявшие лицом к стене, сквозь которую я вошел, кресла оказались совсем неглубокими, настолько, что в таком и не усидеть, а столы – шириной разве что в одну доску.

– Такие же сходящиеся линии обманывают взгляд на картинах, – продолжал человек в желтом халате. – Потому-то, столкнувшись с ними на самом деле, при невеликой действительной глубине да при монохромном свете, дополняющем иллюзию ненатуральности, наблюдатель твердо уверен, будто перед ним еще одна картина – тем более что подготовлен к этому множеством настоящих картин вокруг. В ответ на появление человека с огромным мечом настоящая стена за твоей спиной поднялась, дабы задержать тебя до выяснения личности. Думаю, добавлять, что с другой стороны на стене нарисована та же картина, в которую ты якобы вошел, особой надобности нет.

Я был потрясен, как никогда в жизни.

– Но как же комната узнала, что при мне меч?

– Вот этого мне, пожалуй, как следует объяснить не по силам… тут дело куда сложнее этой несчастной комнаты. Могу сказать только, что проем двери облицован по кругу металлическими нитями, обладающими способностью чуять братьев своих и сестер – другие металлы, проходящие сквозь их кольцо.

– И все это сделал ты?!

– О нет. Все эти штуки и… – он сделал паузу, – и сотни им подобных составляют то, что мы зовем Второй Обителью. Сделаны они Отцом Инире, получившим от первого из Автархов поручение создать в стенах Обители Абсолюта еще одну, тайную. Ты или я, сын мой, на его месте, несомненно, построили бы обычный набор потайных комнат. Ему же пришло на ум, что тайная обитель должна повсюду сосуществовать с явной, публичной.

– Но ты – не он, – заметил я. – Теперь я вспомнил, кто ты. А ты меня узнаешь?

С этими словами я снял маску, чтоб он смог разглядеть мое лицо.

– Ты приходил к нам всего однажды, – с улыбкой сказал человек в желтом халате. – И хабит тебе, помнится, удовольствия не доставила.

– Меньше, чем женщина, которой она притворялась… или, вернее сказать, ту, другую, я любил куда крепче. Сегодня я потерял друга, но после этого, похоже, настало время встреч со старыми знакомыми. Как ты, позволь спросить, попал сюда из Лазурного Дома? Был вызван на тиаз? С одной из твоих девиц я нынче, совсем недавно, уже столкнулся.

Человек в желтом отрешенно кивнул. На миг его изящный, словно камея, профиль отразился в причудливой формы створке трюмо у одной из боковых стен перекошенной, узкой, точно пенал, комнатушки, и я решил, что он, должно быть, андрогин. Стоило представить его, день за днем, вечер за вечером отворяющим перед мужчинами двери своего заведения в Квартале Мучительных Страстей, сердце защемило от жалости пополам с ощущением безысходности.

– Да, – ответил он. – Останусь здесь на время празднеств, а после вернусь к себе.

Мысли мои целиком занимала картина, показанная старым Рудезиндом в коридоре снаружи.

– Тогда ты можешь показать мне, где находится нужный сад.

Сказав это, я тут же почувствовал, что он – впервые за многие годы – захвачен врасплох. Во взгляде его отразилась боль, левая рука (пусть едва заметно) дрогнула, потянувшись к флакончику на шее.

– Значит, ты слышал о… – проговорил он, однако тут же осекся. – Но если я и знаю туда дорогу, то отчего должен указывать ее тебе? Многим захочется бежать ею, узнав, что океанический странник увидел землю.