Встречаются на свете создания и артефакты, при столкновении с коими восстает наш неискушенный разум. В конце концов, чтобы примириться с реальностью, мы говорим: «То был всего лишь призрак, нечто прекрасное и ужасающее…»

Где-то среди круговерти миров, которые мне в скором времени предстоит открывать и исследовать, живет раса, во многом подобная людям и в то же время совсем не похожая на людей. Ростом они нисколько не выше нашего. Тела их тоже подобны нашим во всем, кроме безукоризненного сложения, и этот стандарт, коего они держатся неукоснительно, нам совершенно чужд. Как и у нас, у них есть глаза, носы, губы, но при помощи всех этих (как я уже говорил, безупречных) черт они выражают чувства, переживания, которых мы никогда не испытываем, так что для нас их лица, можно сказать, древняя, весьма ужасная с виду азбука эмоций, невероятно важных, но в то же время абсолютно непостижимых.

Да, такая раса существует, однако там, на границе садов Обители Абсолюта, столкнулся я вовсе не с одним из ее представителей. То, что увидел я за деревьями и к чему – пока не разглядел цели во всех подробностях – мчался во весь опор, на поверку оказалось огромным изображением подобного создания, движущимся, словно живое. Тело его было изваяно из белого камня – все целиком, включая слепые, наподобие половинок яичной скорлупы, полушария глаз, точно такие же, как у наших, человеческих статуй. Двигалось изваяние медленно, будто одурманенное или во сне, но ровно, уверенно – и при этом пускай не сразу, но осознавало, что происходит вокруг, хоть и казалось незрячим.

Прервавшись, чтобы перечитать написанное выше, я вижу, что мне совершенно не удалось передать самой сути явления. По духу, по сути своей то была статуя. Пожалуй, этакую загадку мне мог бы в насмешку подкинуть какой-нибудь падший ангел, подслушавший мой разговор с зеленым человеком. В каждом движении огромной фигуры чувствовалась безмятежность, долговечность искусства и камня. Каждый жест ее, каждый поворот головы, каждая поза могли оказаться последними, но могли и повторяться бесконечно, подобно положениям гномонов на многогранных циферблатах Валерии, вновь и вновь повторяющимся в изогнутых коридорах мгновений.

Первоначальный ужас, охвативший меня после того, как необычность белой статуи затмила собою стремление к смерти, был вызван инстинктивным страхом, что она причинит мне зло.

Ужас сменила мысль о том, что нападать она и не подумает. Испугаться чего-либо в той же мере, в какой я испугался этой безмолвного, не от мира сего истукана, а затем обнаружить, что он безобиден, невыносимо унизительно для кого угодно. На миг позабыв, какой урон нанесет лезвию клинка удар о живой камень, я обнажил «Терминус Эст» и осадил вороного. Казалось, вместе с нами остановился, замер сам ветер: застывший без движения вороной и я с поднятым над головою мечом словно бы тоже обернулись каменными изваяниями. Тем временем статуя приближалась. На лице ее лежала печать непостижимых эмоций, сложенные перед грудью ладони поражали жутким, безупречным изяществом.

Сзади донесся крик Ионы и звук удара. Едва я, оглянувшись, увидел его на земле, борющимся с людьми в высоких, увенчанных гребнями шлемах, на глазах то исчезавших из виду, то появлявшихся вновь, что-то свистнуло над ухом, что-то еще захлестнуло запястье, и меня с головы до ног опутала паутина веревок, затянувшихся сами собой, словно крохотные удавы. Кто-то невидимый схватил меня за ногу, дернул, и я упал.

Слегка оправившись и разобравшись в происходящем, я обнаружил, что шея моя стянута проволочной удавкой, а один из схвативших меня копается в ташке на поясе. Отчетливо различимые взглядом, его ладони порхали из стороны в сторону, будто пара воробьев. Лицо его, тоже прекрасно видимое, казалось неподвижной, бесстрастной маской, повисшей передо мною на незримой нити какого-то фокусника. Раз или два, стоило ему шевельнуться, его необычайная броня сверкала, а затем превращалась в нечто с виду подобное хрустальному кубку в чистой воде. Думаю, она была зеркальной, отполированной превыше всякого человеческого мастерства, так что вместо материала доспехов на ее поверхности были видны только зеленые с бурым пятна – отражения окрестных зарослей, искаженные выпуклостями кирасы, горжета и поножей.

Несмотря на все мои протесты и ссылки на принадлежность к нашей гильдии, преторианец забрал все обнаруженные при мне деньги (хотя коричневой книги Теклы, обломка точильного камня, оружейного масла, фланели и прочих мелочей, хранившихся в ташке, не тронул). Покончив с обыском, он умело освободил меня от пут и сунул их (насколько я мог судить) в пройму кирасы, но так, что я вполне успел их разглядеть. Устройство пут – пучка тонких шнуров, одним концом соединенных друг с другом, а с противоположных концов утяжеленных грузилами, – напоминало плеть, называющуюся у нас «кошкой»; после я узнал, что это оружие зовется «ачико».

Пленитель мой потянул кверху проволочную удавку, заставляя меня встать на ноги. Как и в еще полудюжине схожих случаев, я понимал, что между нами ведется своего рода игра. Оба мы делали вид, будто я всецело в его власти, хотя в действительности мог, например, воспротивиться и не вставать, пока он не задушит меня либо не позовет товарищей, чтоб утащить меня волоком. Мог я проделать и что-нибудь другое – ухватиться за проволоку, попробовать вырвать ее из рук преторианца, ударить его в лицо. Мог после сбежать, а мог быть убит, оглушен, обездвижен приступом нестерпимой боли, однако на самом деле заставить меня подчиняться преторианец не мог.

Таким образом, я понимал, что все это – игра, и улыбнулся, когда он, вложив в ножны «Терминус Эст», отвел меня к Ионе.

– Мы ничего дурного не сделали, – сказал Иона. – Верните моему другу меч, отдайте наших дестрие, и мы отправимся своей дорогой.

Ответа не последовало. Храня молчание, двое преторианцев (две пары рук – что четыре порхающих воробья) поймали наших дестрие и повели прочь. Как же эти животные, терпеливо бредущие сами не зная куда, покорно вытянув массивные головы вслед тонкому кожаному ремешку, были похожи на нас! По-моему, вот такие минуты покорности и составляют девять десятых всей нашей жизни.

Пленители вывели нас из зарослей на покатый лужок, в скором времени сменившийся газоном. Статуя шла за нами, а по пути к ней присоединялись другие изваяния подобного рода – огромные, не похожие одно на другое, невыразимо прекрасные, и вскоре их стало не менее дюжины. Я спросил Иону, кто таковы схватившие нас солдаты и куда нас ведут, однако он не ответил, а меня в награду за любопытство придушили едва не до смерти.

Насколько я мог судить, броня покрывала солдат с головы до ног, однако безукоризненная полировка сообщала металлу иллюзорную мягкость, пластичность жидкости, основательно тревожащую глаз, и вдобавок на расстоянии в пару-тройку шагов совершенно сливалась с травой и небом. Пройдя по газону около полулиги, мы вошли в рощу цветущих слив, и украшенные гребнями шлемы с полукруглыми наплечниками зарябили белым и розовым.

Здесь мы пошли по дорожке, змеей изгибавшейся из стороны в сторону, а едва приготовились выйти из рощи, нас с Ионой грубо оттолкнули назад. Позади пронзительно заскрежетал щебень: следовавшие за нами статуи тоже остановились как вкопанные (мне показалось, что предостерег их один из солдат, издав нечто наподобие беззвучного крика). Разумеется, я тут же сощурился, стараясь разглядеть, что происходит впереди, за множеством слив в цвету.

За деревьями простиралась аллея куда шире той, которой шли мы, – садовая дорожка, превращенная в великолепный променад, вымощенная белым камнем, окаймленная по обе стороны мраморными балюстрадами. Вдоль променада шествовала крайне пестрая, многоликая компания. Большинство шли пешком, но кое-кто ехал на самых разных животных: один погонял косматого арктотера, другой оседлал холку гигантского ленивца зеленее травы газона… Едва эта группа прошла мимо, за нею следом появились другие. Еще не успев разглядеть их лиц, я заметил в одной из компаний человека, возвышавшегося над остальными по меньшей мере на три кубита, даже ссутулившись и низко склонив голову. В другом я мгновением позже узнал доктора Талоса, шагавшего вперед, выпятив грудь и гордо задрав к небу нос. Следом за ним, совсем рядом, шла моя дорогая Доркас, в эту минуту особенно, как никогда похожая на всеми забытое дитя из неких высших сфер. Рядом, в легких, трепещущих на ветру одеяниях, сверкая множеством украшений, под изящным зонтиком, ехала в дамском седле на спине крохотного дженнета Иолента, а позади всех троих, терпеливо катя перед собою тележку с имуществом, которого не сумел взять на плечи, возвышался тот, кто бросился мне в глаза первым – великан Бальдандерс.

Как ни больно мне было смотреть на них, идущих мимо, не имея возможности даже окликнуть их, дать знать о себе, для Ионы это, должно быть, оказалось настоящей пыткой. Почти поравнявшись с нами, Иолента повернула в нашу сторону голову. В тот миг мне показалось, будто она чует его влечение, подобно тому, как некие нечистые духи, обитающие в горах, якобы чуют запахи мяса, брошенного для них в огонь, но, несомненно, на самом деле ее привлекла всего-навсего красота цветущих деревьев. Видя это, Иона шумно вздохнул, но первый же слог ее имени, сорвавшийся с его губ, был прерван глухим ударом, повергшим Иону к моим ногам. Сейчас, стоило только извлечь из недр памяти всю эту сцену, лязг его железной ладони о щебень вспомнился мне не менее ярко, чем ароматы цветущих слив.

После того как все труппы актеров скрылись из виду, двое преторианцев подхватили бедного Иону и понесли на руках. Тащили они его легко, словно ребенка, но в то время я отнес это только на счет их силы. Перейдя променад, которым следовали актеры, мы углубились в живую изгородь из розовых кустов выше человеческого роста, сплошь усеянных белыми цветами огромной величины.

В кустах гнездилось множество птиц, а дальше, за изгородью, начинались сады. Взявшись описывать их, мне оставалось бы только прибегнуть к безумному, перемежающемуся заиканием красноречию Гефора. Казалось, каждый холмик, каждое дерево, каждый цветок расположен согласно замыслу некоего непревзойденного мастера (позже мне стало известно, что то был Отец Инире) так, чтобы у зрителя захватывало дух; куда ни взгляни, у наблюдающего сразу же создается впечатление, будто он – в самом центре, будто все, что он видит, обращено к нему, однако, пройдя хоть сотню шагов, хоть целую лигу, он вновь обнаруживает себя в центре всего вокруг, и каждая открывающаяся взору картина словно бы заключает в себе некую не выразимую иными средствами истину, подобную тем самым не поддающимся описанию прозрениям, что порой осеняют анахоретов-пустынников.

Пораженный красотою садов, я далеко не сразу заметил, что над ними не возвышается ни одной башни. Над вершинами деревьев виднелись лишь парящие птицы да облака, а еще выше – старое солнце и бледные звезды, словно все мы забрели в некую божественную, неземную дикую глушь. Но вот мы взошли на гребень земляного вала куда прекраснее любой из кобальтово-синих волн Уробороса, и… От неожиданности у меня перехватило дыхание. Впереди, прямо у наших ног, разверзся огромный провал. Однако, пусть я и называю его провалом, он был ничуть не похож на темную бездну, как правило ассоциирующуюся у любого с сим словом. Скорее то был обширный грот, полный фонтанов, ночных цветов, а также людей, наряженных куда ярче, куда ослепительнее любого цветка, неспешно прогуливавшихся у воды и сплетничавших меж собой под его сенью.

В тот же миг из глубин памяти – будто свет, хлынувший в усыпальницу сквозь брешь в обвалившейся стене – всплыло множество воспоминаний об Обители Абсолюта, унаследованных от Теклы и неразрывно сросшихся с моей собственной памятью. Вдобавок я наконец понял, что подразумевалось в пьесе доктора и во многих рассказах Теклы, хотя прямо она об этом ни разу не говорила: исполинский дворец целиком находился под землей – вернее, крыши и стены его покрывал толстый слой земли, благоустроенной и засаженной всевозможными растениями, так что все это время мы находились прямо над средоточием власти Автарха, тогда как я полагал, будто до него еще идти и идти.

Ни в этот грот, несомненно ведущий в палаты, вовсе не подходящие для содержания заключенных, ни в любой из еще пары дюжин, попавшихся нам на пути, мы не спустились. Но вот наконец впереди показался еще один, гораздо мрачнее прочих, хотя нисколько не уступавший им в красоте. Ступени лестницы, по которой мы сошли в него, были вытесаны из темного камня так, что очень напоминали естественные уступы в скале – неправильной формы, порой изрядно коварные. Со свода капало; верхние части рукотворного подземелья, куда проникала малая толика солнца, сплошь заросли папоротниками и темно-зеленым плющом. В глубине его, этак тысячей ступеней ниже, на стенах красовались россыпи подземных грибов: одни фосфоресцировали, от других веяло странным, своеобразным запахом гнили, некоторые напоминали с виду сказочные фаллические фетиши.

Посреди этого сумрачного сада, поддерживаемые особыми козлами, позеленевшие от патины, висели в ряд медные гонги. Мне показалось, будто, согласно изначальному замыслу, они должны звенеть на ветру, хотя ветру здесь, под землей, взяться было неоткуда.

По крайней мере, так я полагал, пока один из преторианцев не распахнул массивную дверь из бронзы и источенных червями досок в темной каменной стене. Из-за двери дохнуло прохладной сушью, и тут-то, на сквозняке, гонги качнулись, зазвенели так ладно, что их перезвон казался мелодией, сложенной неким безвестным музыкантом, чьи помыслы ныне томились здесь в заточении.

Оглядев гонги (чему преторианцы не воспрепятствовали), я снова увидел самое меньшее четыре десятка статуй, следовавших за нами через сады. Теперь они, окружив провал кольцом, наконец-то замерли без движения и взирали на нас с высоты, будто фриз из кенотафов.

По-видимому, неосознанно приписав незнакомому месту порядки, заведенные в наших темницах, я ожидал, что окажусь единственным обитателем крохотной камеры. Чего-либо еще более несхожего с истинным положением дел вообразить было бы невозможно. За дверью оказался вовсе не коридор с двумя рядами узких дверей, но просторная, устланная ковром галерея с еще одной дверью в дальнем конце. У этой второй двери несли караул гастаты с пламенеющими копьями. По приказу одного из преторианцев они распахнули двери. За дверьми находилась просторное, полутемное, лишенное какого-либо убранства подземелье с на удивление низкими потолками. На полу в разных его частях располагались несколько дюжин человек – чаще всего поодиночке, однако встречались среди них и пары, и даже группы. Семьи занимали ниши в стенах либо укрывались от чужих глаз за сооруженными из тряпья ширмами.

Туда-то нас и втолкнули. Точнее, втолкнули меня, а злосчастного Иону попросту бросили. Я, как сумел, подхватил его на лету и, по крайней мере, уберег друга от удара головой об пол, и в этот миг дверь позади с громким стуком захлопнулась.