На постоялый двор мы возвращались в молчании, так медленно, что деревни достигли, лишь когда небо с востока сделалось серым.

– Я не убил ее, – признался я Ионе, расседлывавшему мерихипа.

Иона, не оборачиваясь, кивнул.

– Знаю.

– Так ты все видел? Ты ведь ушел, чтобы не стать свидетелем.

– Я слышал ее голос как раз перед тем, как ты догнал меня. Как полагаешь, на этом она не уймется?

Я призадумался, а после того как Иона отнес седло в кладовую для сбруи и вернулся ко мне, ответил:

– Да, наверняка. Никаких обещаний я с нее, если ты об этом, не требовал: все равно ведь не сдержит.

– В таком случае я бы с нею покончил.

– Да, – согласился я, – решение самое правильное.

Из конюшен мы вышли вместе. Снаружи, на дворе, уже слегка рассвело. В предутренних сумерках мы без труда могли разглядеть и колодец, и широкие двери, ведущие на постоялый двор.

– Я не считаю, что это было бы самым правильным, а лишь говорю, что на твоем месте поступил бы именно так. Представил бы, как умираю где-нибудь на грязной постели, заколотый исподтишка, во сне, и ударил. Хотя правильным это не назову.

Вскинув над головой палицу, забытую обезьяночеловеком на берегу ручья, Иона взмахнул ею, изображая столь же свирепый, сколь и неловкий удар мечом. Навершие палицы блеснуло в неярком свете занимающейся зари, и мы дружно ахнули.

Навершие оказалось слитком чистого золота со следами грубой холодной ковки.

Желания присоединиться к потехам, предлагаемым ярмаркой тем, кто склонен кутить всю ночь напролет, ни один из нас не испытывал ни малейшего. Вернувшись в комнату, нанятую на двоих, мы приготовились спать. От предложения Ионы поделиться со мною золотом я отказался. Денег у меня и прежде было полно, а после к ним прибавилась еще полученная вперед часть гонорара, а он жил, так сказать, от щедрот моих, и теперь я был рад тому, что Ионе больше не придется чувствовать себя передо мною в долгу. Вдобавок, увидев, как безоглядно он доверяет мне свое золото, и вспомнив, с каким тщанием скрывал (и до сих пор скрываю) от него существование Когтя, я здорово устыдился. Я чувствовал за собою обязанность рассказать ему обо всем, однако предпочел промолчать – напротив, исхитрился стащить промокший сапог с ноги так, что Коготь провалился из голенища в носок.

Проснулся я около полудня и, убедившись, что Коготь на месте, разбудил Иону, как он просил накануне.

– На ярмарке наверняка сыщутся ювелиры, согласные кое-что заплатить за это, – сказал он. – В крайнем случае поторгуюсь. Пойдешь со мной?

– Прежде всего нам нужно поесть, а к тому времени, как закончим, уже и на эшафот пора.

– Значит, снова за дело?

– Да.

Я осмотрел одежду. Плащ оказался порядком изорванным, а потускневшие сапоги – еще слегка сыроватыми.

– Плащ кто-нибудь из местных служанок заштопает в лучшем виде. Как новенький, конечно, не станет, но выглядеть будет намного приличнее. – С этими словами Иона распахнул дверь. – Идем, если проголодался! О чем ты так глубоко задумался?

В обеденном зале, за сытным, обильным завтраком, пока жена содержателя постоялого двора в комнате по соседству чинила мой плащ, я рассказал Ионе о случившемся в недрах горы, закончив рассказ на шагах, донесшихся из глубины.

– Странный ты человек, – только и сказал он.

– Ты куда более странен. От людей, конечно, это скрываешь, но сам – явно нездешний.

– То есть какоген? – улыбнулся Иона.

– Чужестранец.

Иона покачал головой, но после кивнул.

– Да, пожалуй, так оно и есть. Но ты… владеешь талисманом, позволяющим повелевать ночными кошмарами, серебра нашел груду, но говоришь со мной обо всем этом так, как другой мог бы говорить о погоде!

Я отломил себе хлеба.

– Странно все это, согласен. Но вся странность заключена в Когте, в самой вещи, а не во мне. А что до разговоров о нем с тобой – отчего бы нет? Украв твое золото, я мог бы продать его, а деньги потратить, но вот кража Когтя вряд ли обернулась бы для вора чем-то хорошим. Не знаю, отчего так думаю, но думаю именно так, а Агия его, конечно же, украла. Ну а насчет серебра…

– Украла и сунула тебе в карман?

– В ташку, что я ношу на поясе. Вспомни: она ведь думала, что ее брат убьет меня. После этого они рассчитывали завладеть всем, что найдется на теле, – план составили загодя, ради «Терминус Эст» и моего платья. Таким образом, ей, кроме меча с одеждой, достался бы и самоцвет, а если что, в краже обвинили бы не ее, а меня. Помнится…

– Что?

– Пелерины. Пелерины задержали нас, когда мы пытались убраться оттуда, и… Иона, как ты полагаешь, правда ли, будто некоторые умеют читать чужие мысли?

– Разумеется, правда.

– В этом не всякий с тобой согласится. Скажем, мастер Гюрло к этой идее относился вполне благосклонно, однако мастер Палемон и слышать о ней не желал. А мне сдается, что верховная жрица Пелерин такой способностью обладала – хотя бы до определенной степени – и поняла: Агия что-то стянула, а я ничего не тронул. Заставила Агию раздеться, велела ее обыскать, но меня никто обыскивать даже не думал. Позже они сожгли свой собор – думаю, из-за утраты Когтя, ведь он же, в конце концов, Собором Когтя и был.

Иона задумчиво покивал.

– Однако спросить тебя я хотел совсем не об этом. Скажи, какого ты мнения о тех шагах под землей? Об Эребе, и Абайе, и прочих тварях морских, что когда-нибудь выйдут на сушу, известно всем. Но мне отчего-то кажется, что ты знаешь о них куда больше всех остальных.

Лицо Ионы, минуту назад столь открытое, добродушное, сделалось замкнутым, жестким.

– Отчего же тебе так кажется?

– Оттого, что ты был моряком, а еще из-за истории о бобах – той, что ты рассказывал у ворот. Должно быть, ты видел книгу в коричневом переплете, которую я читал в комнате, наверху. В ней рассказывается обо всех тайнах нашего мира или, по крайней мере, о том, что думают на их счет всевозможные маги. Сам я еще не прочел ее даже до половины, хотя мы с Теклой читали по главе каждые два-три дня, а в промежутках немало спорили о прочитанном. Но я заметил, что все объяснения в этой книге слишком просты… просты и по-детски наивны.

– Совсем как моя история.

Я согласно кивнул.

– Да, твоя сказка тоже вполне могла быть взята из этой самой книги. Знаешь, я ведь, когда только-только принес ее Текле, подумал, что предназначена она для детей или для взрослых – любителей вспомнить детство. Но после разговоров с Теклой о некоторых изложенных в ней мыслях понял: их следовало выразить именно так, потому что иначе не выразить вообще. Пожелав описать новые методы виноделия или лучший способ любовной игры, писатель мог бы прибегнуть к языку сложному, предельно точному. Но в книге, которую он написал, ему, хочешь не хочешь, пришлось выражаться как-то вроде: «В начале был лишь гексамерон, а более ничего» или «Не в том суть, чтоб образ недеяния созерцать, но в том, чтоб узреть недеяние». Так вот, существо, чью поступь слышал я под горой… уж не одна ли из этих тварей?

– Ну я-то его не видел. – Иона поднялся. – Ладно. Пойду-ка я палицу продавать, но прежде скажу тебе, что всякая женка рано или поздно говорит муженьку: прежде чем дальше спрашивать, подумай, вправду ли хочешь узнать ответ.

– Последний вопрос, – придержал его я, – а затем обещаю ни о чем больше не спрашивать. Когда мы шли сквозь Стену, ты сказал, что создания, которых мы видели внутри – солдаты, и намекнул, будто размещены они там, дабы противостоять Абайе и остальным. Может, люди-обезьяны – тоже солдаты подобного рода? И если да, что толку от бойцов величиной с человека, если противники огромны, как горы? И чем прежним автархам не угодили солдаты-люди?

Иона, бережно завернув палицу в тряпку, перекинул ее из ладони в ладонь.

– Вопрос тут не один, а три, и ответить с уверенностью я могу только на второй. По поводу двух остальных догадки, конечно, выскажу, однако поймаю тебя на слове: о вещах этих мы разговариваем в последний раз. Начнем с третьего вопроса. Люди в войсках «прежних автархов», которые вовсе не являлись автархами – точнее, не именовались таковыми, – служили. Но воины, созданные путем очеловечивания животных, а может, и тайного обращения людей в зверей, оказались намного надежнее. Что и неудивительно, поскольку простой народ, правителей и законы их ненавидевший, служащих правителям нелюдей ненавидел еще сильнее. Таким образом, «нелюди» были вынуждены сносить такое, чего не потерпели бы солдаты-люди. Возможно, поэтому им и вверили оборону Стены. А может, объяснение состоит в чем-либо совсем другом.

Сделав паузу, Иона подошел к окну и устремил взгляд наружу, но не на улицу – вверх, в облака.

– Возможно, твои люди-обезьяны такой же гибрид, а может, и нет – это мне неизвестно. Тот, которого видел я, на мой взгляд, выглядел вполне человекообразным, если не принимать в расчет шерсти, и потому я склонен согласиться с твоими догадками, будто они – человеческие существа, чья природа коренным образом изменена долгой жизнью под землей и контактами с тем, что осталось от города, погребенного в недрах горы. Урд уже крайне, крайне стара, и, несомненно, древних сокровищ хранит в себе множество. Да, золото и серебро изменениям не подвержены, но стерегущие их могут претерпевать метаморфозы куда причудливее тех, что обращают сок винограда в вино, а песчинки – в жемчужины.

– Однако мы, живущие снаружи, тоже каждую ночь подвергаемся воздействию темноты и нередко имеем дело с сокровищами, добытыми в рудниках. Отчего мы не изменились тоже? – спросил я.

Иона промолчал, и я вспомнил об обещании ни о чем его больше не спрашивать. Однако, когда он повернулся ко мне лицом, во взгляде его мелькнуло нечто, подсказывавшее, что вопрос мой попросту глуп, что мы изменились, да еще как. Отвернувшись, Иона вновь устремил взгляд наружу, к затянутому облаками небу.

– Ну ладно, – нехотя согласился я, – не хочешь – не отвечай. Но как же насчет вопросов, на которые ты взялся ответить? Что могут солдаты, подобные человеку, противопоставить чудовищам из морских пучин?

– В том, что Эреб с Абайей велики, словно горы, ты прав, и этакими познаниями, признаюсь, меня удивил. Подавляющее большинство попросту не в силах вообразить себе нечто настолько огромное; обычно народ полагает, будто они не больше дома или корабля. В действительности же они так велики, что, пребывая в этом мире, не могут покинуть вод моря – иначе погибнут, раздавленные собственной тяжестью. Ни в коем случае не представляй их себе чудовищами, молотящими по Стене кулаками или швыряющими через нее валуны. Силою мысли они вербуют себе слуг и гонят их в бой против любых законов, соперничающих с их собственными.

Отворив двери, ведущие наружу, Иона выскользнул на оживленную улицу и смешался с толпой. Я же, подперши подбородок ладонью, остался сидеть за столом, перед остатками завтрака, и вспомнил сон, привидевшийся мне в ту ночь, когда мы вынужденно делили кровать с Бальдандерсом. «Земля не в силах носить нас» – так сказала та огромная женщина…

Ну а теперь история подошла к моменту, когда я вынужден описать то, чего ранее старался не касаться. Ты, читающий мою повесть, не мог не заметить, что я отнюдь не стесняюсь рассказывать о происшедшем многие годы назад в мельчайших подробностях, привожу здесь в точности и слова говоривших со мной, и собственные ответы, и, должно быть, счел сие всего-навсего условностью, приемом, употребленным мной ради связности, целостности повествования. Однако истина заключается вот в чем: я – один из тех, кто несет на себе проклятие, называемое абсолютной памятью. Нет, разумеется, что бы ни приписывали нам некоторые глупцы, запомнить все мы не способны. К примеру, вспомнить порядок расстановки книг на полках библиотеки мастера Ультана я не смогу. Тем не менее помню я куда больше, чем многие полагают: и положение каждого из предметов на столе, мимо коего как-то прошел еще маленьким, и как вспоминал прежде о некоем вновь всплывшем из памяти происшествии, и даже чем чувства, навеянные теми, прошлыми воспоминаниями, отличаются от теперешних.

Именно выдающаяся память сделала меня любимым учеником мастера Палемона, она же, полагаю, виновна и в появлении на свет сего повествования – ведь если бы не его благоволение, меня не отослали бы в Тракс с подаренным им мечом.

Некоторые утверждают, будто подобный дар тесно связан с изъянами в способности к связным умозаключениям. Не знаю, судить не могу, однако он таит в себе иную опасность, и с нею мне доводилось сталкиваться не раз и не два. Обращаясь мыслями к прошлому – как и сейчас, в попытках вспомнить тот сон, – я вспоминаю его так ярко, словно вновь перенесся в один из прежних дней, минувших, однако оставшихся при мне навсегда, неизменных, сколько ни извлекай их из глубин памяти, и все его образы, все эйдолоны столь же реальны, как и я сам. В эту минуту, закрыв глаза, я могу снова войти в камеру Теклы, как в тот зимний вечер, и вскоре мои пальцы ощутят тепло ее наряда, а ее неповторимый запах заструится в ноздри подобно аромату лилий, отогревшихся у огня. Сняв с нее платье, я вновь обниму ее тело, белое, будто слоновая кость, соски ее защекочут щеки…

Вот видишь? В подобных воспоминаниях легче легкого провести понапрасну не один час и не один день, и порой я погружаюсь в них столь глубоко, словно пьян или одурманен наркотиком. Так вышло и в этот момент. В голове вновь зазвучали отголоски шагов, услышанных в подземелье людей-обезьян, и в поисках объяснений я вновь вызвал из памяти тот самый сон, уверенный, будто теперь-то знаю, кем он был послан. Быть может, теперь сновидение откроет мне больше, чем рассчитывал тот, кто его сотворил?

Вновь мчался я на перепончатокрылом, увенчанном костяной митрой сказочном скакуне. Внизу, торжественно, величаво рассекая крыльями воздух, парили над волнами пеликаны, чуть выше с жалобным криком кружили чайки.

Вновь, кувыркаясь, падал я в бездну, под свист ветра в ушах несся к волнам, на миг замер меж морем и небом, изогнул спину, повернул книзу голову, а ноги расслабил, расставил в стороны, точно косицы флага, без всплеска, клином вошел в воду и снова увидел среди чистой лазури голову, вместо волос покрытую змеями, и многоглавого зверя, а затем и сад на изборожденном течениями песчаном дне. Исполинские женщины вскинули кверху руки – могучие, словно стволы сикомор, каждый палец увенчан амарантово-алым когтем… и тут я, точно внезапно прозрев, понял, зачем Абайя послал мне это видение, зачем стремится призвать меня в свои ряды перед последней великой войной на Урд.

Но тут деспотия воспоминаний подавила, пересилила волю. Да, видя великанш-одалисок и сад их, я понимал, что это лишь память о сновидении, однако, завороженный зрелищем, никак не мог высвободиться из цепких объятий былого сна. Чьи-то руки – две пары рук, подобно рукам блудниц Абайи, будто куклу, подняли меня с покойного кресла, из-за стола в обеденном зале на постоялом дворе в Сальте, и все же образы зеленовласых женщин на дне морском оставили меня в покое лишь добрую сотню ударов сердца спустя.

– Спит.

– Но глаза-то открыты.

– Меч тоже прихватим? – спросил некто третий.

– Прихватим. Может, для него найдется работа.

Великанши померкли, развеялись, будто туман. Меня с двух сторон держали люди, одетые в оленью замшу и грубую шерсть. Один, с обезображенным шрамом лицом, приставил к моему горлу острие дирка. В человеке справа, подобравшем свободной рукой «Терминус Эст», я узнал чернобородого малого из толпы, помогавшего взламывать замурованный дом.

– Кто-то идет.

Человек со шрамом скользнул в сторону. За стуком отворившейся двери последовал вскрик Ионы, втащенного внутрь.

– Это твой господин, так? Ладно, дружище, ни с места и не вздумай вопить, не то прикончим обоих.