Вспоминая, как во второй раз миновал туннель, ведущий наружу, я не могу избавиться от ощущения, будто путь занял целую стражу, если не более. Наверное, мои нервы, истерзанные немеркнущими воспоминаниями, никогда не отличались особой прочностью, а в то время были натянуты, как струна, отчего каждые три шага вполне могли показаться целой жизнью. К тому же я, разумеется, был не на шутку напуган. Да, трусом меня не называли с раннего детства, а мою храбрость в определенных случаях отмечали самые разные люди. Я, не колеблясь, исполнял обязанности члена гильдии, дрался и в одиночку, и на войне, взбирался на отвесные скалы, а около полудюжины раз чудом не утонул. Однако, на мой взгляд, вся разница между тем, кого зовут храбрецом, и тем, кого клеймят трусом, состоит в том, что второй страшится надвигающейся угрозы, а первым страх овладевает уже после того, как опасность миновала.

Конечно же, в минуты серьезной опасности особого страха не испытывает никто: мысли слишком уж сосредоточены на угрозе и действиях, необходимых для ее отражения либо предотвращения. Посему трус боится, так как заранее несет в себе страх: не зная о грядущей опасности загодя, люди, считающиеся трусами, порой изумляют нас мужеством.

Вот, скажем, мастер Гюрло, коего я мальчишкой считал одним из самых отчаянных храбрецов на свете, трусом был несомненным. Во времена, когда над учениками капитанствовал Дротт, мы с Рохом обычно менялись обязанностями, поочередно прислуживая то мастеру Гюрло, то мастеру Палемону, и как-то раз, вечером, удалившись в свою каюту, мастер Гюрло велел мне остаться при нем, чтоб наполнять его кружку, и принялся со мной откровенничать.

– Известна ли тебе, парень, клиентка по имени Ия? Дочь армигера, с виду весьма недурна.

Как ученик, с клиентами я дело имел нечасто и потому отрицательно покачал головой.

– Так вот, она подлежит надругательству.

– Да, мастер, – представления не имея, о чем речь, откликнулся я.

– Претерпеть надругательство от палача – для женщины величайший позор. Для мужчины, впрочем, тоже.

Коснувшись груди, он запрокинул голову и взглянул на меня. Голова его для человека столь рослого и плечистого была на удивление мала; носи он рубашку или куртку (которых, разумеется, никогда не носил), с виду могло бы показаться, будто его одежда подбита ватой.

– Да, мастер.

– Уж не предлагаешь ли ты исполнить сие за меня? Молодой парень, полный жизненных сил… только не говори, будто у тебя там волосы еще не растут!

Тут я наконец понял, о чем он говорит, и сказал, что даже не думал, будто подобное позволительно, поскольку я еще ученик, но, если он отдаст такой приказ, разумеется, повинуюсь.

– Да уж, конечно. Она, понимаешь ли, собой отнюдь не уродина, только рослая очень, а рослых я не люблю. Можешь не сомневаться: поколение или два тому назад в эту семейку затесался экзультантский бастард. Кровь, как говорится в народе, сама во всем сознается, хотя в полной мере эта поговорка понятна только нам. Так что же, хочешь исполнить предписанное?

С этим он протянул ко мне кружку, и я наполнил ее.

– Если мастеру будет угодно.

Сказать откровенно, его предложение привело меня в необычайное возбуждение: обладать женщиной мне не доводилось еще никогда.

– Нельзя. Исполнить предписанное надлежит мне. Что, если меня подвергнут допросу? Опять же я и заверить все должен, бумаги положенные подписать. Я двадцать лет в мастерах хожу и ни разу еще в документах подлога не допускал. Ты небось полагаешь, будто я… неспособен?

Подобных мыслей – как и противоположных (будто он мог до сих пор сохранить кое-какую потенцию) мыслей о мастере Палемоне, из-за седин, поникших плеч и линз на глазах казавшемся одряхлевшим целую вечность тому назад – мне в голову прежде ни разу не приходило.

– Что ж, погляди-ка на это, – продолжил мастер Гюрло, грузно поднявшись с кресла.

Один из тех, кто способен твердо держаться на ногах и говорить внятно даже в изрядном подпитии, к шкафу он подошел вполне уверенно, хотя мне на миг показалось, будто мастер вот-вот уронит снятую с полки склянку. В склянке, под крышкой синего фарфора, хранился какой-то темно-коричневый порошок.

– Здесь, внутри, редкое сильнодействующее снадобье. Не подведет ни за что. Ты им когда-нибудь тоже воспользуешься, и потому тебе следует о нем знать. Берешь на кончик ножа не больше, чем под ногтем поместится, понятно? Примешь слишком много – пару дней на люди показаться не сможешь.

– Запомню, мастер, – сказал я.

– Порошок, разумеется, ядовит. Все подобные снадобья – яды, а это – из ядов лучшее: чуть больше, чем столько, и смерть. А принимать снова – не раньше, чем луна сменится, ясно?

– Возможно, пусть лучше брат Корбиниан дозу отвесит, мастер?

Брат Корбиниан был нашим аптекарем, а вспомнил я о нем, испугавшись, как бы мастер Гюрло не проглотил целую ложку снадобья у меня на глазах.

– Мне? Я в этом не нуждаюсь.

С презрительной усмешкой закрыв склянку, он звучно грохнул ею о полку шкафа.

– Это прекрасно, мастер.

– Вдобавок, – заговорщически подмигнул он, – у меня вот что есть.

Откинув клапан ташки, мастер Гюрло вынул из нее металлический фаллос около полутора пядей в длину, на кожаном ремешке, продетом в отверстие у основания.

Возможно, это покажется читающим сии строки сущим идиотизмом, но поначалу я не смог догадаться, для чего нужна подобная штука, несмотря на ее несколько утрированную реалистичность. В голове родилась дикая мысль: быть может, мастер спьяну впал в детство, уподобившись мальчугану, не видящему существенной разницы между игрушечным деревянным скакуном и настоящим, живым дестрие? Подумав об этом, я едва удержался от смеха.

– «Надругательство» – так в предписании сказано… вот это-то, понимаешь ли, и оставляет нам лазейку.

С этим он хлопнул металлическим фаллосом о ладонь (если вдуматься, в точности так же, как грозивший мне обезьяночеловек – палицей). Тут я все понял, и меня охватило необычайное отвращение.

Однако сейчас в такой же ситуации я испытал бы даже не отвращение. Клиентке я нисколько не сострадал, поскольку не задумывался о ней вовсе: нечто вроде отвращения вызывал сам мастер Гюрло, при всем своем мощном сложении и огромной силе вынужденный полагаться на коричневый порошок и, мало этого, на показанный мне металлический фаллос, словно бы (а может, и вправду) отпиленный от какой-нибудь статуи. Дело в том, что однажды он на моих глазах исполнил сию процедуру (действовать в том случае надлежало немедля, так как клиентка могла умереть, не дожив до ее исполнения) без порошка, без металлического фаллоса – и без каких-либо затруднений.

Таким образом, мастер Гюрло был трусом. Однако, вполне может статься, трусость его куда лучше той храбрости, что проявил бы на его месте я, ибо и храбрость – отнюдь не всегда достоинство. В бою с обезьянолюдьми я тоже (согласно общепринятому счету) держался храбро, но моя храбрость являла собою не более чем безрассудство пополам с изумлением и отчаянием; теперь же, в туннеле, когда все опасности миновали, мне стало так страшно, что я едва не вышиб себе мозги о низкий каменный свод, но даже не сбавил шагу, пока не увидел перед собою, в благословенном лунном сиянии, выход наружу. Вот тут я, наконец посчитав себя в безопасности, остановился, как мог вытер меч потрепанным подолом плаща и вложил клинок в ножны.

Покончив с этим, я повесил меч на плечо, выбрался наружу и, уцепившись за нижний край устья пещеры, повис на руках, нащупывая носками промокших сапог выступы, по которым поднимался наверх. Едва нога утвердилась на третьем, в скалу близ моей головы ударили две арбалетных стрелы. Одна, должно быть, отыскавшая некий изъян в древнем камне, застряла в трещине, полыхая ослепительно-белым огнем. Помню, ошеломленный, я всей душой понадеялся, что арбалеты у стрелков не из тех, новых, которые, стоит взвести их, подают на тетиву следующую стрелу и потому отличаются необычайной скорострельностью, но не успел перевести дух, как едва не ослеп от вспышки новой стрелы, ударившей в камень еще ближе ко мне.

Когда третья стрела, угодив в скалу, взорвалась, я понял, что надежды мои не оправдались, и, прежде чем промахнувшиеся стрелки успели выстрелить снова, спрыгнул вниз.

Внизу, о чем мне следовало бы догадаться заранее, оказалась глубокая яма, выбитая в камне вытекавшей из устья рудника водой. Пришлось еще раз искупаться, но, так как я и без того до нитки промок, никакого вреда купание не принесло – напротив, вода погасила искры, впившиеся в щеки и плечи.

На сей раз схитрить, затаившись под водой, возможным не представлялось. Течение подхватило меня, будто щепку, и вышвырнуло на поверхность – к великому счастью, на некотором удалении от скалы, и я, выбравшись на берег, оказался у противников за спиной. Оба они и женщина, стоявшая между ними, не сводили глаз с омута под водопадом.

– Я здесь, Агия, – окликнул я женщину, в последний раз за ту ночь обнажая «Терминус Эст».

О том, что это она, я к тому времени уже догадался, однако, когда Агия куда проворнее любого из спутников обернулась ко мне, увидел в свете луны ее лицо… и похолодел от ужаса. Да, лицом Агия, вопреки всему ее самоуничижению, обладала весьма миловидным, но ее появление здесь означало, что Текла наверняка мертва.

Ближайшему ко мне противнику хватило глупости вскинуть арбалет к плечу, и только после нажать на спуск. Пригнувшись, я перерубил ему ноги, а стрела второго метеором свистнула над моей головой.

К тому времени, как я выпрямился, второй из противников, отшвырнув арбалет, схватился за рукоять хенгера. Вновь оказавшаяся проворнее, Агия взмахнула атамом, целя мне в горло, еще до того, как он успел обнажить клинок. От первого ее удара я уклонился, а второй парировал, хотя клинок «Терминус Эст» для фехтования не предназначен. Удар, нанесенный мною в ответ, заставил Агию отскочить.

– Заходи сзади, – крикнула она второму из арбалетчиков, – а я спереди!

Но тот не ответил. Челюсть его отвисла, острие клинка описало широкую дугу. Не успел я сообразить, что смотрит он не на меня, как из-за спины моей к нему прыгнул некто, окруженный бесцветным, лихорадочно мерцающим ореолом. Миг – и череп стрелка с омерзительным хрустом разлетелся вдребезги. Развернувшись изящнее кошки, Агия сделала выпад и наверняка насадила бы обезьяночеловека на нож, но, выбитый мною из ее руки, отравленный клинок отлетел прочь и с плеском ушел под воду. Тогда Агия бросилась было бежать, однако я одним прыжком настиг ее, ухватил ее за волосы и швырнул наземь.

Обезьяночеловек что-то бормотал, склонившись над трупом убитого им арбалетчика, – быть может, собирался обобрать его, а может, просто разглядывал из любопытства, этого я так и не узнал. Стоило мне наступить на горло Агии, обезьяночеловек выпрямился, повернулся ко мне лицом, пал на колени точно так же, как в руднике, и поднял вверх руки. Одной ладони ему недоставало, а, судя по безукоризненной чистоте среза, отсек ее «Терминус Эст». Не сводя с меня глаз, обезьяночеловек пробормотал нечто мне непонятное.

– Да, это моих рук дело, – поразмыслив, ответил я. – Прости. Теперь между нами мир.

Обезьяночеловек, не сводя с меня умоляющего взгляда, пролопотал что-то еще. Из его раны сочилась кровь, хотя организмы существ этих, должно быть, обладали способностью рефлекторного сужения кровеносных сосудов, наподобие той, что якобы присуща тилакодонам: любой из людей, получивший такую рану, без хирургической помощи уже истек бы кровью.

– Да, я отрубил тебе руку, – снова сказал я. – Но ведь произошло это в бою, до того, как твой народ увидел Коготь Миротворца.

И тут меня осенила догадка: вероятно, он последовал за мною наружу ради того, чтоб еще раз хоть одним глазком взглянуть на самоцвет, вопреки страху перед созданием, разбуженным нами в недрах горы. Вынимая Коготь из-за голенища, я осознал, какого свалял дурака, оставив и сапог, и хранящуюся в нем драгоценность в пределах досягаемости Агии, можно сказать, без присмотра. При виде Когтя ее глаза засверкали алчным огнем, а обезьяночеловек, смиреннее прежнего склонившись к земле, протянул вперед жалкий обрубок руки.

На миг мы, все трое, замерли – и как же странно, чудно должны были выглядеть, озаренные призрачным голубым сиянием…

– Севериан! – донесся сверху, со склона лощины, изумленный голос Ионы.

Подобно гласу трубы в театре теней, развеивающему все иллюзии, его оклик положил конец созданной нами картине. Я опустил руку, спрятав Коготь в ладони, обезьяночеловек стрелой метнулся к отвесной скале, а прижатая моей ногой к земле Агия с руганью заворочалась, пытаясь высвободиться.

Шлепок клинком плашмя угомонил ее, однако ноги с шеи Агии я не убрал, пока к нам не спустился Иона: уж от двоих-то ей не ускользнуть.

– Я подумал, тебе может помощь потребоваться, но, вижу, ошибся, – сказал он, взглянув на трупы спутников Агии.

– Да, это и боем не назовешь, – подтвердил я.

Агия, сев, принялась растирать шею и плечи.

– Их было четверо, и мы прикончили бы тебя, но когда течение понесло наружу тела этих тварей, этих светящихся тигролюдей, двое струсили и втихомолку сбежали.

Иона почесал в затылке стальным протезом руки – такой же звук издает шкура боевого скакуна под скребницей.

– Значит, мне не примерещилось. А то я уж подумал…

Я спросил, что же он, по его разумению, видел.

– Мерцающее существо в меховой шубе, преклоняющееся перед тобой. А ты держал в руке… кажется, кружку с горящим бренди. Или благовониями. А это что такое?

Нагнувшись, он поднял нечто с земли у самого берега, с того места, где обезьяночеловек пал передо мной на колени.

– Похоже, палица.

– Да, это-то я вижу. – На костяной рукояти оружия имелся темляк из сухожилий, и Иона продел в его петлю запястье. – А кто эти люди, не сумевшие убить тебя?

– Сумели бы, – снова вклинилась в разговор Агия, – если б не этот плащ. Мы заметили, как он выбирается из норы, но когда он полез вниз, плащ накрыл его, и мои люди не видели цели – одни только голые руки.

Я, постаравшись по возможности сократить рассказ, объяснил, как умудрился связаться с Агией и ее братом-близнецом, и описал смерть Агила.

– А сейчас, стало быть, и она отправится за ним следом, – подытожил Иона, смерив взглядом алый от крови «Терминус Эст» и слегка пожав плечами. – Мерихипа я оставил там, наверху. Пожалуй, надо бы пойти приглядеть за ним. Таким образом, я после с чистой совестью смогу сказать, что ничего не видел. Письмо, подсунутое под дверь, тоже она написала?

– Мне сразу следовало сообразить. Я ведь рассказывал ей о Текле. Ты про Теклу не знал ничего, но Агия знала – и написала письмо, якобы от нее. Воспользовавшись всем, что слышала от меня в Нессе, на прогулке по Ботаническим Садам. В письме имелись ошибки и кое-какие вещи, которых Текла не написала бы ни за что, однако, читая, я о них не задумался.

Отступив на шаг, я поглубже спрятал Коготь в сапог.

– Пожалуй, тебе, как ты и сказал, лучше заняться поисками мерихипа. Мой дестрие, похоже, сорвался с привязи и сбежал, так что придется нам ехать на твоем мерихипе по очереди.

Иона кивнул и полез вверх по склону, с которого спустился к ручью.

– Выходит, вы поджидали меня здесь? – спросил я Агию. – Я слышал шум, настороживший дестрие. Шумели вы. Но отчего вы не убили меня еще тогда?

– Мы ждали вон там, – пояснила Агия, указав на вершину скалы. – Я хотела, чтоб нанятые мной люди пристрелили тебя, идущего вверх по ручью. Однако они, упрямые и тупые, как все мужчины, не пожелали зря тратить стрел – пускай тебя, дескать, живущие под землей твари прикончат. Тогда я столкнула вниз камень, самый большой, какой смогла сдвинуть с места, но было поздно.

– О каменоломне ты узнала от них же?

Агия пожала плечами, и лунный свет обратил ее обнаженную шею в нечто куда драгоценнее, куда прекраснее, чем плоть человека.

– Ты ведь собрался покончить со мной, так какая разница? Об этих подземельях все местные рассказывают сказки наперебой. Говорят, будто твари, живущие под горой, по ночам, во время грозы, выбираются наружу, воруют скот из хлевов, а порой даже могут вломиться в дом и утащить ребенка. А в одной из легенд говорится, что они стерегут хранящиеся в подземелье сокровища, и ее я вставила в письмо тоже. Подумала: если за Теклой своей не пойдешь, то на сокровища можешь польститься. Послушай, Севериан, можно, я встану к тебе спиной? Тебе все равно, а мне не хотелось бы видеть…

Стоило ей сказать это, с моей души словно камень свалился. Я сомневался, что смогу нанести удар, глядя Агии в лицо.

Я поднял свой «металлический фаллос», и в этот миг у меня возникло ощущение, будто Агию нужно спросить еще об одной вещи, но о чем именно, сразу вспомнить не удалось.

– Бей, – сказала она. – Я готова.

Пошире расставив ноги, я нащупал на одном из концов крестовины голову женщины, коей было помечено «женское» лезвие.

Чуть погодя, Агия вновь подала голос:

– Да бей же!

Но к этому времени я уже выбрался из лощины наверх.