В тот вечер мы с Ионой ужинали у себя в комнате, одни. Как оказалось, громкая слава, популярность в глазах толпы не только весьма приятна, но и весьма утомительна: снова и снова отвечать на одни и те же бесхитростные вопросы и вежливо отклонять приглашения выпить со временем надоедает.

По завершении казни у нас с алькальдом вышла небольшая размолвка касательно получения мною платы за выполненную работу: я полагал, что, вдобавок к четверти оговоренной суммы, взятой вперед, при найме, получу сполна за каждого из клиентов, подвергнутых экзекуции, немедля, тогда как алькальд, по его словам, намеревался окончательно рассчитаться со мной лишь после исполнения всех трех приговоров. На подобное я не согласился бы ни за что, а в свете пророчества зеленого человека (о коем, из верности Водалу, предпочел умолчать) – тем более. Впрочем, стоило мне пригрозить не явиться на ярмарку назавтра к полудню, деньги мне тут же были уплачены, и дело решилось миром.

И вот мы с Ионой сели к столу, собравшись отдать должное исходящему паром блюду горячего мяса и бутылке вина, дверь заперли на засов, а содержателю постоялого двора наказали отвечать всем любопытствующим, что меня в его заведении нет. Пожалуй, расслабиться окончательно мешало только одно: вино в моей кружке живо напомнило о другом, куда лучшем вине, обнаруженном Ионой вчера вечером, после того, как я втайне рассматривал Коготь, в кувшине для умывания.

Должно быть, Иона заметил, как я таращусь на кружку с бледно-розовой жидкостью.

– Помни, – сказал он, наполнив вином свою кружку, – за приговоры ты не в ответе. Не приди ты сюда, их все равно бы казнили, и, вероятно, в не столь умелых руках они претерпели бы куда больше страданий.

Я спросил, к чему он завел этот разговор.

– Я вижу, ты… расстроен происшедшим.

– По-моему, все прошло замечательно, – возразил я.

– Ну, знаешь ли… «В умении я тебе не отказываю – напротив. Однако немного бодрости духа тебе бы не помешало», – как сказал осьминог, покидая русалку на ложе из водорослей.

– После экзекуции нам всегда становится слегка грустновато. Мастер Палемон не однажды об этом предупреждал, и в моем случае, как выяснилось, не ошибся. Он называл это чисто автоматической функцией психики. В те времена это казалось оксюмороном, но сейчас я думаю, что он, вполне возможно, был прав. Ты видел происходящее или тебя слишком заняли хлопотами?

– Я почти все время стоял на ступенях, у тебя за спиной.

– Оттуда все было видно прекрасно, а значит, ты наверняка заметил: после того как мы решили не дожидаться кресла, процедура пошла как по маслу. Мастерство мое снискало аплодисменты, я стал предметом всеобщего восхищения… а вот затем навалилась апатия. Хандра. Рассуждая о двух разновидностях меланхолии, «тоске по славе» и «тоске по причастности», мастер Палемон говорил, что одни из нас подвержены обеим, другие не подвержены ни одной, третьи же склонны либо к той, либо к другой. Что ж, «тоске по славе» я, как оказалось, подвержен, а вот выяснить, подвержен ли и «тоске по причастности», в Траксе мне, думаю, возможности не представится.

– А что это? – спросил Иона, уткнувшись взглядом в кружку с вином.

– Палачу – скажем так, мастеру из Цитадели – время от времени доводится иметь дело с экзультантами высочайшего разбора. К примеру, по поводу неких особо нежных заключенных, которые могут располагать важными сведениями. При допросах подобных обыкновенно присутствует чиновник немалого ранга. Зачастую он весьма слабо разбирается в тонкостях самых деликатных из процедур и потому задает мастеру вопросы, а может статься, делится с ним определенными опасениями касательно темперамента или здоровья пытуемого. В таких случаях палач чувствует себя пупом мироздания…

– А после, когда дело подходит к концу, проходит и сие ощущение. Да, думаю, я понимаю.

– Ты когда-нибудь видел, как палач запарывает церемонию самым позорным образом?

– Нет. Ты мясо-то есть собираешься?

– Я тоже не видел, но слышал о таких случаях много, оттого и переволновался. Бывает, клиент вырвется и бежит в толпу. Бывает, голову не удается отсечь с одного удара. Бывает, палач растеряется до полной неспособности к работе. Вспрыгивая на эшафот, я, разумеется, никак не мог знать, что и со мной не случится чего-либо подобного. Кабы вдруг… пожалуй, ни разу бы больше за дело не взялся.

– Ужасный все-таки способ добывать пропитание… как, если помнишь, терновый куст сорокопуту сказал.

– На самом деле я больше ничего не…

Но тут я оборвал фразу на полуслове: напротив, у двери, что-то мелькнуло. Поначалу мне показалось, что это крыса, а крыс я, насмотревшись на клиентов, покусанных ими в темницах под нашей башней, с детства не переношу.

– Что там?

– Белое что-то… – Обойдя стол, я наклонился взглянуть. – Лист бумаги. Кто-то сунул под дверь записку.

– Еще одна женщина, возжелавшая переспать с тобой, – хмыкнул Иона, но к этому времени я уже поднял листок и поднес его поближе к свече.

Действительно, почерк оказался по-женски изящным, убористым, чернила на пергаменте – чуть сероватыми, а говорилось в записке вот что:

Дорогой мой Севериан!

От одного из добрых людей, помогающих мне, я узнала, что ты находишься в деревне под названием Сальт, то есть неподалеку. В такую удачу даже не верится, но для начала мне нужно знать, сможешь ли ты простить меня.

Клянусь, в страданиях, пережитых тобой ради меня, моей вины нет. Я с самого начала хотела рассказать тебе все как есть, но остальные и слышать об этом не пожелали. По их разумению, знать о задуманном не должен был никто, кроме тех, кому следует (иными словами, кроме них самих), и в конце концов мне прямо сказали: если я не согласна повиноваться во всем, от плана они откажутся, а меня бросят на погибель. Зная, что ради меня ты согласишься и умереть, я осмелилась счесть, что пострадать ради меня ты, будь у тебя выбор, согласишься тоже. Прости меня, Севериан.

Но вот теперь я больше не в заточении и, можно сказать, свободна – сама себе госпожа, пока повинуюсь простым и вполне человечным указаниям доброго Отца Инире, а посему расскажу тебе обо всем, в надежде, что, узнав, как обстояли дела, ты вправду сможешь простить меня.

Об аресте моем ты знаешь и, несомненно, помнишь, как рьяно ваш мастер Гюрло заботился о моих удобствах, как часто навещал меня в камере ради бесед или приказывал привести к себе, дабы допросить вместе с прочими мастерами. Все это – потому, что мой покровитель, добрый Отец Инире, поручил ему уделять мне сугубое внимание.

С течением времени, убедившись, что Автарх не освободит меня, Отец Инире решил устроить мне освобождение сам. Не знаю уж, чем он пригрозил мастеру Гюрло, чем его подкупил, но этого оказалось довольно, и за несколько дней до моей смерти – мнимой смерти, дорогой мой Севериан, – мастер Гюрло объяснил мне, как все будет организовано. Разумеется, одним освобождением дело вовсе не ограничивалось. Освобождение следовало обставить так, чтобы меня не стали разыскивать. Для этого лучше всего подходила смерть в заточении, однако мастеру Гюрло было строго-настрого приказано моей смерти не допустить.

Теперь ты, несомненно, догадываешься, как нам удалось преодолеть это хитросплетение препятствий. Меня было решено подвергнуть пытке устройством, воздействующим на пытуемого лишь внутренне, не наружно, и загодя обезвреженным мастером Гюрло так, чтобы на самом деле я нисколько не пострадала. Далее, когда ты решишь, что меня терзают нестерпимые муки, мне надлежало попросить тебя о помощи – о возможности покончить с полной страданий жизнью, и все прошло, как было задумано. Ты раздобыл мне нож, а я, слегка, неглубоко порезав плечо, присела у входа так, чтоб немного крови просочилось под дверь, измазала кровью горло, улеглась поперек кровати, и ты, заглянув ко мне в камеру, нашел меня «мертвой».

Ты ведь ко мне заглядывал? Я лежала недвижно, будто и вправду мертва. Глаза мои были закрыты, но, кажется, в этот миг я почувствовала твою боль. Почувствовала и едва не заплакала, и до сих пор помню, как тогда перепугалась: что, если ты увидишь слезы? Наконец, услышав, как стихли твои шаги, я перевязала плечо, смыла кровь с лица и шеи, а вскоре за мной пришел мастер Гюрло. Прости меня, Севериан.

Теперь я увижу тебя снова, и, если Отец Инире выхлопочет мне помилование (коего он торжественно обещал добиться), нам больше незачем будет расставаться. Однако отправляйся ко мне немедля: я жду от него гонца, а дождавшись, должна буду лететь в Обитель Абсолюта, дабы припасть к стопам Автарха, чье имя – трижды благословенный целебный бальзам на опаленных лбах верных рабов его.

Обо всем этом не говори никому. От Сальта следуй на северо-восток, пока не увидишь ручей, впадающий в Гьёлль. Дальше ступай против течения, и обнаружишь, что вытекает он из устья старой каменоломни.

Здесь я должна поделиться с тобой страшной тайной, которой ты ни под каким видом не должен раскрывать кому-либо еще. Каменоломня эта – сокровищница Автарха: здесь он хранит огромные суммы денег в звонкой монете, множество золотых слитков и драгоценных камней на случай, если однажды будет вынужден оставить Трон Феникса. Охраняют ее верные слуги Отца Инире, но тебе бояться их ни к чему. Они имеют приказ повиноваться мне, а я, рассказав им о тебе, велела пропустить тебя беспрепятственно. Войдя в каменоломню, снова ступай вверх по течению до самого конца, где ручей изливается из камня. Там я и жду, там и пишу тебе в надежде, что ты простишь меня.

Не могу описать, с какой радостью я прочел и перечел это письмо! Видя мое лицо, Иона – полагаю, решив, что я на грани обморока, – вскочил с кресла, устремился ко мне, но тут же отпрянул прочь, словно от помешавшегося. Когда я наконец сложил письмо и сунул его в ташку, он не стал ни о чем расспрашивать (да, Иона был мне истинным другом), однако всем видом выразил готовность помочь.

– Мне нужен твой мерихип, – сказал я. – Позволишь взять?

– Разумеется. Но…

Однако я уже отодвигал дверной засов.

– Нет, вместе нельзя. Если все обернется благополучно, я позабочусь, чтоб мерихипа тебе вернули.

Сбегая по лестнице вниз, я словно бы слышал, как письмо в ташке говорит со мной голосом Теклы, а к тому времени, как вошел в конюшню, действительно вовсе лишился разума. Едва я начал искать мерихипа Ионы, на глаза мне попался огромный – спина выше уровня глаз – дестрие. Понятия не имевший, кто мог приехать на таком скакуне в мирную деревушку, я не задумался о том ни на миг. Без колебаний вскочил я на его спину, обнажил «Терминус Эст» и одним взмахом рассек поводья, коими он был привязан.

Лучшего скакуна я в жизни не видывал. Одним прыжком он покинул конюшню, вторым же миновал двор и оказался на улице. Какое-то (впрочем, совсем недолгое) время я опасался, что он споткнется о растяжку одного из шатров, однако на ногах дестрие держался твердо, уверенно, точно танцовщик. Улица вела на восток, к реке, и, как только мы миновали дома, я направил его влево. Легко, будто мальчишка – палку, перепрыгнув стенку ограды, мой дестрие галопом, во весь опор, помчался через выпас, мимо быков, поднявших рога к зеленой луне.

Наездник из меня и сейчас неважный, а уж в ту пору я вовсе ездил верхом из рук вон плохо. Несмотря на высокое седло, со скакуна похуже я, пожалуй, свалился бы, не одолев и пол-лиги, но краденый дестрие, при всей своей быстроте, несся вперед гладко, ровно, как тень. Должно быть, со стороны мы – он вороной масти, я в плаще цвета сажи – и впрямь казались летящей тенью. Скакун мой не замедлял шага, пока мы с плеском не пересекли упомянутый в письме ручей. Там я его придержал – отчасти натянув поводья, но больше словами, и он послушался меня, точно брата родного. Тропинки ни на том, ни на другом берегу не нашлось, а заросли вскоре подступили вплотную к воде. Тогда я направил дестрие в русло ручья (хотя в воду он пошел весьма неохотно), и мы двинулись дальше среди пенистых струй, будто по ступеням, одолевая глубокие омуты вплавь.

Больше стражи шли мы вперед по ручью, сквозь лес, почти такой же, как тот, в который вошли мы с Ионой, вынужденно расставшись с Доркас, доктором Талосом и остальными у Врат Скорби. Затем берега сделались заметно выше, обрывистее, деревья же – приземистее, кривей. На дне ручья начали попадаться камни, судя по правильной форме, обработанные рукой человека, и я понял: мы в краю рудников, а внизу, под копытами дестрие, лежат руины некоего большого города. Подъем становился все круче, и дестрие, при всей твердости поступи, время от времени спотыкался на скользких камнях, так что мне пришлось, спешившись, вести его в поводу. Таким манером мы миновали череду небольших сонных лощин, укрытых непроглядной тенью собственных склонов, местами пронзаемой зеленым лунным лучом. Если не брать в расчет журчания воды, повсюду вокруг царила полная тишина.

Наконец русло ручья привело нас в лощинку намного теснее, уже любой из предыдущих, и в конце ее – примерно в чейне от нас, в склоне озаренной луною отвесной скалы – темнело жерло пещеры. В ней-то и брал начало ручей, струившийся наружу, словно слюна из пасти окаменевшего титана. Отыскав у воды относительно ровный клочок суши, я вывел дестрие на берег и кое-как исхитрился привязать его остатками уздечки к карликовому деревцу.

Когда-то к руднику, несомненно, вела деревянная эстакада, однако брусья ее давным-давно сгнили, распались в труху. При свете луны отвесный склон казался неприступным, однако я, отыскав в древнем камне несколько выступов, сумел взобраться наверх обок от струй звенящего водопада.

Стоило уцепиться за край проема, снизу, со дна лощины, раздался какой-то шум – хотя, возможно, мне это просто почудилось. Приостановившись, я оглянулся назад. Журчание воды заглушало любые звуки, не столь внушительные, как сигнал горна или грохот взрыва, и этот шум поглотило тоже, однако нечто сродни удару камня о камень, а может, всплеску, я все-таки разобрал.

С виду в долинке царили тишина и покой – разве что мой дестрие переступил с ноги на ногу, и в лунном луче на миг мелькнула его гордо поднятая голова и склоненные вперед, к морде, уши. Взглянув на него, я решил, что мой скакун всего-навсего топнул о камень подбитым сталью копытом, недовольный слишком короткой привязью, и, подтянувшись, шагнул в темноту подземелья – чем, как впоследствии выяснилось, спас себе жизнь.

Пускаясь в подобное моему предприятие, зная, куда придется войти, любой человек, наделенный хоть толикой разума, прихватил бы с собою фонарь с изрядным запасом свечей. Я, вне себя от известий о том, что Текла жива, о фонаре загодя не подумал и посему ощупью, неторопливо двинулся дальше. Не успел я сделать и дюжины шагов, как свет луны, озарявшей лощинку, померк за спиной. Под сапогами плескалась вода, и шел я тем же образом, каким вел вверх по ручью дестрие. «Терминус Эст» висел за левым плечом, но намочить кончик ножен я нисколько не опасался: своды туннеля были так низки, что идти мне пришлось, согнувшись едва ли не вдвое. Шел я так долго, и все это время терзался сомнениями: что, если я все перепутал и Текла ждет – напрасно ждет – меня где-то еще?