Покинув шатер балаганщика, я поднял взгляд к солнцу. Западный горизонт уже поднялся в небо более чем до половины; еще стража, а то и меньше – и настанет час моего выхода. Агия исчезла, как сквозь землю провалилась, и все надежды перехватить ее были утрачены во время лихорадочной беготни из конца в конец ярмарки, однако пророчество зеленого человека несколько утешало: по-моему, из него следовало, что нам с нею еще суждено встретиться при жизни. Вдобавок, раз уж она пришла посмотреть, как выволакивают на свет Барноха, то вполне может появиться на казни Морвенны с изловленным скотокрадом.

Так рассуждал я поначалу, возвращаясь на постоялый двор. Однако не успел я добраться до комнаты, которую делил с Ионой, как все эти размышления смело волной воспоминаний о Текле и о том, как я был возвышен до подмастерья, навеянных необходимостью сменить новую мирскую одежду на гильдейское облачение цвета сажи. Вот как прочна она, власть ассоциаций, вот какова сила привычки: ведь гильдейская одежда еще висела за запертой дверью, на колышках, вбитых в стену, а «Терминус Эст» вовсе преспокойно лежал, спрятанный под матрасом!

Во время дежурств при Текле меня нередко забавляла собственная способность предугадать, о чем она заговорит (особенно с чего начнет разговор), в зависимости от природы гостинца, с которым я переступлю порог камеры. К примеру, если я являлся к ней с одним из любимых блюд, украденных с кухни, оно влекло за собой описание застолий в Обители Абсолюта, а разновидность принесенной еды даже определяла характер описываемой трапезы: мясо вдохновляло ее на рассказ об охотничьем ужине под визг и трубный рев изловленной живьем дичи, несущийся снизу, с боен, и множество рассуждений о сворах браше, о соколах и охотничьих леопардах; сладости напоминали о приватных чаепитиях, устраиваемых кем-нибудь из великих шатлен для немногих избранных, для близких друзей и подруг, о восхитительной интимности этих застолий, целиком посвященных слухам и сплетням; фрукты же – о вечерних празднествах на свежем воздухе, в необъятном парке Обители Абсолюта, при свете тысячи факелов, оживляемых выступлениями искуснейших из жонглеров, актеров, танцовщиц, не говоря уж о фейерверках.

Ела она то сидя, то стоя, а то и расхаживая по камере (три шага из угла в угол), держа тарелку в левой руке, а правой оживленно жестикулируя.

– Вот так, Севериан, все они взвивались в звенящее небо, осыпаясь на землю дождями зеленых и пурпурных искр, а бураки грохотали, словно гром!

Увы, судя по жестам несчастной, ракеты «взвивались» лишь самую малость выше ее головы: высокая, подобно всем экзультантам, Текла едва не цепляла теменем потолок.

– Однако тебе, вижу, скучно. Совсем недавно, принесши мне эти персики, ты выглядел таким радостным, а теперь больше не улыбаешься. Мне просто так приятно обо всем этом вспоминать… Как же я буду рада вновь окунуться в ту атмосферу!

Разумеется, слушать ее вовсе не было скучно. Печаль навевал сам вид молодой, наделенной невероятной, ужасающей красотой женщины в тесной камере…

Стоило мне войти в комнату, Иона извлек из-под матраса «Терминус Эст». Я, подойдя к столу, налил себе вина.

– Как настроение? – спросил он.

– Об этом я тебя спрашивать должен: тебе ведь раньше подобным заниматься не доводилось.

Иона пожал плечами.

– Да мне-то что. Я тут всего-навсего «принеси-подай». А тебе, значит, уже не впервой? Я сомневался, поскольку ты так молод с виду…

– Нет, не впервой. Только с женщинами еще никогда не работал.

– Полагаешь, она невиновна?

Я в это время снимал рубашку, а высвободив руки из рукавов, утер ею лицо и согласно кивнул.

– Уверен. Накануне вечером я спускался к реке, поговорить с нею, и тебе об этом рассказывал. Ее держат в цепях, у самой воды, где комаров тучи.

Иона тоже потянулся к вину, лязгнул о кружку металлом руки.

– Ты говорил, что она прекрасна, и волосы ее так же черны, как у…

– Как у Теклы. Только у Морвенны прямые, а у Теклы вились.

– Как у Теклы, которую ты, очевидно, любил, как я люблю Иоленту, твою подругу. Признаться, у тебя было куда больше времени, чтоб полюбить. Еще ты рассказывал, что муж и ребенок Морвенны умерли от какой-то болезни – вероятно, следствия скверной воды. И муж был значительно старше ее годами.

– По-моему, примерно твоих лет, – подтвердил я.

– И что по соседству жила еще женщина, старше Моренны, тоже его желавшая, и теперь она издевается над пленницей.

Рубашки в нашей гильдии полагаются лишь подмастерьям. Натянув брюки, я накинул плащ (цвета сажи, чернее черного) поверх обнаженных плеч.

– Только словесно. Клиентов, подобным образом выставленных властями на всеобщее обозрение, обыкновенно побивают камнями. К нам в руки они попадают сплошь в синяках, нередко – лишившись нескольких зубов, порой с переломами. Женщины, как правило, изнасилованными.

– Ты говоришь, она очень красива. Возможно, люди сочтут ее невиновной. Возможно, над нею сжалятся.

Я поднял «Терминус Эст» и обнажил клинок, позволив мягким ножнам упасть на пол.

– У этой «невиновной» немало врагов. Ее боятся.

Наружу мы двинулись вместе.

Войдя на постоялый двор, мне пришлось пробиваться к лестнице сквозь толпу выпивох. Теперь толпа сама раздалась передо мной в стороны. Лицо я укрыл под маской, а обнаженный «Терминус Эст» взял на плечо. Едва мы вышли за порог, шум ярмарки начал смолкать и вскоре утих до шепота, словно мы оказались в безлюдном лесу, среди негромко трепещущей на ветру листвы.

Казни должны были состояться в самом центре гулянья, и там уже собралась довольно густая толпа. У эшафота стоял калогер в красном, крепко сжимавший в руках крохотный требник. Как и большинство калогеров, годами он был немолод. Рядом с ним, в окружении тех, кто вытаскивал из дома Барноха, ждали своей участи двое пленников. Алькальд по такому случаю, согласно должности, облачился в желтую мантию с золотой шейной цепью.

Согласно обычаям древности, пользоваться ступенями нам не положено (хотя во дворе перед Колокольной Башней я не раз видел, как мастер Гюрло вспрыгивает на эшафот, опираясь на рукоять меча). Весьма вероятно, из всех присутствующих об этой традиции было известно одному только мне, однако нарушать ее я не стал и под оглушительный, словно звериный вой, рев толпы вскочил на помост, а плащ за моей спиной всколыхнулся наподобие крыльев и плавно, величаво опал.

– «О Предвечный, – читал калогер, – ведомо нам: те, кто погибнет здесь, есть не большее зло, чем мы сами. Подобно их рукам, наши руки также обагрены кровью…»

Я осмотрел плаху. Те, что лишены постоянного надзора мастеров гильдии, издавна славятся скверным, ниже всякой критики, состоянием: «как скамья, широка; тверда, как лоб дурака; и выдолблена, что корыто». Эта двумя первыми качествами соответствовала поговорке как нельзя лучше, однако, милостью святой Катарины, в действительности оказалась слегка выпуклой, и, хотя идиотски твердая древесина наверняка затупит «мужское» лезвие клинка, тут мне, можно сказать, посчастливилось: казнимые разного пола, а значит, и лезвие каждому достанется свежее, острее острого.

– «…твоею волей дано им сей час, очистивши души свои, снискать милость твою. Мы же, кто должен будет предстать перед ними тогда, хотя ныне прольем их кровь…»

Я шире расставил ноги и величественно, словно персона, наделенная полной властью над церемонией, оперся на меч, хотя, сказать откровенно, не знал даже, кто из двоих вытянул короткую ленточку.

– «О ты, герой, что уничтожит черного змея, пожирающего солнце; о ты, перед кем, точно занавеси, расступается небо; о ты, чье дуновение иссушит, испепелит исполинов Эреба, Абайю и Сциллу, покоящихся под волнами, в пучинах морских; о ты, кто живет и в оболочке мельчайшего семени, что закатилось во мрак непроглядный средь самой глухой лесной чащи…»

На эшафот, ведомая алькальдом, взошла по ступеням женщина, Морвенна. Следом за ней шел человек, подгонявший ее заостренным железным прутом. Кто-то из зрителей завопил во все горло, подавая ему совет весьма непристойного свойства.

– «…яви милосердие тем, кто лишен милосердия. Яви милосердие нам, кому ныне заказано быть милосердными!»

На сем калогер закончил, и к толпе обратился алькальд.

– Наигнуснейшее, противоестественное…

Голос его звучал необычайно высоко; манера разговора разительно отличалась и от той, что была свойственна ему в обычной беседе, и от высокопарного тона, к которому он прибег, произнося речь с крыльца дома Барноха. Безучастно послушав его минуту-другую (и вглядываясь в толпу в поисках Агии), я вдруг догадался: да он же не на шутку испуган! Ну разумеется, ему ведь придется смотреть на все, чему подвергнутся пленники, с эшафота, вблизи… При этой мысли я улыбнулся, хотя улыбку надежно скрывала маска.

– …из уважения к твоему полу. Однако правая и левая щеки твои будут помечены раскаленным клеймом, кости ног переломаны, а голова отсечена от тела!

(Оставалось только надеяться, что местным властям хватило ума не позабыть о жаровне с углями.)

– Наделенный властью высшего судии, возложенной на мои недостойные плечи милостию Автарха – чьи мысли есть музыка в ушах подданных, – во всеуслышанье объявляю… во всеуслышанье объявляю…

Сбился. Слова забыл?

– «Час твой настал», – шепотом подсказал я.

– Во всеуслышанье объявляю: Морвенна, час твой настал!

– «Коль скоро есть у тебя с чем воззвать к Миротворцу, взывай к нему в сердце своем».

– Коль скоро есть у тебя с чем воззвать к Миротворцу, взывай к нему в сердце своем!

– «Коль скоро есть у тебя что сказать на прощание людям, жить остающимся, говори, да не медли, ибо голоса вскоре лишишься».

Мало-помалу совладавший с собой, алькальд повторил без запинки:

– Коль скоро есть у тебя что сказать на прощание людям, жить остающимся, говори, да не медли, ибо голоса вскоре лишишься!

– Знаю, – негромко, однако отчетливо заговорила Морвенна, – почти все вы считаете меня виновной. Но я ни в чем не повинна. Тех ужасов, в которых вы меня обвинили, я не сделала бы ни за что.

Толпа придвинулась ближе, чтоб лучше слышать.

– Многие из вас свидетели: Стахия я любила всем сердцем. И сына, рожденного от Стахия, любила не меньше.

Мой взгляд привлекло нечто яркое, пурпурно-черное в лучах жаркого весеннего солнца. Такой букет тренодических, траурных роз выглядел бы весьма уместно в руках наемного участника похоронной процессии, а принесла их Евсевия – та, что при мне издевалась над Морвенной на речном берегу. Сейчас она, с восхищением, полной грудью вдохнув аромат роз, расчистила себе путь их шипастыми стеблями и протолкалась к подножию эшафота.

– Это тебе, Морвенна. Сдохни, пока они не увяли!

Я звучно стукнул о доски скругленным острием меча, требуя тишины.

– Добрый человек, молившийся за меня и говоривший со мной перед тем, как меня привели сюда, – сказала Морвенна, – молил также, чтоб я простила тебя, если достигну блаженства первой. Никогда еще не обладала я властью откликаться на людские молитвы, но его моление моей волею сбудется. Я прощаю тебя.

Евсевия раскрыла было рот, но мой взгляд заставил ее прикусить язык. Стоявший с ней рядом, обнажив в широкой улыбке щербатые зубы, замахал мне рукой, и я не без удивления узнал в нем Гефора.

– Ты готов? – спросила меня Морвенна.

– Готов.

Как раз в этот миг Иона поднял на эшафот жаровню с мерцающими алым углями. Из нее торчала деревянная рукоять (следовало полагать, рукоять клейма с надлежащими письменами). Не хватало одного – кресла. Я устремил многозначительный взгляд на алькальда, но с тем же успехом мог бы таращиться на вкопанный в землю столб.

– Ваша честь, кресло у нас имеется? – спросил я, не дождавшись реакции.

– Да, я послал двоих. За креслом и за веревками.

– Когда?

(Толпа зароптала, зашевелилась.)

– Пару минут как.

Накануне вечером он уверял, что все будет готово вовремя, но напоминать ему об этом сейчас было бы бесполезно. Впоследствии, с опытом, я накрепко затвердил: в склонности растеряться, струсить на эшафоте с сельским чиновником средней руки не сравнится никто. В эту минуту алькальд разрывался надвое между страстным желанием побыть в центре внимания (какового с началом экзекуции неизбежно лишится) и вполне справедливыми (в силу недостаточной подготовки и твердости духа) опасениями утратить подобающее достоинство. Самый трусливый клиент, восходящий на эшафот, твердо зная, что приговорен к вырыванию глаз, в девятнадцати случаях из двадцати держится много лучше. Даже застенчивые, до слез робкие киновиты, не привыкшие к шуму толпы, – и те в этом смысле гораздо надежнее.

– Кончай с ней! – крикнули из толпы.

Я перевел взгляд на Морвенну. Изнуренное лицо, чистая кожа, печальная улыбка, огромные карие глаза – все это вполне могло пробудить в умах толпы весьма нежелательное сострадание к казнимой.

– Можно усадить ее на плаху, – сказал я алькальду, и, не сдержавшись, добавил: – В конце концов, плаха для казней и предназначена.

– Да, но связать-то ее нечем…

Я и без того разговорился сверх меры, а посему от изложения своего мнения о тех, кому надлежит связывать казнимого, воздержался.

Не говоря ни слова, я уложил «Терминус Эст» плашмя позади плахи, усадил на плаху Морвенну, вскинул руки над головой в древнем салюте, в правую взял клеймо, левой стиснул запястья Морвенны, приложил клеймо к обеим ее щекам, а после поднял его кверху, все еще раскаленное едва ли не добела. Умолкшая, заслышав пронзительный вопль, толпа разразилась ревом.

Алькальд расправил плечи, выпрямился и словно бы обернулся иным, совершенно новым человеком.

– Позволь им взглянуть на нее, – сказал он.

Этого я надеялся избежать, однако послушно помог Морвенне подняться, взял ее за правую руку и медленно, величаво, будто деревенский танцор, повел ее вкруг помоста. Гефор был вне себя от счастья, и я, вопреки всем стараниям забыть о нем, отчетливо слышал, как он хвалится знакомством со мной перед стоящими рядом.

– Вот, вот! Скоро они тебе пригодятся! – завопила Евсевия, помахав Морвенне букетом.

Завершив круг, я взглянул на алькальда и после некоторой заминки, порожденной его непониманием, в чем причина задержки, получил приказ продолжить.

– Скоро все это кончится? – шепнула Морвенна.

– Да, дело почти завершено. – С этим я вновь усадил ее на плаху и поднял с помоста меч. – Закрой глаза. Закрой глаза и вспомни: всем, кто когда-либо жил, пришлось встретить смерть – даже Миротворцу, что возродится к жизни с приходом Нового Солнца.

Бледные, в обрамлении длинных ресниц, веки Морвенны сомкнулись, и поднимающегося меча она не увидела. Блеск стали снова заставил толпу умолкнуть, и как только вокруг воцарилась полная тишина, плашмя ударил клинком по ее бедрам. Шлепок заглушил явственный – крак, крак, точно хук с правой и хук с левой, завершающие боксерский поединок – хруст ломающихся бедренных костей. На миг Морвенна замерла в прежней позе, лишившись сознания, но еще не упав, и в этот миг я, шагнув назад, перерубил ее шею плавным горизонтальным ударом меча, овладеть коим много труднее, чем наносящимся сверху вниз.

Сказать откровенно, я понял, что все исполнил как должно, только при виде взвившегося над эшафотом фонтана крови, а окончательно убедил меня в том глухой стук упавшей на помост головы. Сам того не сознавая, все это время я нервничал не меньше алькальда.

Это и есть момент, когда – опять же согласно древним обычаям, – традиционная строгость нашей гильдии дает слабину. Хотелось расхохотаться, выкинуть коленце. Алькальд тряс меня за плечо, радостно (как хотелось и мне) лопоча что-то – слов я не разобрал. Вскинув вверх меч, я поднял с помоста за волосы отсеченную голову, воздел к небесам и ее, а после снова торжественным шагом обошел эшафот кругом, но уже не единожды – дважды, трижды, четырежды. Поднявшийся ветер окропил алыми брызгами и руку, и маску, и обнаженную грудь. Толпа орала, изощряясь в неизбежных остротах:

– А женку мою (муженька моего) пострижешь?!

– Закончишь, колбасы мне полмерки нарежь!

– А шляпку ее теперь можно себе забрать?

Я хохотал над каждой из шуток, делал вид, будто вот-вот швырну головой в шутника, и тут кто-то дернул меня за лодыжку. Была это Евсевия, и, прежде чем она успела сказать хоть слово, мне сделалось ясно: она захлестнута тем самым неудержимым желанием выговориться, которое я не раз наблюдал в нашей башне, среди клиентов. Глаза ее возбужденно блестели, лицо от стараний привлечь к себе мое внимание исказилось так, что она казалась и старше, и в то же время моложе, чем прежде. Криков ее я расслышать не смог и наклонился к ней.

– Невиновна! Она была невиновна!

Объяснять, что осуждена Морвенна не мной, было не время, и потому я просто кивнул.

– Она отняла у меня – у меня! – Стахия и теперь сдохла! Понимаешь? Сдохла! Да, она была невиновна, но как же я рада!

Я снова кивнул и вновь обошел эшафот по кругу, держа отрубленную голову высоко над собой.

– Это я, я казнила ее, а не ты! – визжала Евсевия.

– Как угодно! – прокричал я в ответ.

– А она была невиновна! Уж я-то ее знала прекрасно! Она во всем осторожничала, и, будь виновата, наверняка бы отравы для самой себя припасла! И умерла бы, прежде чем ты до нее доберешься!

Гефор, схватив ее за плечо, указал на меня.

– Мой господин! Мой! Мой господин!

– Значит, другой кто-то постарался! А может, вправду болезнь…

– Только Демиург властен над справедливостью! – крикнул я.

Рев толпы не смолкал, хоть и сделался к этому времени малость потише.

– Но она отняла у меня Стахия, и теперь ее нет! – И еще, громче прежнего: – Какое счастье! Ее больше нет!!!

С этими словами Евсевия уткнулась лицом в букет, словно стремясь до отказа, до треска наполнить грудь приторным ароматом роз. Я бросил голову Морвенны в приготовленную для нее корзину и насухо вытер клинок меча лоскутом алой фланели, поданным мне Ионой. Когда же я снова взглянул на Евсевию, та замертво распростерлась у подножия эшафота, под ногами зевак.

Ничего странного я в этом не заподозрил – решил, что ее сердце не выдержало чрезмерной радости. Однако позже, еще до вечера, алькальд отправил букет Евсевии к местному аптекарю с наказом осмотреть розы, и тот обнаружил среди лепестков крупицы сильного, но почти незаметного яда, коего не сумел опознать. Должно быть, Морвенна, поднимаясь на эшафот, прятала его в кулаке, а затем, после клеймения, когда я вел ее вкруг эшафота, бросила в цветы.

Здесь, читатель, позволь мне на время прерваться и поговорить с тобой, как разумный с разумным, хотя, возможно, нас разделяет пропасть шириной не в одну эпоху. Пусть то, что мною уже описано, – от запертых ворот до ярмарки Сальта – охватывает большую часть моей взрослой жизни, а то, что предстоит описать, касается считаных месяцев, сдается мне, повествование еще не дошло даже до середины. Дабы оно не заполнило собою библиотеку, огромную, точно книжное царство старого Ультана, я (предупреждаю о сем откровенно) многое опускаю. Казнь брата-близнеца Агии, Агила, вошла сюда, так как весьма важна для моей истории, а казнь Морвенны – из-за странности сопутствовавших ей обстоятельств. Прочих описывать я не стану, если только они не представляют некоего особого интереса. Если тебе в радость чужие муки и смерть, удовольствия моя повесть тебе доставит не много. Пока же довольно будет сказать, что скотокрада я тоже подверг предписанным процедурам, на чем его жизнь и закончилась, а в будущем, за чтением о моих дальнейших странствиях, помни: таинства нашей гильдии я свершал всякий раз, когда это приносило сообразный доход, хотя чаще всего об этом особо не упоминаю.