Книги из «Книги Нового Солнца»

– У нас здесь имеются книги, переплетённые в кожу ехидн, кракенов и животных, вымерших так давно, что следы их существования дошли до учёных нашего времени лишь в виде окаменелостей. Есть книги в переплётах из совершенно неизвестных нам металлических сплавов и книги, переплёты которых сплошь усыпаны драгоценными камнями. Есть книги в футлярах из ароматической древесины, попавшей к нам сквозь неизмеримые пространства, разделяющие миры, – и книги эти драгоценны вдвойне, ибо никто на всей Урд не может прочесть их.

– У нас есть книги, отпечатанные на бумаге, изготовленной из растений, выделяющих необычные алкалоиды, отчего читателем, переворачивающим страницы, вдруг овладевают причудливые фантазии и видения. Есть книги, отпечатанные не на бумаге, но на тончайших пластинах белого нефрита, слоновой кости и перламутра или же на листьях неизвестных растений. Есть и книги, с виду на книги не похожие вовсе, – свитки, таблички и прочие записи на сотнях разнообразных всевозможных материалов. Здесь есть – хотя я уже не вспомню, где именно он лежит, – хрустальный куб размером с твой ноготь, содержащий книг больше, чем собрано во всей библиотеке.

Последнее, конечно же, парадокс, поскольку библиотека мастера Ультана, на полках коей хранится кристалл, – сама по себе есть Хранилище (а может, «Bibliotheque») Всех Книг. Что же сей парадокс означает?

Прежде всего, на мой взгляд, что библиотека замыкается сама на себя, подобно бутылке Клейна, но в более глубоком смысле. Эта самозамкнутость, самопересечение библиотеки, ощущение, будто книгохранилище больше самого мира, в коем находится, насколько я понимаю, вполне современно, однако… Однако во всём этом чувствуется некий флёр древности, аромат книг, не читанных с тех самых пор, как написаны, и книжных червей, и пыли. «Вавилонская библиотека» Хорхе Луиса Борхеса по праву считается кафкианской в смысле гнетущей чудовищности: «В коридоре зеркало, достоверно удваивающее видимое. Зеркала наводят людей на мысль, что Библиотека не бесконечна (если она бесконечна на самом деле, зачем это иллюзорное удвоение?); я же предпочитаю думать, что гладкие поверхности выражают и обещают бесконечность…» Однако и Кафка, и Борхес – писатели века двадцатого. Поскольку неверное направление в конце зачастую оказывается правильным, начнём с взгляда в сторону направлений неверных, дабы уяснить себе смысл сего современного понятия: обратимся к самим словам.

Французское «bibliotheque» происходит от латинского «bibliotheca» (книгохранилище), или, возможно (этот путь даже прямее), от «bibliothecula» (небольшое собрание книг). (Вот это «qu» во французском слове явственно видно в латинском «cu».) Однако за значением этого слова кроются значения слов, его составляющих: «biblius» – это папирус, египетский тростник, а «theca» – футляр, чехол, переплёт… одним словом, некое вместилище. Таким образом, окружённые нашим небольшим собранием книг, мы сидим посреди болота в верховьях Нила. Миллионы миллионов зелёных, стройных, вздымающихся выше наших голов языков папируса шепчутся вокруг нас, как шептались ещё до изобретения времени в деревушке, ныне называемой нами Эль-Каб (а в древности звавшейся Нехеб), неподалёку от Фив. Крокодилы нам не видны, однако мы знаем: стебли папируса шепчутся именно о них.

Ну а слово «library» ведёт нас в Европу, в обширные европейские леса. Сейчас от них остались разве что следы следов, однако эти леса запечатлелись во многих из нас куда явственнее, чем мы думаем, одарив тех, кто обитал там, голубыми глазами и белой, словно бумага, кожей – то есть глазами и лицами, наиболее подходящими, чтобы скрываться среди их зелени.

Что касается этого слова, «liber» – всего-навсего «кора», то есть внутренний её слой, луб тех призрачных деревьев, на котором писались первые книги, известные жителям Лация. Таким образом, наша невеликая библиотека – ещё и лес, лес, изобильный лубом. Мало этого, сами страницы наших книг изготовлены из древесины бессчётных деревьев, а слово «book» (книга) означает «бук», и бессчётные листья тех буков постоянно шепчутся между собою в наших головах. Недавно я говорил, что от древних лесов к нашему времени остались лишь следы следов. Однако те леса, по обычаю называемые необъятными, в действительности не были такими уж необъятными. Покрывали они всего-навсего современную Францию, Германию, Англию, Польшу, ещё несколько стран и часть ещё нескольких, наподобие Италии – то есть невеликий клочок суши нашей ничтожной планетки. (Крупнейший лес мира существует и по сию пору, хотя многие из нас в жизни о нём не слышали. Лес этот – Сибирская Тайга. Занимающий около трёх миллионов квадратных миль, он немногим уступает в величине всей Европе.)

Однако в число «следов следов» мы непременно должны включить и мир книг, а мир этот уже гораздо обширнее леса, когда-то его породившего, и разрастается, увеличивается день ото дня.

Ну а теперь, заглянув в прошлое, давайте заглянем в будущее. В «Мече ликтора» доктор Талос говорит:

– Оглядись вокруг… Неужели не видишь? Всё именно так, как он говорит.

– О чём ты? – шепчет в ответ Севериан.

– О замке? Чудовище? Человеке учёных занятий? Мне самому только что пришло в голову… Ты ведь наверняка понимаешь: тени важных событий прошлых времён накрывают целые эпохи, и в точности так же ныне, когда солнце клонится к закату, наши тени стремительно тянутся в прошлое, дабы растревожить мечты человечества.

Что же это за тень? Ныне наша история тянется в прошлое примерно на пять тысяч двести лет (фараон Менес правил в Нехебе около 3200 г. до н. э.). Допустим, что человечество и привычная для нас цивилизация протянут ещё на десять процентов дольше, то есть ещё пятьсот двадцать лет. Книг сейчас каждый год публикуется, круглым счётом, по тридцать тысяч наименований. (В «The Literary Market Place» за 1982 г. перечислены тысяча четыреста пятьдесят книгоиздательских компаний, специализирующихся на литературе для массового читателя, и ещё около шести тысяч издательств узкоспециальных: сейчас вы читаете книгу, выпущенную одним из последних, и, может статься, её наименование даже не попало в те самые тридцать тысяч.) Допустим также, что количество наименований, выпускаемых каждый год, останется неизменным, хотя на протяжении большей части нашей истории оно демонстрировало тенденцию к увеличению. Исходя из этих двух допущений, за пятьсот двадцать лет выйдет в свет пятнадцать миллионов и шестьсот тысяч новых наименований.

Теперь предположим, что повысившаяся к 2054 г. продолжительность человеческой жизни позволит литературоведу плодотворно работать в сей области целую сотню лет. Предположим также, что за свою вековую карьеру наш литературовед-долгожитель будет прочитывать по книге каждый день. В таком случае прочтёт он тридцать шесть тысяч пятьсот двадцать пять книг – другими словами, менее трёх процентов от общего числа новых книг, изданных с наших дней. Вообразите, в каком положении окажутся литературоведы, наследники череды культур, сменявших одна другую на протяжении миллиона лет с лишним, во времена Севериана!

Однако вы это себе уже представляете. Думаю, это вполне представляем себе мы все. Вот она, тень, преследующая нас неотвязно! Критики и обозреватели (возможно, люди, склонные ошибаться более всех остальных) нередко говорят: такая-то книга, дескать, исчезает. Сходите в зал, отведённый под букинистов, поговорите чуток с продавцами, и обнаружите, что книги исчезают до последнего экземпляра крайне редко. (Вне всяких сомнений, множество наименований, которые нам хотелось бы приобрести для собственных библиотек, потеряны навсегда по милости халифа Умара, велевшего сжечь три тысячи томов, хранившихся в Серапеуме, чтоб натопить александрийские общественные бани, но с тех пор книг утрачено поразительно мало. К примеру, до наших дней сохранилось с полдюжины рукописей «Эпоса о Гильгамеше», романа в жанре меча и магии, написанного более пяти тысяч лет назад.) Чем реже становится книга, тем ревностнее сберегаются её сохранившиеся экземпляры, а когда книга состарится, её, весьма вероятно, переиздадут и уж точно микрофильмируют, попросту из-за почтенного возраста.

Но, расскажи мы обо всём этом мастеру Ультану, он только посмеётся. Ему ведь, как мы видим, приходится иметь дело и с книгами, завезёнными из иных миров. Для нас должен стать предостережением опыт конкистадоров, покорявших Новый Свет: в Перу они обнаружили книги, написанные узелковым письмом. В наши дни эти книги, подобно множеству книг из библиотеки мастера Ультана, не может прочесть никто.

Две сотни лет назад доктор Джонсон сказал, что для создания одной книги нужно перелистать половину библиотеки. Сегодня перелистать половину любой из многих тысяч крупнейших библиотек земного шара никому не под силу. В будущем задачу «перелистывания» огромных книжных собраний придётся возложить на компьютеры, и те из нас, кому, как и мне, не спится, могут развлечься, представив себе мощные вычислительные машины грядущего десятилетия, оборудованные оптическими устройствами для считывания символов, механизмами подачи книг и перелистывания страниц, читающие, читающие ночи напролёт. (О судьбе, уготованной этим компьютерам и книгам, которые им предстоит читать, рассказывает Кириака в «Мече ликтора»: «Когда последняя из машин остыла и замерла без движения, а каждый из тех, кто постигал запретные, отвергнутые человечеством знания, расстался со всеми прочими, сердца их исполнились ужаса. Ибо каждый сознавал, что он – всего-навсего смертный, и вдобавок уже немолод, и понимал: с его собственной смертью погибнут его любимые знания. Тогда каждый из них – полагая, будто никто другой до этого не додумался – начал записывать всё, что постиг в течение долгих лет, внимая наставлениям машин, раскрывавших ученикам без утайки все тайны дикой, «звериной» части человеческого существа. Немало рукописей после было утрачено, но куда больше уцелело, попав в руки тех, кто взялся копировать их, оживляя собственными дополнениями или ослабляя пропусками… Поцелуй меня, Севериан».

Библиотеки, или, по крайней мере, отведённые для них просторные общественные здания, уже, перестав быть местами для человека, сделались царством машин. Мы, люди, ныне ограничены рамками крохотных библиотек, небольших книжных собраний, именуемых «bibliotheque», а посему давайте окинем взглядом единственное, сколько мне помнится, действительно небольшое собрание книг, упомянутое в «Книге Нового Солнца», четыре томика, принесённых Северианом Текле по ходу действия «Тени палача». В главе под названием «Мастер Архивариус» мастер Гюрло, как вы помните, пишет мастеру Ультану:

«Волею суда на нашем попечении состоит персона возвышенного положения, именуемая шатленой Теклой; его же волею заключение означенной персоны должно быть комфортабельным настолько, насколько это не выходит за рамки здравого смысла и благоразумия. Дабы могла она коротать время до завершения своего пребывания у нас – или же, как мне было указано передать: пока сердце Автарха, чья снисходительность не знает ни стен, ни глубин моря, не смилуется над ней – просит она, чтобы ты, согласно должности своей, снабдил её определёнными книгами, а именно…»

– Названия можешь пропустить, – перебил его мастер Ультан. – Сколько их, Киби?

– Четыре, сьер.

– Значит, никаких препятствий…… Продолжай.

– «…За что мы были бы тебе весьма обязаны». Подписано: «Гюрло, мастер Ордена Взыскующих Истины и Покаяния, в просторечии именуемого Гильдией Палачей».

– Известны ли тебе книги, перечисленные мастером Гюрло, Киби?

– Три из них, сьер.

– Очень хорошо. Найди и принеси. А четвёртая?

– «Книга чудес Урд и Неба», сьер.

В той же главе, несколькими страницами позже, Севериан описывает две из этих четырёх книг, но «Книгой чудес Урд и Неба» не является ни та ни другая:

Один из трёх принесённых Киби томов превосходил размерами столешницу небольшого столика – кубит в ширину и почти эль в длину. Судя по гербу, вытисненному на сафьяновом переплёте, это была история какого-то древнего и знатного рода. Остальные были гораздо меньше. Зелёная книжица – вряд ли больше моей ладони и не толще среднего пальца – оказалась собранием историй о праведниках, с множеством эмалевых изображений аскетических пантократоров и ипостасей в сверкающих ризах, с чёрными нимбами над головами. Я остановился на время в маленьком заброшенном садике с чашей фонтана, залитой ярким зимним солнцем, чтобы посмотреть.

Этот абзац полон «чудных словечек», в приверженности коим меня так часто упрекают, и посему, ради тех, кто не читал «Замок Выдры», я процитирую некоторые из приведённых там определений:

Сафьян

Козлиная либо овечья (козлиная лучше качеством) кожа, дублённая сумаховым экстрактом, зачастую выкрашенная в какой-нибудь яркий цвет.

Аскетические

То есть не склонные предаваться обычным радостям Урд.

Пантократоры

Те, кто достиг полного господства над телесным. Также – воплощения Вседержителя. Те, кто вполне подготовлен для духовных и философских «схваток». Изначально это слово означало тех, кого мы назвали бы атлетами-многоборцами, однако со временем его переносный смысл возобладал над буквальным.

Ипостаси

Личности, в совокупности составляющие Предвечного.

На мой взгляд, по поводу этих четырёх книг мы можем обоснованно предположить следующее. Во-первых, Текла вполне могла попросить именно их, а во-вторых, все они, так или иначе, касаются Севериана. Отметьте, к примеру, что иллюстрации в книге о праведниках эмалевые, что Севериану вскоре предстоит встретиться с Доркас, а Доркас происходит из семьи, некогда занимавшейся изготовлением клуазоне, и одно время жила при лавке, где торговали эмалевыми безделушками (клуазоне – это разноцветные украшения из перегородчатой эмали). Однако далее в этом эссе я, дабы не лишать вас законного удовольствия от самостоятельного прослеживания взаимосвязей, целиком сосредоточусь на первом из данных предположений.

Самая большая из книг, настолько широкая, что в седьмой главе Севериану не удаётся просунуть её сквозь щель «кормушки», предназначенную для подносов с пищей, почти наверняка – история рода самой Теклы, и её обширные страницы украшены изображениями родословных древ. (Если во время ареста Текла собиралась замуж, книга вполне могла оказаться историей рода её наречённого, но, поскольку о будущем браке шатлена не упоминает ни словом, следует предположить, что к замужеству она не готовилась.) Таким образом, эта книга ведёт нас к вопросу, что представляют собой экзультантские семейства и что подразумевает положение экзультанта.

Во времена Севериана Содружество – страна бедная, нищающая день ото дня. Её экономика основана на сельском хозяйстве, на небольших фермах, с одной из которых явно ушёл на войну Мелитон, и ранчо, на одном из которых, должно быть, родилась и росла Фила. Именно сельскохозяйственные угодья на низменностях к северу и западу от Несса обильнее всего орошаются дождями, а обилие осадков дополняет собой река Гьёлль с притоками. Разумеется, жизнь в Нессе поддерживает зерно с этих ферм и вода Гьёлля. Немалая часть города заброшена подобно руинам, которые Севериан видит, путешествуя вверх по реке на «Самру», многие кварталы, наподобие того, куда, расставшись с Северианом, отправилась Доркас, населены крайне скудно, однако во многих (в основном северных) районах до сих пор живут многие миллионы человек.

Тем не менее все эти миллионы – лишь жалкие остатки прежнего населения Несса. Пахотные земли год за годом поглощает пампа, а со временем пампа превратится в пустыни. По мере того как солнце Урд остывает, всё больше и больше запасов воды на Урд сковывают ледники, всё меньше и меньше влаги поступает в атмосферу с поверхности охлаждающихся, зарастающих панцирем льда морей. В итоге Севериан видит из окна дома мастера Аска, как ледники сойдут, сползут с гор, но к тому времени некому будет скорбеть об их вторжении на некогда плодородные земли в окрестностях Несса.

В подобном обществе, бедном и относительно стабильном на протяжении сотен лет, могущество сосредоточивается в руках определённых семейств. Поскольку у нас есть слово «экономика» и слово «политика», но нет слова, означающего то и другое вместе, мы полагаем их вещами совершенно разными. В действительности же их взаимосвязь настолько прочна, что их вполне справедливо можно считать единым целым, подобно образованию (при получении коего учащийся взаимодействует с учебным заведением в той же мере, что и учебное заведение на него, пусть даже у нас нет отдельных названий для воздействия первого на второе и второго на первого), считающемуся единым, цельным понятием.

Перемены, Богатство и Война – величайшие демократы на свете. Перемены означают, что вчерашние решения более не подходят для трудностей сего дня. Богатство – что образование можно сделать доступным даже для бедняков. Война несёт гибель целому поколению офицеров-аристократов, которым положено вести войска в бой, а заодно влечёт за собой перемены (и зачастую богатство). Величайшие системы русской и немецкой аристократии уничтожила Первая мировая война. В Англии богатство, порождённое индустриализацией (вспомним: Англия стала первой индустриальной страной мира), лишило аристократов всего, кроме внешних атрибутов власти, и посему современные богатые дворяне – дворяне, поскольку богаты, а не богаты, поскольку дворяне. Перемены, вызванные соприкосновением с Западом, обрушили Китайскую империю и положили конец власти японских аристократов.

Напротив, Стагнация, Бедность и Мир аристократию создают. В статьях о «Книге Нового Солнца» обозреватели нередко пишут, что были крайне удивлены, обнаружив власть над провинциями в руках «средневековой» либо «европейской» аристократии. На самом же деле ничего специфически средневекового или европейского в подобных аристократиях нет – они появляются всюду, если в обществе на долгое время устанавливается подходящее для их развития положение.

Я вырос в Техасе, ещё сто пятьдесят лет назад – дикой глуши, но сейчас там имеется прекрасно развитая скотоводческая аристократия. Ранчо переходят от отца к сыну, клейма для скота служат гербами не хуже средневековых родовых гербов либо «монов» любой из (великих) семей феодальной Японии. О безземельных подражателях аристократам говорится «пустобрёх, шляпа есть – коров не надо»… просто диву даёшься, как редко жители востока США узнают в громогласном, нахрапистом, неотёсанном техасском миллионере, объекте постоянных шуток и порицаний, зародыш хвастливого, драчливого аристократа.

В СССР уже можно заметить, что управление коллективными фермерскими хозяйствами остаётся за одной и той же семьёй, частенько переходя от отца к сыну. Дело, конечно же, не в советской политике, но в оппортунизме. Управляющие, присылаемые из Москвы, возвращаются в Москву при первом же удобном случае, тогда как управляющий, назначенный из местных, может, воспользовавшись политическими связями, обеспечить сыну превосходное образование и, пользуясь собственной должностью, обучить его исполнению административных функций, по сути, практически не меняющихся с течением времени.

Когда же управляющий умирает, его сын тут как тут и явно подходит для управления хозяйством лучше кого бы то ни было. Возражения, что «фактически» он не владеет хозяйством, принадлежащим Советскому правительству, (теоретически) уполномоченному Пролетариатом управлять им, бессмысленны. Дворянин Классического Средневековья тоже (теоретически) не владел собственным поместьем. Поместье он получал в управление от имени короля в обмен на вассальную службу, требовавшуюся отнюдь не часто, а король в свою очередь управлял страной в качестве вассала (а слово это изначально означало «мальчик в услужении») самого Господа. Всё это вовсе не упрёк (и не похвала) Советскому обществу; я попросту говорю – нет, настаиваю на том, что определённые общественные уклады возникают, стоит только сложиться благоприятствующим сему условиям, подобно тому, как определённые виды музыкальных инструментов способствуют сложению определённых разновидностей музыки.

Лучший способ получения денег в аристократических обществах – наследование, и зависимость от наследства весьма упрочивает кровные узы. Не стараешься поддерживать добрые отношения, деньги могут завещать кому-то ещё, либо оставить тебя без наследства, поскольку отношения с кем-то другим ближе. Таким образом, интерес Теклы к собственным родственникам вполне обоснован и практичен: путь к освобождению ей вернее всего откроет влиятельная родня.

Вторая из описываемых Северианом книг – евхологий, или собрание молитв, и наше мнение о практичности сего выбора прямо зависит от мнения о действенности молитвы и реальности божества, к которому она обращена. В сегодняшней Америке первый вопрос (что, по-моему, совершенно верно) оставлен на откуп каждому лично: хочешь – молись, хочешь – нет. Если угодно, можно даже верить в существование божества, но от молитв воздерживаться, подобно персонажу одного из романов Л. Спрэга де Кампа о Кришне, полагающему, что боги склонны благоволить в первую очередь тем, кто им не докучает. Можно также молиться, не веря ни в какое божество, рассудив, что вреда это не принесёт никакого, однако сие вполне может оказаться ошибочным. Последний вариант всегда казался мне единственно логичным с точки зрения агностика, и я непременно заподозрил бы, что Текла молится именно таким образом, если бы не характер одной из остальных книг.

Если Текла обращалась с молитвой прямо к божеству, а не к какому-либо из посредников, божеством этим, всего вероятнее, являлся Предвечный. Именование это происходит от самого распространённого аргумента в пользу существования Бога. Суть, вкратце, такова. Существованию всякого из осязаемых объектов можно отыскать какую-нибудь причину: к примеру, любой человек – дитя неких родителей, хотя, возможно, не знал родителей с рождения. Схожим образом, животные происходят от животных, живших ранее, а растения – от семян прежних растений. Камни спонтанно образуются из земли, реки берут начало от родников, родники порождает дождь, дождь порождают облака, облака конденсируются из воздуха, воздух приносят ветры и так далее, до бесконечности.

Однако цепочка причинно-следственных связей не может быть бесконечной, поскольку вместить её способна лишь бесконечная вселенная, а для существования бесконечной вселенной причины нет. Следовательно, в конце цепочки причинно-следственных связей должно находиться некое существо, сотворившее всё остальное, создав сущности, породившие прочие сущности, и это существо мы называем Предвечным, то есть не являющимся ничьим творением.

Это именование чаще всего и используется в «Книге Нового Солнца». В седьмой главе «Тени палача» мастер Гюрло говорит: «Но с течением времени я понял, что Предвечный, избрав для меня карьеру в нашей гильдии, действовал мне во благо. А ведь я вряд ли заслужил его благоволение в прежней жизни. Быть может, заслужу в этой…» Конечно, мастер Гюрло – фарисей из фарисеев, однако эта его речь рассказывает нам о многом. Из его высказывания следует, что Предвечный управляет течением человеческих жизней, но человеческие существа обладают свободой воли, поскольку без таковой ничего «заслужить» не способны. И, что, возможно, самое важное, народ Содружества верит в перерождение.

Вероятно, тут следует также отметить, что в народе бытует и вера в удачу, случай или судьбу, хотя вовсе не в отдельности от Предвечного. В главе четырнадцатой мастер Палемон, вручая Севериану меч «Терминус Эст», говорит: «Да будет Мойра благосклонна к тебе, Севериан». «Мойра» в данном случае означает священный жребий, удачу как орудие божества.

Следует также отметить, что «Предвечный» – лишь одно из нескольких «именований», используемых для обозначения Высшей Силы. В главе четырнадцатой гребцы, которых Севериан слышит, шагая по Бечевнику, орудуя вёслами, поют:

Их пение демонстрирует, что слово «Бог» тоже может быть распространено широко, пусть даже только среди рабов и беднейших из горожан. Однако оно вполне могло сохраниться лишь в этом извечном гребном напеве. По-моему, на всём протяжении «Книги Нового Солнца» слово «Бог» встречается только в нём, хотя Севериан вновь слышит этот напев в главе тридцать третьей «Цитадели Автарха», от гребцов «Самру», везущего Севериана вверх по течению Гьёлля.

Сдаётся мне, тут стоит обратить внимание ещё на один момент. Какой? По-видимому, гребцы верят, что сами факторы, усложняющие их труд, могут служить знаком благоволения со стороны божества. Действительно, как с ними спорить? Будь ветры с течениями всегда попутными – тогда и гребцы ни к чему.

Время от времени меня просят перевести латинские (то есть представленные в моём переводе как латинские) надписи на циферблатах солнечных часов в Атриуме Времени, ошибочно переведённые Валерией. Надписи эти гласят: «Lux dei vitae viam monstrat», «Felicibus brevis, miseris hora longa» и «Aspice ur aspiciar», а означают: «Свет Господа озаряет дорогу жизни», «Радость недолговечна, часы невзгод долги» и «Взгляни на меня так, чтоб загляделись все прочие» (её Валерия оставляет без перевода). Прежде чем оставить в покое сии речения с древних солнечных часов, пожалуй, будет уместно привести здесь ошибочный перевод первого. Валерия переводит его так: «Луч Нового Солнца освещает путь жизни».

Что снова приводит нас к эмалевым изображениям. Кто таковы эти пантократоры? Уж не превосходят ли они в величии самого Предвечного, если человеческим существам уготовано перерождение?

В те дни, когда Имар ещё не был Автархом, а солнце только-только начало остывать, на Урд ненадолго явился человек, которого ныне зовут Миротворцем, заступник и посредник, исцелявший недужных и старавшийся наставлять людей на путь истинный. Из его притч сложена книга, ныне зовущаяся «Книгой Нового Солнца». Названа она так, потому что Миротворец дал обещание в своё время вернуться и принести Урд новое солнце. (Доктор Талос, видевший эту «утраченную» книгу, написал на её основе пьесу «Эсхатология и Генезис»). Посему Миротворца во втором пришествии принято называть Новым Солнцем.

Об остальных книгах распространяться незачем. Книга, отысканная для Севериана Ультаном, – это, конечно же, «Книга чудес Урд и Неба», которую Севериан уносит с собою в странствия на память о Текле. Один из обозревателей назвал её своего рода антологией научной фантастики будущего. В действительности её куда правильнее (хотя и это не вполне точно) было бы называть будущим «Веком сказаний, или Красотами мифологии» Булфинча. Как поясняет Севериану мастер Ультан, это: «стандартная работа трёх-четырёхсотлетней давности». И далее добавляет: «Сборник общеизвестных древних легенд. Из них, на мой взгляд, наиболее интересна легенда об Историках, повествующая о временах, когда любая легенда могла быть прослежена до полузабытого факта, её породившего». Работая над легендами, я исходил из того, что факты и прежние истории со временем смешаются, перепутаются с другими – сей плутовской приём навлёк на меня по крайней мере одно пылкое обвинение в плагиате. Таким образом, например, в «Сказании об учёном книжнике и его сыне» академические порядки смешались с легендой о Тесее.

Ну а четвёртая книга, о чём внимательный читатель догадался давным-давно, конечно же, сама «Книга Нового Солнца». И вот теперь мы вновь возвращаемся к идее рекуррентности, к библиотеке, подобно бутылке Клейна, замыкающейся сама на себя. По-моему, эта идея рекуррентности окружает Землю (впрочем, называйте её как угодно), словно Мидгардский змей Ёрмунганд, кусающий себя за хвост, родной брат волку Фенриру. Ибо библиотека мастера Ультана находится в «Книге Нового Солнца», а «Книга Нового Солнца» находится в его библиотеке, а вы – читатели этой книги.

Законы Вулфа: что нужно делать, чтоб стать писателем

ПИШИТЕ историю. Никакие графики, конспекты и расписания не помогут, если вы не напишете самого произведения.

ЗАВЕРШАЙТЕ историю. Её необходимо не только начать, её нужно закончить, а «закончить» означает привести историю – на бумаге, не попросту в голове – к удовлетворительному финалу.

РЕДАКТИРУЙТЕ историю, сколько потребуется. Перечитывайте снова и снова и, отыскав что-либо неверное, правьте. Когда историю вернут с отказом, перечитайте её сызнова. Не найдёте ничего криминального – оставьте как есть, не трогайте.

ПРЕДЛАГАЙТЕ историю к публикации в надлежащем виде подходящим издателям. Отвергнет её первый издатель, предлагайте следующему. Отвергнет следующий – шлите третьему. Продолжайте перечитывать и предлагать её к публикации, пока в неё верите – плюс два.

НАЧИНАЙТЕ новую историю, как только первая отправилась к первому из издателей. Дожидаться, пока не купят первой истории, и начинать следующую только потом – самый лёгкий, царский путь к полному краху.

ПРОДАВАЙТЕ историю, как только кто-то захочет её купить. Если речь о книге, можно поторговаться насчёт лучших условий, но НИКОГДА не выставляйте издателям ультиматумов. Помните мой отечески мудрый совет: «Хватай деньги и бегом на поезд».

Краткое до неприличия руководство по сотворению запоминающихся образов от добродушного, лысеющего дядюшки Джина

Создание образов сложно? Выкиньте эту мысль из головы раз и навсегда. Отчего в историях, которые вы читаете, так плохо с хорошими, добротно выписанными персонажами? Причин тому две, и первая из них – поверье, будто для этого непременно нужно умение летать на метле. Самое трудное в литературных занятиях – рассказывать стоящие, интересные истории и умело писать. Остальное – сюжет и особенно образы – проще простого.

Вторая причина заключается в том, что многие, очень и очень многие из писателей интересуются только самими собой. Нет, интересоваться собой – дело, конечно, хорошее, однако интерес только к себе самому для писателя фатален.

Создание образов нацелено на три вещи. Если любые две из трёх целей достигнуты, считайте, что дело в шляпе.

Во-первых, характер. Характер отличает одного персонажа от прочих, особенно в диалогах. К примеру, Робкая Дженис разговаривает (и действует) совсем не так, как Дерзкая Джейн или Доблестная Джоан:

– Сделай! Возьми да сделай! Как только начнёшь, сама удивишься: чего тут бояться?

– Но что скажут люди? Матушка…

– Плевать на матушку! И на Ральфа тоже плевать. Давай, малышка, займись уже собственной жизнью.

Вот. Понимаешь, кто тут что говорит? Разумеется, понимаешь!

Во-вторых, выписывая образ, мы знакомим читателя с душевным складом героя, создаём ощущение, будто герой знаком нам многие годы:

– Ещё один рот! А, провались оно…

Сдвинув на затылок старую, сплошь в пятнах пота шляпу, Джейк поднял рыжего котёнка и почесал его за ухом.

– Сдаётся мне, уж ты-то нас не объешь, – пробормотал он.

В-третьих, образ, индивидуальность, не оставляет читателя равнодушным к происходящему с персонажем, внушает симпатию и сочувствие, успехи и неудачи героя становятся успехами и неудачами читателя:

Даже если всё выйдет как надо, его тоже могут повесить на вершине башни. Кого в таком случае ему ждать? Только вонючих стервятников.

С этими мыслями он ощупал потёртую, видавшую виды верёвку. На рынке за неё не выручишь и медяка, однако верёвка ещё крепка. Сойдёт. Выдержит.

Но нет. Нет. Дурацкая это затея. В городе только и дожидаются, чтоб их отыскали, сотни друзей куда умнее, куда богаче его, а когда Лиан уже не сможет отбиваться от стервятников, сам он ровным счётом ничего не почувствует. Нет, не пойдёт он туда. Не пойдёт. На такое отважится только дурень из самых зелёных.

Однако к тому времени, как эта мысль завершилась, он уже размашисто мчался вдоль улицы Шорников, и отступать было поздно.

Короче говоря, образ рисуют, ПОКАЗЫВАЯ персонажа действующим, говорящим, думающим в характерной манере. О персонаже читателю не РАССКАЗЫВАЮТ, его ИЗОБРАЖАЮТ. Это самое главное. Ничто другое так явственно не отличает опытного писателя от новичка.

Ну а поскольку это так важно, я разжую всё до конца. В кашицу. Не нужно писать, что Джок – пёс храбрый и послушный. Изобразите Джока храбрым и послушным.

Тем более не нужно изображать его храбрым и послушным, а потом писать об этом прямым текстом. Упоминать о сих качествах не нужно вообще. Их нужно просто продемонстрировать.

Всё это – дело отнюдь НЕ МАЛОЕ. НЕ МЕЛОЧЬ. Это чрезвычайно важно. Я говорил, что яркие образы создавать просто, – да, так и есть. Ещё я говорил, что делается это крайне редко, и это тоже чистая правда. Последуете моим советам, ваши рассказы окажутся на голову, на две головы выше средних рассказов из издательского самотёка. Будете делать это последовательно и усердно предлагать рассказы издателям, в скором времени вам придётся заглядывать в записи, чтоб вспомнить, шестая это у вас публикация или уже седьмая.

Успешных писателей время от времени спрашивают: в чём секрет, как это вам удаётся писать рассказы и продавать их, хотя у прочих ничего не выходит? Секрет именно в этом. Прямо здесь, на сих страницах, у вас перед глазами. Перечитайте ещё раз.

Помните историю с Саймоном? Вот. И не говорите, что вам никто ничего не объяснил.

Невоспроизводимые истины Вулфа касательно романов

Всякий, способный написать хороший роман, способен написать и хороший рассказ, однако многие, способные писать замечательные рассказы, написать роман не способны даже под страхом смерти. Роман требует последовательной работы в течение многих месяцев и даже лет. К примеру, Харлан Эллисон и Гарднер Дозуа рассказы пишут великолепные, тонкие, но вот романы писать им, очевидно, не под силу.

Создание любого произведения – акт немалого мужества. Романист – всё равно что коп либо солдат. Обычной минутной храбрости тут мало: храбрость нужна и сегодня, и завтра, и на следующий день, и на следующий.

Работать, если только это возможно, следует каждый день, пускай хотя бы по десять минут. Конечно, за десять минут многого не напишешь, однако десять минут серьёзной работы поддерживают мысленную сосредоточенность на романе, а это жизненно важно.

Забудьте о себе. Что думает на ваш счёт литагент, редактор или читатель, не должно волновать вас ни в коей мере.

Не волнуйтесь за вашу матушку. Если вашей книги не издадут, матушка её не увидит. Если же издадут, подумает, что вы просто чудо (и то же самое, кстати, подумаю я).

Те, кто дожидается вдохновения, пишут за всю жизнь по одной книге, если вообще доводят её до конца. Работайте усердно и быстро, и вдохновение поспешит вдогонку само.

«Обычный» объём романа – около восьмидесяти тысяч слов, или примерно триста двадцать машинописных страниц. Длиннее – лучше. Минимум – сорок тысяч. Максимума не существует. Однако…

Действительно длинные романы приносят гораздо больше денег, будучи порезаны на трилогии, циклы – как больше нравится.

Деньги – в романах. Посему писатели, сделавшие себе имя, в основном пишут романы, освобождая поле рассказов и повестей для вас.

Опубликовать сборник рассказов, если за вами не числится хотя бы один успешный роман, очень и очень трудно.

Романы могут издаваться в электронном виде, но денег это пока не приносит.

Все популярные, успешные романы – о персонаже. Кроме тех, что о сюжете. Или о некоем месте. Или о собаках, или о чём-то вроде.

Сюжет лучше, чем бессюжетность, но бессюжетность лучше, чем сверх меры сложный сюжет.

Великие романы посвящены любви и смерти, романы мелкие, проходные – сексу с насилием.

Любовь и смерть есть секс и насилие в руках великого романиста.

Любовь без секса лучше, чем секс без любви.

Продать роман, отправив издателю одну главу и синопсис, если у вас уже не написан и не опубликован хотя бы один полноценный роман, крайне трудно. Многие люди (см. выше), способные написать замечательную главу и превосходный синопсис, написать хороший роман неспособны. Редакторам это прекрасно известно.

Если вы всё-таки посылаете в издательство главу с синопсисом, глава должна быть Главой Первой. Это бессмысленно, но правда. Посылать другую главу, неважно, насколько она хороша, напрасная трата времени.

Если отправленная на рассмотрение глава нехороша, нет совершенно никакой разницы, насколько замечательной изображена в синопсисе прочая, будущая часть романа, поскольку читать синопсис не станет никто.

Роман, который скучно писать, скучно будет читать. Слёзы, хихиканье, прыжки на стуле перед клавиатурой – приметы хорошие, все без исключения.

Закончив первую редакцию и приготовившись к вычитке, распечатайте рукопись и помечайте нужные места простым карандашом, сидя в покойном кресле. Если со временем не удивитесь происходящему далее, дела ваши плохи.

Начинать можно, только закончив.

Всё волшебство заключено во второй редакции.

Любители боятся шокировать, профессионалы – вогнать читателя в скуку.

Неоднозначности допустимы только намеренные.

Постоянно в лучшей форме оставаться нельзя. Однако можно возвращаться к собственной книге снова и снова, пока каждая её страница не обретёт наилучший вид.

Редакторы ищут в тексте сильные стороны. Дабы выиграть партию, поищите их сами, прежде чем предлагать роман к публикации. Не найдёте – переписывайте, редактируйте, улучшайте.

Начинайте что-нибудь новое назавтра же после того, как отнесёте роман на почту. Как можно меньше вспоминайте о нём: думайте о новой истории.

Успех не состоит из публикации либо благоприятных отзывов, точно так же как отказ в публикации либо критика обозревателей не означает провала. Успех в продолжении писать. Успех в продолжении безмолвного разговора.

И лета не столь золотые: работа над многотомными произведениями

– Как вы пишете истории, слишком большие для одной книги?

На этот вопрос я здесь должен ответить, и сразу признаюсь: возможно, мне обо всём этом известно ничуть не больше, чем вам. Мало того – может быть, даже меньше. Единственное, что говорит в мою пользу, это два завершённых произведения подобного рода – «Книга Нового Солнца» (четыре тома плюс кода) и «Книга Длинного Солнца (из четырёх томов). Лично я бы читать статью о написании романов, составленную тем, кто написал всего два, не стал.

По существу, эти крупные произведения создаются, когда пишешь что-либо, подобное самой жизни гораздо более других форм. По крайней мере, так уж мне кажется. В рассказах мы обыкновенно отделяем от многих лет жизни героев по нескольку часов – ну, самое большее, день. (В 1972 г. Гарднер Дозуа составлял антологию, в точности так и называвшуюся, «День из жизни».) Карета помчится сквозь усиливающуюся метель прочь из французского городка, оккупированного пруссаками, в карете той поедет один из высших дворян с супругой, несколькие из богатейших купцов с жёнами, рыжебородый радикал, наливающийся пивом, и пухленькая, крайне патриотических взглядов шлюшка, прозванная горожанами Пышкой. Вот кучер щёлкает кнутом, целая полудюжина лошадей налегает на упряжь, наша карета, вильнув из стороны в сторону, подскочив на ухабе, срывается с места, и мы отправляемся в путь!

История, как читателю тут же становится ясно, начинается со щелчка кнутом, а закончится, когда пассажиры доберутся до Гавра.

Вне всяких сомнений, одному из полудюжины участников, читающих это, захочется, чтоб ему объяснили также, что такое роман, на примере «Гекльберри Финна» или «По ком звонит колокол». Прошу прощения, однако увольте. Увольте. Подавляющее большинство участников – то есть остальные пятеро из полудюжины, ничего другого не читают, а чаще всего и не пишут. Что такое роман, им объяснять незачем, объяснить им требуется совсем другое, и именно этим, в конце концов, я здесь должен заняться.

Одна из этих других вещей – хотя бы для педантов, если не для кого другого – серии, но серия есть всего-навсего череда романов, зачастую прогрессивно слабеющих. Пишешь роман, а поскольку он опубликован, садишься писать ещё роман о том же герое или героях, и так пока редактор, наконец, не заявит: «Баста! На этом довольно!» (Себя образцом добродетели в сём отношении объявить, увы, не могу, как бы мне ни хотелось: сам я подобным речам не внимал, стоял на своём и, вероятно, продолжу в том же ключе, буде представится случай.)

Трилогии, тетралогии, гексалогии и так далее внешне очень похожи на серии – настолько, что обозреватели нередко путают одно с другим, хотя различия между ними фундаментальны. И ещё серии, которые гораздо проще писать, на поверку гораздо сложнее писать хорошо.

В многотомном произведении рассказывается множество историй под эгидой одной, главной, отодвигающей на задний план все прочие. Здесь у вас наверняка возникнет соблазн поспорить, хотя бы только с самими собой. Нет, изложение «истории жизни Главного Героя» не в счёт. В начале всякий рождается, а в конце умирает, хотя описать путь Главного Героя к гибели – дело возможное и даже вполне допустимое: тот же «Властелин колец», подлинная трилогия, подходит к сему весьма близко, рассказывая, как Фродо избавился от приснопамятного Кольца.

Сейчас вы, надеюсь, уже понимаете, отчего серии писать проще, но много сложнее писать хорошо. Проще, поскольку автору нет надобности на протяжении нескольких томов заботиться о главной истории, прячущейся на фоне всех второстепенных. И «задом наперёд, совсем наоборот» (как выражается Траляля где-то на страницах двухкнижной серии о приключениях Алисы), серию сложнее написать хорошо, поскольку отдельным её книгам не хватает единства и ощущения общей цели, сообщаемых многотомникам главной историей.

Из всего мною сказанного должно быть очевидно, что одна из первых задач автора многотомного произведения – определиться с главной историей, точно тень накрывающей все остальные, и рассказать читателю, в чём она состоит. Именно таким образом Гомер намеревался рассказывать – и рассказывает – повесть о гневе Ахиллеса, расцвеченную множеством второстепенных историй о погребальных играх, о сражениях под стенами Трои и так далее и тому подобное. Не забыли ли вы начала?

Вот оно:

Отметьте, сколь многое сумел вложить Гомер в эти восемь начальных строк! О чём история, точно тень накрывающая остальные? О гневе Ахиллеса, упомянутом в первой строке. Кто Главный Герой? Разумеется, Ахиллес, упомянутый в сём кратком зачине дважды. Стоит ли ожидать вмешательства в ход истории со стороны богов? Ещё бы! Иначе к чему тут «богиня, воспой», «Зевсова воля» и «кто ж от бессмертных богов»? Тысячи бедствий ахеянам, низринутые в Аид души героев, непогребённые тела – всё это предвещает войну… и так далее. Если, прочитав всё это, вы ещё не поняли, что Гомер был одним из нас, вы ничего не понимаете в нашем писательском ремесле. Вот ещё несколько строк, написанных человеком, понимавшим это прекрасно:

Возможно, ваше святое призвание выше – честь вам и хвала. Однако я лично, пускай на более скромном уровне, считаю себя товарищем Гомера и Киплинга по ремеслу, и как только Гомер начинает «Илиаду», сразу же узнаю одного из членов нашей ложи. Если вы не читали его, непременно прочтите, и ни на минуту не забывайте: он точно знал, что делает (да-да, почти три тысячи лет тому назад). Отчего? Оттого, что многие дюжины раз читал эти стихи перед живыми слушателями. Наскучит он слушателям или ещё как-нибудь навлечёт на себя их недовольство – стало быть, нынче слепой певец, расхаживающий от одного богатого дома к другому, останется без похлёбки и хлеба. И, разумеется, «Илиада» – произведение многотомное; не верите – приглядитесь внимательно к её структуре. Если всё ещё не поверили, сравните её объём с объёмами других поэм и стихов, включая греческие.

Ну а теперь мы подошли к самому трудному, поскольку задачи романиста всем нам давно знакомы. Далее нужно выбрать время и антураж, создать ярких, запоминающихся персонажей, обеспечить им ёмкие, интересные диалоги и всё остальное – сами знаете. А после завершайте каждую книгу таким образом, чтоб у читателя возникало ощущение законченности, но, ясное дело, не заканчивая прежде времени главной, общей истории: её финалом должна завершиться последняя книга.

К примеру, в конце первого тома «Книги Длинного Солнца» Шёлк осознаёт необходимость противостоять собственной натуре, второй том заканчивается гибелью доктора Журавля и признанием Шёлка законным главой города со стороны офицеров городской стражи, третий – вступлением Шёлка в должность и исполнением обязанностей главы городского правительства, а в финале четвёртого Шёлк спасает вверенных его попечению горожан от разрушения их родного города и мира вообще – это и есть основная история, излагаемая во всех четырёх томах. Но всё это достаточно просто. Главную трудность, зачастую требующую изрядно кривить душой, представляет собой ваша собственная психология. Необходимо помнить, что изложение основной, всеобъемлющей истории достигнет объёма примерно в полмиллиона слов, но при этом забыть, что над таким объёмом придётся трудиться не один год. Возникает соблазн, причём временами довольно сильный, привести все сюжеты к концу чересчур быстро, не говоря уж о другом, зачастую весьма коварном соблазне разбавить текст «водой». Да, полмиллиона слов – объём вправду немалый…

Немалый, однако же не настолько большой, каким может казаться. В себе необходимо воспитывать мысль о том, что полумиллиона слов вполне может едва хватить, поскольку это чистая правда. Вы ведь берётесь описывать не пару часов или день (как в рассказе), не некую отдельную череду значительных событий (как в романе), но самую яркую часть жизни Главного Героя. В этом смысле роман подобен киносценарию, а многотомное произведение – документальному фильму. Вы вольны делать, изображать что угодно – места хватит с избытком. Однако желания загадывать нужно, как тому человеку с обезьяньей лапкой, подумав не дважды, даже не трижды, но в буквальном смысле не одну дюжину раз. Потеряете из виду нить главной истории или любой из историй второстепенных, и вы обречены на масштабные редактирования или полный провал.

Допустим, вы думаете отправить Главного Героя на рыбалку. В таком случае поездка на рыбалку должна по меньшей мере выявить некий аспект его характера, не выявленный ранее. Кроме того, она должна начинать новую сюжетную линию, либо завершать одну из начатых прежде, и при этом каким-то манером двигать вперёд основную историю – поскольку он познакомится с другим любителем удить рыбу, который затем окажется довольно важным персонажем; поскольку, не уследив за временем, припозднится с возвращением; и так далее. В идеале читатель должен подумать: «Ого! Это мелкое происшествие на рыбалке значит куда больше, чем поначалу казалось. А тот кусочек насчёт конных состязаний дал ему намёк на истинную природу инопланетян. Ух ты! А я-то хотел пролистать то и другое – хорошо, что не пролистал!» Очевидно, чем важней для сюжета эпизод на рыбалке и эпизод с конными состязаниями, тем больший они должны занимать объём.

Вот так всё и обстоит на самом деле, однако пробелов тут ещё множество, а посему давайте вернёмся назад и поиграем с некоторыми штуками, известными вам, романистам, давным-давно.

Главный Герой (или Главная Героиня) должен быть достаточно крупным, масштабным для данной роли. Способным удерживать ваш интерес на протяжении трёх, четырёх и даже пяти книг, в противном случае интереса читателей ему не удержать тоже. Здесь следует соблюдать величайшую, сугубую осторожность: именно в этом моменте многие терпят крах. Герой должен откуда-то появиться, принести с собой определённое образование или отсутствие образования, определённые чувства, ценности, обычаи, предрассудки, вовсе не обязательно в точности повторяющие наши. Всё то же самое справедливо и для рассказа, и для романа, однако с увеличением объёма произведения становится всё важнее, поскольку чем больше объём, тем больше места для возможных огрехов.

К примеру, Моряк Попай хвастает: «Я – Попай, Моряк Попай!» Известно ли вам, что такое «моряк» и чем моряк отличается от обычного матроса? Если вы собираетесь писать истории в духе Джозефа Конрада, подобные знания могут оказаться очень и очень ценными, но если вы вознамерились писать трилогию о моряках и их кораблях, об островах и портах, о далёких морях и:

не знать этого чрезвычайно опасно. В научной фантастике и фэнтези мы зачастую выдумываем разные разности из головы, но разницы никакой: без знаний не обойтись. «Пустых» культур и субкультур на свете не существует.

Кстати о моряках и тому подобном: каким образом Главный Герой зарабатывает на жизнь? Чем зарабатывают хлеб насущный его друзья и враги? Человек, обернувшийся в повести Кафки тараканом, – коммивояжёр, но нам не нужно видеть его занимающимся торговлей, поскольку повесть довольно-таки коротка. В произведении длинном без этого не обойтись, иначе вмиг падёшь жертвой ползучего, нарастающего исподволь ощущения нереальности происходящего. Многотомное произведение должно показывать нам, как зарабатывают и чем живут даже герои второго плана. Посему в «Книге Длинного Солнца» изображён не только Шёлк на амбионе, но и майтера Мрамор в классе палестры, и охотник на шпионов, Паук, за ловлей очередного шпиона.

Пренебречь этой стороной жизни персонажей означает выбросить, пустить по ветру одну из прочнейших опор истории. Некоторые (хотя и не большинство) интересны в постели, но практически каждый интересен в работе, пусть даже сама по себе его работа нисколько не интересна. Работая, мы встречаемся с самыми разными людьми, а они знакомятся с нами.

Поразмыслите об этом. Прикиньте, сколькие из ваших знакомых – ваши же сослуживцы, клиенты, поставщики?

Вдобавок все мы приносим с работы домой рабочие навыки, образ мышления, манеру речи и, бывает, решаем при помощи всего этого проблемы, возникающие в личной жизни. Шерлок Холмс мог узнать ткача по зубу, нам же нужно умение делать ткача – или погонщика уанков – узнаваемым по манере разговора и поведения.

Отметьте, что, делая Главного Героя независимым богачом, вы предоставите ему несколько больше возможностей распоряжаться собственным временем, но на самом деле не измените почти ничего. Независимым богачам тоже приходится работать: передоверив эту работу управляющим да консультантам по инвестированию и оставив их без присмотра, долгое время независимым богачом не пробыть. Представьте, что вам нужно организовать свадебный приём на шесть сотен гостей, по большей части – представителей каждой из трёх известных разумных рас, в отсутствие гравитации. Стол и обслуживание? Надёжность хранения трёх или четырёх сотен подарков (в большинстве своём ценных, а порой очень ценных)? Девочки с букетами? Санузлы? А как насчёт парковки? (Следующего же, кто заговорит о «богатых бездельниках», можете пнуть посильнее, и не один раз.)

Чуть выше я упоминал об антураже. Как правило, одной декорации вполне достаточно для рассказа, но для романа – лишь в редких случаях. Ну а три романа в одном антураже?.. Возможно, наверное, и такое, но антураж должен быть уникальным, единственным в своём роде. Скорее всего, здесь потребуется около полудюжины обширных, сложных, хорошо продуманных декораций, причём во многом отличающихся одна от другой. Как-то я посоветовал одному начинающему писателю повесить перед рабочим столом табличку: «СЕЙЧАС Я ТАКОЕ ВАМ РАССКАЖУ!» Произведение, растянутое на несколько книг, заслуживает таблички гораздо больших размеров. Если антуражи неинтересны вам самому, читателя они не заинтересуют тоже, а в случае длинных произведений это фатально.

Многое ли из этого нужно знать, начиная работу? Нет. Правду сказать, в начале из этого можно не знать вообще ничего: разрабатывайте всё это прямо в процессе, правя написанное по мере необходимости. Однако при этом невероятно важно, жизненно важно считать, будто вам всё известно. Не обязательно аккуратным почерком делать заметки либо писать конспективные изложения будущего текста в блокнотике на пружинке, прежде чем взяться за Главу Первую, но кое-какую пользу они принести могут. Самое же существенное – продолжать изыскания, делать заметки (пускай хотя бы в уме) по ходу развития истории. Всё, что потребуется, в самом начале знать невозможно, но, попытавшись завершить труд, зная не более, успеха не достичь.

Как я уже говорил, завершением последнего из томов послужит концовка главной истории. Пожалуй, к сему следует добавить «если повезёт». Очевидно, ей нужно посвятить отдельный том. Вдобавок она должна удовлетворительным образом завершать произведение. В общем и целом, при этом она не должна обесценивать концовки предыдущих томов, задним числом превращая их в банальности. Скорее, она должна подтверждать их, уверяя читателя, что все они – действительно важные моменты главной истории, что вы вовсе не сплутовали. Таким образом, в конце первого тома «Книги Нового Солнца» Севериан покидает пределы родного города, в конце второго добирается до отдалённого провинциального города, куда получил назначение, а в конце третьего прибывает на войну, куда его влечёт неумолимая, непреодолимая сила жизни. В конце же четвёртого тома (когда Севериан возвращается в родной город), я постарался показать, что всё предыдущее немаловажно, поскольку, выковав и закалив его характер, возвело Севериана на Трон Феникса.

И ещё один, последний момент, отличающий настоящее многотомное произведение от рассказа, романа либо серии романов. Концовка последнего тома должна оставить у читателя ощущение, что он прошёл сквозь все переломные события из жизни Главного Героя до одного. Ведущий персонаж серии может убрести в следующую книгу, навстречу новым, возможно, даже лучшим, чем предыдущие, приключениям. Главному Герою многотомного цикла по завершении последнего тома дальше идти некуда (по крайней мере, так должно показаться читателю). Возможно, его жизнь продолжится, и в большинстве случаев продолжается. Возможно, далее он будет (или не будет) жить счастливо до конца дней. Однако проблемы, ожидающие его в будущем, и для него, и для нас уже не настолько важны, да и грядущие лета – уже не столь золотые.

Что значит «НФ»?

В информатике это, наверное, может означать «нормальную форму», в политике – «Народный фронт», в физике – «нанофараду», а в химии – «нонилфенол». Для писателя НФ означает «научная фантастика», но для писателя-фантаста то же самое сокращение в любом употребляемом виде может означать любой из трёх взаимопересекающихся жанров: научную фантастику, фантастику предположений и научное фэнтези.

Не стоило бы и напоминать: название – отнюдь не то, что им называют. И то, и другое, и третье можно писать, публиковать, не имея никакого отчётливого понятия о номенклатуре жанров и даже ни разу не слышав этих терминов: в начале девятнадцатого столетия создательница «Франкенштейна» Мэри Уолстонкрафт Шелли не могла даже представить себе, что порождает на свет «научную фантастику», поскольку сей термин – продукт двадцатого века. Однако, разобравшись, чем эти три жанра отличаются друг от друга и каковы их основы, вы получите значительное преимущество.

Научная фантастика – старейшее из трёх названий (хотя жанр вовсе не старейший), а посему первым делом разберёмся с ней. Возможно, её труднее всего писать, однако продавать, если она написана со знанием дела, уж точно гораздо проще.

К научной фантастике относятся художественные произведения, основанные на предположениях о, по крайней мере, одном прорыве в одной из «точных» наук. (Точными науками называются те, где любые гипотезы надлежит подвергать пристрастной, как правило, экспериментальной, проверке. Основные точные науки – физика, химия, биология и математика.) Например, Мэри Шелли, сделав выводы из экспериментов в области гальванизма, построила книгу на предположении, что в скором времени учёные смогут возвращать к жизни мёртвую плоть. Другими словами, построила сюжет на предполагаемом прорыве в биологии или биохимии. А Г. Дж. Уэллс, предположив возможность создания машины, способной путешествовать во времени, строил сюжет на прорыве в области физики.

В обеих этих книгах прорыва якобы достигли «мы», представители западной цивилизации, однако кто его достигает, в действительности несущественно. В «Войне миров» у Уэллса предполагается, что космические корабли разработали, чтобы явиться на Землю, марсиане, однако это такая же научная фантастика, как и «Марсианская одиссея» Стэнли Вейнбаума, где американцы летят на Марс.

Начинающие писатели-фантасты зачастую считают научной фантастикой любую историю, если там имеются космические ракеты, бластеры или роботы, а истории, где ничего подобного нет, к таковой не относят. Однако это просто неверно. К примеру, «Тик-Ток из страны Оз» Л. Фрэнка Баума – фэнтези (и превосходное, позволю себе добавить, фэнтези) в чистом виде, пусть даже заглавный персонаж его – робот. К фэнтези эту книгу следует отнести, так как Тик-Ток, по существу, большая волшебная механическая игрушка, а вовсе не триумф мысли физиков и инженеров. А если вам хочется взглянуть на современную научную фантастику, где не используются ни ракеты, ни бластеры, ни роботы, вы вряд ли найдёте что-либо лучше «Кто?» и «Михайлова дня» глубокоуважаемого Альгиса Будриса.

Старейший из трёх фантастических жанров, несомненно, фантастика предположений, хотя сей термин значительно младше двух остальных. Если не ошибаюсь, это словосочетание появилось на свет благодаря Дэймону Найту, прекрасному писателю, как правило, работающему в рамках фантастики научной. По-моему, таким образом Найт намеревался расширить понятие научной фантастики вообще, однако это название в скором времени стало означать истории, где предполагаемые прорывы (один или несколько) совершаются в области «гуманитарных» наук. (Гуманитарными науками, ясное дело, считаются области знания, не относящиеся к «точным»: психология, история, экономика, социология – всё это науки гуманитарные.) Прабабушкой всей фантастики предположений, вероятно, следует считать «Утопию» Томаса Мора, написанную почти пять столетий тому назад. Сэр Томас (с тех пор ставший Святым Томасом, несомненным покровителем всех писателей-фантастов) представил себе образ жизни, радикально отличный от жизни в современной ему Англии, и написал книгу, где отвечал на вопрос: «Что, если бы люди жили вот так?» Великолепным современным примером истории того же типа можно считать «Обделённых» Урсулы К. Ле Гуин, сравнение капитализма будущего с коммунизмом будущего.

Истории, где рассуждают о последствиях ядерной войны на будущей неделе или краха фондовой биржи в следующем месяце, – тоже фантастика предположений, как и размышления, чем обернулась бы победа Юга в Гражданской войне или подавление Англией мятежа в заокеанских колониях. На языке контркультуры фантастику предположений великолепно описывает название сборника рассказов Томаса М. Диша «Кайф с твоей новой головой». Ещё одна хорошая подборка – «Интерфейсы: антология фантастики предположений», составленная Урсулой К. Ле Гуин и Вирджинией Кидд.

Кабы эта статья писалась строго по плану, следующим обсуждаемым жанром стало бы научное фэнтези, однако древнему, неизменному фэнтези так свойственно неожиданно появляться в самых разных местах и в самых разных одеждах, а без некоего чувства… нет, не скажу «понимания», поскольку на самом деле понять сей жанр невозможно… без некоего представления о фэнтези объяснить, что такое научное фэнтези, невозможно.

Фэнтези – это древнейшая литература в истории человечества. И в вашей лично. Сказания о Гильгамеше, записанные на глиняных табличках за полторы тысячи лет до рождения Моисея, есть фэнтези в чистом виде. Первой книжкой, прочитанной вами в жизни, всего вероятнее, был какой-нибудь нудный рассказ о Дике, Джейн и пёсике Споте, но первая книга, которую читали вам, действительно первая ваша книга, скорее всего, относилась к фэнтези, будь то «Кот в сапогах» или «Алиса в Стране чудес». Вообще, к фэнтези можно отнести любую историю, разворачивающуюся в Стране чудес, но это отнюдь не значит, что фэнтези ограничено только ею: к примеру, «Единорог в саду» Джеймса Тёрбера тоже фэнтези, хотя единственный фэнтезийный элемент там – собственно единорог.

Вот уже двадцать лет современное фэнтези обременено, смято «Властелином колец» Дж. Р. Р. Толкина, книгой, доказавшей, что фэнтези двадцатого века н. э. ограничено детскими сказками не более, чем в двадцатом столетии до н. э. Когда же наш двадцатый век завершится, уступив путь двадцать первому, «Властелин колец», вероятнее всего, останется тем же, сегодняшним – той самой книгой, которую каждый из современных авторов фэнтези должен прочесть, и той самой книгой, которой ни одному из современных авторов фэнтези не следует подражать.

Научное фэнтези – новейший и из трёх терминов, и из трёх жанров. Зачатый мужественным, могучим отцом, научной фантастикой, он, младшее дитя вечно прекрасной, вечно юной фэнтези, унаследовал от отца руки, а от матери – глаза. В других, менее фантастичных выражениях, научное фэнтези – история, в которой дух фэнтези достигается научными средствами. Подобно фэнтези, научное фэнтези повествует о «невероятных» созданиях и событиях, а зачастую просто-таки изобилует ими – девицами, засыпающими на сотни лет, одноглазыми великанами, оружием, обладающим даром речи и способным взбунтоваться против хозяина… однако возможность и даже вероятность существования всего этого обосновывается развитием науки.

Возьмём для примера одну из упомянутых девиц. В то время как я пишу эти слова, сотни учёных-медиков ищут методики временной приостановки жизненных функций человеческого организма. Как известно, достичь этого можно: среди низших животных длительная спячка – явление не такое уж необычное. Золотые рыбки, которых вы на днях видели в ближайшем магазине «Всё по 5 и 10 центов», скорее всего, привезены туда в брикете льда. Теперь золотых рыбок перевозят именно так, и, хотя часть рыбок из каждой партии, когда лёд размораживают, не оживает, потерь среди них насчитывается значительно меньше, чем при перевозке в резервуарах с водой. Ну а если уж золотые рыбки, то… почему бы и не златовласая принцесса?

Увы, причина есть: как этого добиться, нам неизвестно. Но, сделав такое открытие, мы смогли бы неизмеримо уменьшить сложность, к примеру сказать, отправки на Марс экспедиции, состоящей из златовласых принцесс. Более того, буде какую-нибудь златовласую принцессу (или ещё кого-то) постигнет болезнь, которую наша наука пока не научилась лечить, она может дождаться лекарства во сне.

Однако теперь предположим, что по какой-то причине её никто не явился будить. Возможно, в мире разразилась война, причём оружие этой войны – не водородные бомбы, а смертоносные вирусы. Благодаря приостановке жизненных функций принцесса не погибнет, а вот персонал клиники вымрет весь подчистую. Вокруг не останется никого, а она так и продолжит спячку, ни о чём не подозревая, пока вокруг изветшавших стен Международного медицинского центра снова не разрастутся густые леса, вырубленные первыми поселенцами. Но вот в один прекрасный день…

Полагаю, идею вы уже поняли, а если нет, значит, не поймёте вообще. Это и есть научное фэнтези.

Или, по крайней мере, может таковой оказаться. Может, если исцеление связано с тайной жизни, пусть даже слова судачат между собой о переносчиках инфекции и физике низких температур.

А вот ещё один, более прогрессивный пример из моего собственного научного фэнтези, то есть романа «Тень палача». Вероятно, вы уже знаете, что когда-нибудь человечество сможет бороздить просторы космоса на кораблях, движущихся благодаря давлению звёздного света на тонкие, толщиною с салфетку, металлизированные паруса колоссальной площади. И вот старый, лишившийся разума космический странник говорит:

– Повелители! – заговорил он. – О, повелители и повелительницы мироздания! Вы, дамы шелкововласые, в шелка облачённые, и вы, господа, правящие империями и повелевающие армиями В-врагов нашей Ф-фото-сферы! Вы, чьи башни твёрже камня, сильнее д-д-дуба, что распускает листья и после лесного п-п-пожара! И ты, мой господин, тёмный владыка, триумф с-с-смерти, вице-король над ночью! Д-долго служил я на кораблях сребропарусных, кораблях по сту мачт, достигавших самих з-з-звёзд, долго плавал под их сверкающими кливерами, и Плеяды горели у нас за кормой, но никогда и нигде не встречал никого, подобного тебе! Зовусь я Г-г-гефором и пришёл служить тебе – чистить плащ твой, точить огромный меч, таскать за тобою корзину с глазами жертв твоих, повелитель, подобными лунам Верданди, когда те умрут вместе с солнцем…

Витиевато, конечно, но и Гефор – персонаж отнюдь не простой. В противовес ему, вот как Севериан (это его Гефор в только что процитированном абзаце именует повелителем и господином) описывает башню гильдии палачей, к которой принадлежит:

Фасад её выходит на западную, заднюю сторону Цитадели. На первом этаже расположены кабинеты наших мастеров – там они проводят консультации с представителями юстиции и главами других гильдий. Над ними, этажом выше, находится общая комната, дальней стеной примыкающая к кухне. Ещё выше – трапезная, служащая нам не только местом приёма пищи, но и залом для собраний. Над трапезной – личные каюты мастеров, которых в лучшие для гильдии времена было гораздо больше. Этажом выше – каюты подмастерьев, над ними – дормиторий учеников и классная комната, мансарды и анфилады заброшенных кабинетов, а на самом верху – орудийный отсек: то, что там осталось, членам гильдии полагается обслуживать в случае нападения противника на Цитадель.

Внизу, под всем этим, находятся рабочие помещения гильдии. Сразу под землёй – комната для допросов, а под ней – то есть уже вне башни, ведь комната для допросов изначально была реактивным соплом – тянутся вниз на три этажа (прочие этажи давно не используются) лабиринты темниц…

Каюты? Реактивное сопло? Да что же это за башня? (Ответ, естественно, ясен: это башня из научного фэнтези.)

Кто изобрёл жанр, называемый нами ныне научным фэнтези, я точно не знаю, однако он возникает на наших глазах в «Умирающей Земле» Джека Вэнса, а в его же не единожды удостоенной премий повести «Хозяева драконов» предстаёт перед нами вполне развитым.

Научное фэнтези настолько ново, что вычленить какие-то его законы пока невозможно. Писатели ещё экспериментируют, ещё ищут подходящие для него приёмы и прочее. Если вы думаете обратиться к этому жанру, мой вам совет: поразмыслите над прочитанной научной фантастикой, а затем и над фэнтези. Оцените то и другое. Если вы любите научную фантастику как таковую, как научную фантастику, не видя в ней ни пороков, ни недостатков, пишите научную фантастику. Если вы любите фэнтези как фэнтези, в чистом виде, и вас нисколько не раздражает, не тревожит его манера устанавливать правила по ходу действия, пишите фэнтези. Но если вы любите то и другое, однако в силу различных причин не удовлетворены ни тем ни другим, возможно, научное фэнтези как раз для вас. Скрестите два первых жанра между собой. Сделаете всё правильно – сами не заметите, как начнёте упоминать элементы науки и элементы фэнтези в одной и той же фразе.

Только не плутуйте с наукой. Держитесь в курсе происходящего в различных её областях и исключайте из сочиняемых историй решительно невозможное. Вытаскивать кроликов из цилиндра – это ещё не всё: необходима способность объяснить читателю, причём увлекательно, не в виде сухой лекции, откуда они там берутся.

Не плутуйте и с фэнтези. Чудовища должны поражать, красавицы – внушать благоговейный трепет, а шуты – быть смешными и в то же время чуточку грустными. Всё должно быть осязаемым, всё должно быть свежим. Вот что в действительности означает НФ.

Специфические проблемы научной фантастики

Подобно всей литературе вообще, научная фантастика стоит на четырёх могучих ногах – теме, персонаже, стиле и сюжете. Из практических соображений сюда включены все рассказы и романы, преобладающим элементом каковых является «странное». Особые, специфические проблемы НФ с точки зрения автора проистекают из необходимости сделать этот элемент, странное, приемлемым для читателя.

Тема

В самом широком смысле этого слова, тема есть основная проблема истории. Темой научно-фантастического рассказа могут, к примеру, стать последствия улучшения методов бальзамирования до такой степени, что отличить живого от умершего стоит немалых трудов. (Этой теме посвящён мой рассказ «Метод Пакерхауза», где отца главного героя признали мёртвым только благодаря тому, что он не смог затянуться сигарой.) Заметьте: приключений персонажа тема никак не касается. Тема – то самое, о чём вся история.

В научной фантастике самое важное, чтоб темой каждой истории становилось нечто новое либо рассматриваемое под новым углом. Если тема не оригинальна и не подана в оригинальном виде, «странной» она считаться не может. Самая распространённая – и самая катастрофическая – ошибка начинающих фантастов состоит в убеждении, будто редакторам требуется как можно больше историй на ту же самую тему, что и уже опубликованный где-то рассказ. К примеру, читает писатель собрание сочинений Айзека Азимова либо Джека Уильямсона и принимается писать о роботах, как они. Между тем «как у них» у него заведомо не получится, поскольку их истории на момент публикации отличались свежестью и оригинальностью, а подражаниям ни то ни другое недоступно.

С другой стороны, писать оригинальные истории о роботах вполне возможно по сию пору. В рассказе «Вам у нас понравится» я написал о девушке, притворявшейся роботом из-за невозможности найти работу в качестве человеческого существа. Хотелось бы думать, что вышло оригинально. В рассказе «Айбем» я описал робота-лесничего, а в «Отправляясь на пляж» – роботессу-проститутку, переживающую череду неудач.

Весь фокус (по-моему, один из самых сложных в литературном творчестве) в том, чтобы увидеть окружающий мир под новым углом. Со временем я отыскал три вопроса, весьма помогающие в поисках идей для историй.

Вопрос первый: «Что, если в жизни появится нечто новое?» Подумайте, что людям (пускай не всем, но некоторым) хотелось бы заиметь, и представьте эту штуку изобретённой. К примеру, во время Вьетнамской войны мне пришло в голову, что Пентагону, вероятно, весьма понравилась бы возможность выращивать солдат в лабораторных колбах. К этому я добавил практически неизбежное изобретение ближайшего будущего, беспилотный, управляемый компьютером боевой танк, и написал рассказ под названием «УЖОСы войны». (Впервые рассказ этот был напечатан в антологии «Nova 1» от издательства «Delacorte Press», составленной Гарри Гаррисоном, и в сборнике под мягкой обложкой от «Dell Publishing», а с тех пор переиздавался «Doubleday» в составе сборника «Полный карман звёзд», составленного Дэймоном Найтом, и вновь тем же «Doubleday» в сборнике «Боевая НФ» под редакцией Гордона Диксона. Многие научно-фантастические рассказы периодически переиздаются, принося авторам ещё толику денег.)

Второй генератор идей: «Что, если вот это улучшится?» Возьмите любое из существующих искусств, навыков или чего угодно, и вообразите, что некий гениальный инженер посвятит жизнь его усовершенствованию. Каким станет «вот это» по завершении его труда? Какие социальные последствия повлечёт за собой усовершенствование? Вопрос «Что, если вот это улучшится?» породил мой рассказ «Метод Пакерхауза». Пример менее жуткий – рассказ «Марионетки», в котором изображены марионетки в человеческий рост, снабжённые дистанционным управлением.

Третий вопрос: «Что, если объединить вот это с вон тем?» То есть связать воедино два существующих обычая, практических подхода, учреждения, две науки. В «Бич-хилл» я смешал литературную конференцию (то есть собрание авторов художественных произведений) с человеческим типом фигляра, притворщика, выдумывающего себе иную, фиктивную жизнь. Из всего этого получилось ежегодное сборище личностей, выдающих себя за тех, кем не являются, – за «тайного агента», «международную авантюристку», «укротителя диких зверей», «первого богача в мире» и тому подобное. Завершил сию историю мой «тайный агент», в действительности – буфетный повар.

Персонаж

Вымышленным персонажам для научной фантастики крайне трудно придавать убедительный вид, поскольку они чаще всего весьма далеки от жизненного опыта автора. У кого из вас есть знакомый марсианин? А капитан звездолёта? А женщина, опубликовавшая ряд научных статей с намерением доказать, что не принадлежит к человеческому роду? Если писатель не в состоянии проникнуться чувствами тех, кого ещё не существует, а возможно, не будет существовать вообще, в научной фантастике ему делать нечего.

Сопереживанию должно сопутствовать правдоподобие. К примеру, человек, отправленный исследовать новый мир, вряд ли окажется круглым дураком или безнадёжным невротиком, однако человек, угодивший в подобное положение случайно, вполне может оказаться хоть тем, хоть другим. Персонаж, как и во всяких литературных произведениях, проявляет себя либо в речи с поступками, либо посредством допуска читателей к его мыслям. В обоих случаях автору приходит на помощь широта воззрений, свойственная НФ. Вот, например, в рассказе «Чужие камни» я снабдил немногословного капитана звездолёта, коммандера Доу, юным помощником по имени Уод. В действительности Уод – компьютерная симуляция личности самого Доу двадцатью годами ранее. Соприкосновение обоих породило соображения, мысли, которые не могли бы возникнуть, будь на месте Уода обычный молодой офицер, ведущий себя, словно зеркальное отражение Доу.

Однако научная фантастика таит в себе немало ловушек для автора, создающего вымышленных персонажей. К примеру, люди двадцать второго века ни в коем случае не должны употреблять в речи современный жаргон. Но если они принадлежат к разным слоям общества, или воспитывались в разных мирах, или радикально отличаются один от другого складом характера, их речь должна отражать эти различия. Иногда писатель может выдумывать новые, собственные слова. (Впоследствии некоторые из подобных слов сделались общеупотребительными. Наиболее яркий пример тому – «робот» Карела Чапека: оно ведь не показалось вам экзотическим, когда я воспользовался им несколькими абзацами выше, не так ли? Другие выдуманные слова становятся общеупотребительными прямо сейчас, как, например, «грокать» из Роберта Э. Хайнлайна.) Однако в большинстве случаев эта уловка довольно опасна, а полезность её весьма ограничена. Манера речи и привычный склад мыслей – орудия куда надежнее. Ими я и постарался воспользоваться в «Истории, записанной Джоном В. Маршем»:

– У нас не было имён, пока человеки не спустились с небес, – сообщил сонным тоном Старый Мудрец. – Мы были очень длинными и обитали в норах меж корней деревьев.

– Я думал, то были мы, – заметил Пескоходец.

– Извини, я перепутал, – сказал Старый Мудрец. – Вас нынче так много, а нас так мало, немудрено это.

– Ты слушаешь наши песни?

– Я из них сотворён. Некогда люди пользовались руками – когда у них вообще были руки – только для добывания пищи, но затем меж ними явились другие, умевшие летать от звезды к звезде. Оказалось, что первые умеют слушать песни вторых и посылать их вовне – и становятся те песни при этом гораздо, гораздо, гораздо громче и величественней. Вторые потом слышали песни, чувствовали их, проникались ими до костей, но это было бы невозможно, если бы их прежде не коснулись первые. Когда-то я был уверен, что смогу отличить первых от вторых. Теперь я больше не уверен.

– А я больше не уверен, сколько из сказанного тобою правдиво, – сказал Пескоходец.

– И, подобно искре, явившейся из сумрачной безмолвной пустоты, – продолжил Старый Мудрец, – сияющая форма опустилась в море в облаках пара…

Но Пескоходец не слушал его. Он пошёл и лёг между Сладким Ротиком и Семью Девушками в Ожидании, касаясь рукой каждой.

Стиль

Научная фантастика обладает собственным набором стилистических правил, и нарушать их можно лишь в исключительных случаях. К примеру, персонажам не следует объяснять друг дружке то, что наверняка известно обоим. Вот вы ведь, болтая с соседом, не объясняете ему, что вести машину нужно по правой стороне, что красный свет означает «стой», а зелёный – «езжай», и так далее? Точно так же человек из трёхтысячных не станет растолковывать механику собственной обыденной культуры никому, кроме тех, кого может обоснованно счесть незнакомыми с нею.

Зачастую писатели, знающие об этом запрете, пытаются обойти его, подсовывая герою книгу (магнитную плёнку, видеокуб), который – ну, так уж совпало – содержит все нужные сведения. Эта хитрость тоже за гранью дозволенного, но если персонаж целенаправленно ищет сей «пнакотический манускрипт», а обнаружение оного – жизненно важная часть сюжета, тогда, конечно, дело другое.

Для многих научно-фантастических историй требуются вымышленные имена. Имена эти не должны быть непроизносимыми. (В конце концов, вдруг кому-то из персонажей потребуется их выговаривать: «Пошли, Цевътбк, нас Бвбблнмкс уже ждёт!»). Мало этого, «новое» означает новое, а не позаимствованное из произведения какого-либо другого писателя (подобно «пнакотическим манускриптам»). Писатели, незнакомые с НФ, нередко натыкаются на роман или повесть, казалось бы, никому не известные и позабытые, и лишь много позже обнаруживают, что это произведение – «классика», до сих пор почитаемая горсткой фанатиков, известная почти каждому в нашей области.

Всевозможные устройства должны (в большинстве случаев) носить логичные названия и использоваться логически, по назначению. Если ваш персонаж изобрёл «гиперпространственный фазирующий прерыватель», в непринуждённой беседе он, скорее всего, назовёт изобретение «фазором», а использоваться оно будет – хоть самим изобретателем, хоть тем, кому вверено – для достижения любых логически обоснованных целей.

Сюжет

В плане сюжета правил, сколь мне известно, существует всего два. Первое: с сюжетом лучше, чем без (хотя при нужде история, вероятно, сумеет вытянуть и без него, если тема, яркость образов и стиль достаточно хороши); а второе: избегайте сюжетов старых, затасканных до неприличия, если не придумаете для них нового блестящего поворота. Сюжет состоит из приключений героев – из происходящего с ними. Не позволяйте редактору в финале рассказа обнаружить, что герой с героиней – Адам и Ева: это открытие редактор делает дважды в неделю. Не вынуждайте персонажей, умирая, переноситься в некие новые, необычные края, если вас зовут не Роджер Желязны. Не заставляйте живущего по соседству жестянщика сооружать в подвале машину времени: Г. Дж. Уэллсу это ещё сошло с рук, а в наше время не сойдёт никому.

И самое главное: не нужно перелицовывать в научную фантастику истории другого типа при помощи изменений заднего плана и деталей. Ковбой с парой бластеров (а ныне, скорее, лазерных пистолетов) в поясных кобурах остаётся всё тем же хрестоматийным ковбоем прежних времён. Конечно, сие назидание не означает, что тема героя-одиночки, бьющегося за собственную жизнь в полудикой глуши, исключена из НФ начисто, однако не нужно делать противниками героя карточных шулеров, скотокрадов или старателей, хищничающих на застолблённых другими участках. Тему надлежит привести в соответствие с научно-фантастическим сюжетом.

Согласно тому же принципу, великолепные морские истории Джозефа Конрада вовсе не станут лучше, перекочевав в космос. У офицеров и экипажей космических кораблей возникнут другие трудности: солнечные бури могут выплескивать в космос волны губительного излучения, но эти волны не станут, креня судно, швырять пассажиров от переборки к переборке, а если на борту разразится бунт, бунтовщики вооружатся вовсе не кофель-нагелями, да и искрой, из которой разгорится пламя мятежа, послужат отнюдь не порки нижних чинов плетьми.

Устремляясь к звёздам

До сих пор я описывал только трудности работы над научной фантастикой. Заканчивать, не упомянув хоть парой слов о её чудесной, волшебной простоте, пожалуй, несправедливо. Писатель-фантаст, покидая обыденный мир, выходит в бескрайние просторы вселенной. К примеру, мне в разное время требовались: девушка, которая была бы настоящей кошкой; живой человек без головы; камеристка знатной леди, выглядящая, как комод; и мир, в действительности являющийся исполинским человеческим телом. Всё это научная фантастика предоставила мне невозбранно, и любому писателю предоставит всё, чего он ни пожелает, – сумей только вообразить да сделать своим, собственным.

Как быть родными писателя

Мы, писатели, изрядно трусливы. Дай нам хоть какой-нибудь выбор, и мы в девяти случаях из десяти выберем самый простой выход, путь наименьшего сопротивления. Вот почему мы вечно рассказываем вам, каково быть писателями – боимся взглянуть правде в глаза и признать, что на самом-то деле писателями вы быть не хотите. Однако многие из вас втайне мечтают о большем. Вам хочется быть родными какого-нибудь писателя, и я далёк от мысли в чём-либо вас упрекать – самому то и дело хочется быть отцом Харлана Эллисона.

Не опускайте рук. Усердствуйте, старайтесь изо всех сил, и ваш звёздный час настанет. Важный редактор из Нью-Йорка позвонит, скажет: «Мне хотелось бы поговорить с Урсулой», – и… Вот оно! Мечта сбылась, вершина достигнута, далее путь – лишь под горку.

Под горку?

Э нет, самый крутой подъём только начинается! Члену семьи писателя требуются многие, многие знания и навыки. Позвольте подвергнуть вас кое-какому экзамену. Допустим, вы – супруга писателя, повелительница кухни, оборудованной электроплитой, электрическим холодильником, миксером, блендером, прессом для мусора и кухонной раковиной, не говоря уж о запасах всяческой бакалеи на три тысячи долларов. Явившись в кабинет писателя и обогнув паровой котёл, вы скажете:

а) у меня мигрень;

б) жду не дождусь похода на этот фильм;

в) я хотела бы помочь тебе с корреспонденцией; или

г) налей-ка мне своего кофейку?..

Совершенно верно, правильный ответ – «г». На самом деле, совсем не трудно, так?

Тогда вот вопрос чуточку посложнее, из двух частей. Допустим, вы – малолетний сынишка писателя. До Рождества остаётся неделя. Что вы скажете писателю:

а) если Санта-Клаус правда есть, почему ты не можешь добиться гранта?

б) а Эдди папка всякий раз разрешает крутить «Рудольф, Красноносый Олень» на полную громкость;

в) а можно, я у тебя напечатаю письмо Санте?

г) всё вышеперечисленное?

Переходим ко второй части. После того как отец согласился отпечатать вам письмо к Санте, какого из этих подарков НЕ СЛЕДУЕТ в нём просить:

а) телевизионную игровую приставку «Роллерболл»;

б) игровой набор «Сумасшедшие гонки», который рекламируют в «Субботним вечером в прямом эфире»;

в) настоящую машину;

г) книжку?

Вот, видите? В действительности дело не так просто, как вам казалось. Возможно, прежде чем углубляться во всё это далее, стоит спросить себя: а вправду ли вы подходите? Чтоб выяснить ответ, закончите одним из предложенных вариантов следующее предложение: «Многие из моих лучших друзей:

а) чёрные;

б) евреи;

в) католики;

г) жутко шумные».

Теперь тем, кто до сих пор остаётся с нами (кто именно, сами знаете), необходимо определить, какая роль в семействе писателя подходит каждому лучше других. Отвечая на следующий вопрос, постарайтесь отнестись к себе с беспощадной честностью. Хорошо ли вам удаётся:

а) глупо хихикать;

б) подкрадываться со спины;

в) закрывать глаза папочки ладошками, когда он печатает;

г) с совершенно невозмутимой миной изрекать: «А наша учительница говорит, научная фантастика – сплошь макулатура»? Если вы ответили утвердительно на «а», «б», «в» и «г», считайте, ваше призвание известно точно. Вы посланы в сей мир, дабы стать младшей дочерью писателя. Далее репетируйте, оттачивайте следующие реплики: «Стиральная машина не заработает»; «Стиральная машина не заработает, пока крышкой не хлопнешь что есть сил»; «Вся эта чистая бумага нужна мне для школы»; «Уверена, ты не знаешь, кто наступил на твою пишущую машинку».

Вполне вероятно, на последний вопрос некоторые из вас дали только три утвердительных ответа из четырёх. Давайте смотреть в глаза фактам: быть может, на роль младшей дочери вы подходите не вполне. Не огорчайтесь: есть шанс, что вы великолепно подойдёте на роль Старшей Дочери. Подумайте, не сложно ли вам:

а) организовать фан-клуб Лорна Грина;

б) спросить у мамы, отчего папе регулярно пишет какая-то девица по имени Анна Лог;

в) спросить у папы, много ли народу пришло на его автограф-сессию, устроенную книжным кафе «Сыч Облезлый» в торговом центре «Корн Кинг»;

г) с абсолютно невозмутимой миной объявить: «Наша учительница говорит, письменная форма коммуникации отживёт своё уже через пять лет»?

Если тут у вас четыре очка из четырёх, попробуйте сказать следующее: «Я заглянула на почту и, кажется, в твоём ящике есть какие-то письма, но сейчас там, наверное, уже закрыто»; «В школе завели учебный курс по научной фантастике, а преподавать его будет старуха Хиггинс: её специально с пенсии вытребовали»; «Я оставила твою пишущую машинку на полу, и угадай, что натворила Тереза».

Ну а теперь переходим к сложному – к роли старшего сына писателя. Дело, не стану морочить вам головы, не из лёгких. Для этого требуется куда больше стойкости и мужества, чем для пивной рекламы, и «славным парням» тут не место. Необходима суровость. Ещё совершенно необходимо разочарование в жизни, если не подлинное, то как минимум показное. Дабы выяснить, подойдёте ли вы, закончите следующие фразы: «Если у меня свободен весь день, я:

а) развлекаюсь игрой в бейсбол;

б) слушаю рок;

в) читаю;

г) бездельничаю».

«Когда вырасту, стану:

а) врачом;

б) юристом;

в) учёным;

г) чокнутым вроде тебя».

И, наконец (внимание, тут главная трудность), «Если мне нужен кипяток для заварки чая, я:

а) налью горячей воды из-под крана;

б) согрею воду на плите;

в) соберу солнечный коллектор;

г) попрошу папку».

Ответы кружочками обвели?.. О’кей, те, у кого сплошь «г», годятся на роль старшего сына вполне.

Ну хорошо, а с оставшимися как же быть? В младшие сыновья, младшие дочери, старшие дочери и старшие сыновья вы, провалившие испытание, не годитесь. На душе у вас – гаже некуда. Ладно, не унывайте: настал час Золушки! Вы подошли на роли мужей либо жён, или, как выразился бы профессор из колледжа, спутников жизни писателя.

Ваша работа делится на три главные области: знакомство с писателем вашей мечты, заключение с ним (или с нею) брака и далее не позволять изловленному (изловленной) в брачные сети тупице расслабляться. Начнём со знакомства.

Читать произведения писателя не требуется – и, мало этого, не рекомендуется: любой писатель куда охотнее заговорит с тем, кто хочет его прочитать, чем с тем, кто уже читал его. Отработайте следующие реплики: «О, мистер Такер, я слышала, вы начали писать! Жду не дождусь выхода вашей первой книги!» Эта фраза для вас, дам постарше годами. Теперь для дам помоложе: «О, мистер Холдеман, мой отец, министр обороны, говорит, что “Бесконечная война” выучила его почти всему, необходимому для работы!» И ещё реплика, но только для дам помоложе, умеющих вилять бёдрами. Если вы владеете сим искусством как следует, подействует безотказно: «О, мистер Спинрад, моя подруга говорит, всё, что вы пишете, внушает ей этакое настроение (тут вильнуть бёдрами)… ну, понимаете!»

Но зазубрить подобные фразы – это ещё не всё. Необходимо также запомнить, каких фраз нельзя произносить ни за что. Вот три из них: «Мистер Фармер, ваша книга на меня так подействовала, будто я напилась в хлам»; «Мистер Будрис, когда вы собираетесь взяться за перо снова?»; и, конечно же, неизменное «Доктор Азимов, можно, я буду звать вас Айком?»

Однако что же, если цель – не писатель, а писательница? Женщины ни за что не купятся на лесть, разящую наповал наивных мужчин. Сказавший нечто вроде «О, мистер Типтри, мой отец, министр обороны, говорит, что ваш рассказ “Любовь есть Замысел, а Замысел есть Смерть” выучил его почти всему, необходимому для работы», вряд ли может рассчитывать на что-либо, кроме взрыва издевательского смеха. Нет, если вам хочется познакомиться с писательницей и произвести на неё впечатление, репетировать нужно следующие реплики: «Возможно, я как-нибудь смогу сводить ваших детишек на бейсбол в двухматчевый день»; «Вообще-то я квалифицированный механик по пишущим машинкам»; и, конечно же, неизменное «Наверняка не поверите, но я из тех самых парней, которые страсть как любят готовить и мыть посуду». Если писательница – еврейка, непременно воспользуйтесь ещё: «Меня зовут Алекс».

Мои поздравления! Знакомство с писателем (или писательницей) состоялось, и вы на пути к замужеству (женитьбе). Теперь пора, как мы, писатели, выражаемся, «закруглить» дело. По счастью, тут для писателей и писательниц реплики подходят одни и те же. Можно попробовать: «Мой отец владеет магазинчиком канцтоваров». Если избранный вами писатель специализируется на фэнтези, можно сказать: «На моих крестинах одна фея сказала, что ставший моим супругом вмиг станет печатать на машинке гораздо быстрее прежнего». И наоборот, в случае, если ваш избранник склонен к наукам точным, не чужд прогрессу: «У меня есть мини-компьютер с последним текстовым редактором за пятнадцать тысяч долларов, но сам (сама) я им почти не пользуюсь».

Вернувшись из свадебного путешествия, будь то три развесёлых дня на мысе Кеннеди, или десять славных недель в общежитии для писателей, преподающих литературу в Университете Айовы, вы будете готовы преподавать «Как быть родными писателя» самостоятельно: уроки вам уже не потребуются. К тому времени вы станете специалистом по засорению канализационных сливов именно в тот момент, когда на уцелевших в катастрофе ополчается робот, а попрактиковавшись самую малость, сумеете даже устраивать так, чтоб ваша собака разрождалась потомством, как только корабль поколений потянет к чёрной дыре.

Далее, говоря откровенно, опасность вам угрожает только одна: не переусердствуйте, совершенствуясь в мастерстве. Вот вам ещё один, совсем короткий вопрос для самопроверки: придёт время, загляните в конспекты и отыщите его. Когда писатель, наконец-то завершив последнюю страницу романа, отправится с рукописью на почту, вы скажете:

а) «Чудесное, должно быть чувство… как насчёт кухню со мною вместе покрасить?»;

б) «Твой робот в стоке застрял»;

в) «Если честно, у моего отца нет магазинчика канцтоваров… и на днях его лишили социального пособия»; или

г) «Джин, не забудь: тебе ещё речь для Ай-Кона писать»?

Библиотека на автостраде: площадка для отдыха или сбитый машиной олень?

Итак, перед вами – человек, нагло обманутый собственным же издателем. Я думал, мы с женой прокатимся за счёт приглашающей стороны до Майами в обмен на посещение званого ужина и пару-другую подписанных книг. Знал бы, что придётся ещё вести этот разговор, отказал бы немедля. Об информационной сверхавтостраде, якобы поджидающей нас за ближайшим поворотом, мне не известно ничего – как и кому-либо другому, что бы они ни утверждали, не верьте, ну а скудные знания о библиотеках я сам почерпнул от вас. Будь я из циркачей либо ярмарочных гадателей, назвал бы всё это «холодным чтением». Мы, писатели-фантасты, к подобным вещам прибегаем тоже.

Хорошо. Приставляю пальцы к вискам (надеюсь, не прерывая речи), устрашающе закатываю глаза под лоб, гляжу в будущее…

Библиотека, десятичная классификация Дьюи, стопки, и стопки, и стопки, и стопки, каталогизация, крючкотворство… сохранение!!!

Сдаётся мне, дело плохо. Большинство веяний против вас, а посему разберёмся вначале со сбитым машиной оленем.

Прежде всего, бесплатные общественные библиотеки – феномен девятнадцатого столетия. В 1919-м умер Эндрю Карнеги – если не знаете, кто такой Эндрю Карнеги, спросите старушку миссис Хвиггинс из справочно-библиографического отдела, она объяснит. В девятнадцатом веке считалось, что всякий из нас должен стремиться к образованию, а для широкой общественности «прилично» нам в сём помогать. Поскольку бедные не могли позволить себе платить за учёбу, возникли бесплатные школы. Поскольку бедным были не по карману и книги, им предоставили также бесплатные общественные библиотеки.

Дабы подчеркнуть собственную мысль, хотелось бы процитировать здесь «Грамматику английского языка» Уильяма Коббетта, изданную в 1819-м, ровно за сто лет до смерти Карнеги. Вот как она начинается. Первый абзац посвящения королеве Каролине, гласит: «Да будет благоугодно Вашему Величеству узнать, что труд сей имеет целью заложить твёрдое основание для распространения грамоты среди Трудящихся Слоев Общества, найти практическое применение природному гению, свойственному Солдату и Матросу, Подмастерью и Пахарю, и обратить сей гений в неиссякающий источник богатства, силы и безопасности королевства. Естественно, подобный труд нуждается в одобрении Вашего Величества, единственной среди Королевских Особ особы, справедливо оценивающей всю ценность Народа».

Этим-то всё и сказано. Будьте добры, не забывайте, что Карнеги родился в Шотландии и начал карьеру ещё мальчишкой, с должности «смотрителя шпулей» на ткацкой фабрике. О бесплатных публичных библиотеках он, вечно усталый шпульщик, мог лишь мечтать.

Разумеется, всё это совершенно чуждо общепринятым взглядам двадцатого века, а обычаям двадцать первого века и вовсе прямо противоречит. Новая идея, идея современности, а также идея будущего, ярким примером коей является привлечение меня к выступлению перед данной группой, заключена в том, что общество обязано приспосабливаться к невежеству собственных членов, а невежды, похоже, и рады принуждать к сему общество на каждом шагу. Краны, на которых некогда значилось «ХОЛ.» и «ГОР.», теперь делают синими и красными, причём надписи с них исчезли.

Можно сказать, сейчас мы заново изобретаем иероглифы. Фиксатор капота в моей машине снабжён изображением автомобиля с поднятым капотом, прикуриватель – изображением дымящейся сигареты. А около недели тому назад я наткнулся на угрожающий знак довольно крупной величины с изображением руки, роняющей носовой платок, обведённой красным кругом и перечёркнутой наискось красной чертой, вроде шляпки шурупа с прорезной головкой. Смысл всего этого казался довольно простым: я невзначай забрёл в царство «Микадо» Гилберта и Салливана, а картина сия означает «Не флиртовать!»

Среди других знаков, в последнее время попадавшихся мне на глаза, числится тигр, означавший «Приносите в зоосад побольше младенцев», нож, вилка и тарелка, означавшие «Заправляйтесь бензином у нас», и человек, заглядывающий в открытую книгу, над стрелкой, указывавшей назад, в сторону Чикаго, означавший «Любители чтения, убирайтесь домой».

Для библиотек всё это – знаки очень и очень скверные.

Однако вы, слышу, уже протестуете: мне, дескать, положено говорить о будущем, об информационных сверхавтострадах, а не о дорожных знаках. Ничего, запаситесь терпением.

Сторонники иероглифики утверждают, что с ней надлежит смириться, поскольку очень многие – иммигранты, туристы, даже урождённые американцы – не владеют английским, так как с детства обучены другим языкам, чаще всего испанскому. Подумайте об этом хотя бы минутку. Допустим, едете вы в Испанию, в Мексику или в любую другую испаноязычную страну. Много ли времени вам понадобится на выяснение, что «caliente» значит «горячая», а «frio» – «холодная»? Много ли, если честно? Разве вы не усвоите этого в первый же день? И не будете после гордиться собой: эк я легко и быстро учусь? Насколько трудным для вас окажется постижение смысла таинственного испанского слова «restaurante»?

Сам я не сомневался в сём логическом обосновании многие годы, пока не прочёл небольшую книжку под названием «Рыбий свист». В ней автор, Дэниел Пинкуотер, рассказывает, как рос, слушая ломаный английский отца и свято веря его объяснениям: это, дескать, всё оттого, что родной язык отца – польский. Но вот холодная война, наконец, поутихла, и Дэниел (автор ряда популярных книг для юношества) получил возможность свозить отца в Старый Свет, на историческую родину, где обнаружил, что поляки понимают польский его отца с таким же трудом, как и американцы английский. Охваченный ужасом, Дэниел Пинкуотер понял: отец его не владеет свободно ни одним, никаким языком!

Это и послужило для меня подсказкой к происходящему с ножом, вилкой и порожней тарелкой. А также с умершим в постели, с рукой, обронившей носовой платок, и со всем остальным. В действительности все эти знаки совсем не для тех, кто читает и разговаривает по-испански, по-китайски или владеет любым другим языком. Устроено всё это ради папаши Дэниела Пинкуотера.

Между тем папаш Дэниела Пинкуотера вокруг всё больше и больше, а в наступающем веке число их лишь увеличится, поскольку мы (как я уже говорил) приняли решение подстраиваться под невежд. Когда-то образование было привилегией избранных. Сегодня образование – скучная, тягостная подённая работа, а завтра эта работа окончательно утратит смысл. Большинство студентов считают так: «Сперва докажите, что мне понадобится этот предмет, а не докажете – учить его не стану». И чем больше наше общество подстраивается под неучей, тем труднее становится предоставить им доказательства. В действительности вся иероглифика разом означает: «Тебе вовсе незачем учиться читать».

И это приводит к первому из того, что я хочу сказать об информационной сверхавтостраде. Сверхскоростные автострады – штука прекрасная, но только если у вас есть машина, мотоцикл или грузовик. Никаких тракторов, скейтбордов, телег, запряжённых лошадью, велосипедов, а уж тем более – пешеходов. Этим на автостраде не место: знаки на въездах все вы видели наверняка.

Другими словами, информационная сверхавтострада оставит уйму народу за бортом. Что обделённых, по-моему, возмутит. И недовольство они выместят на любом учреждении, связанном с грамотностью, включая сюда так называемую компьютерную грамотность, уязвимом для политического манипулирования. Если вы ещё не поняли, о каких учреждениях речь, спросите старушку миссис Хвиггинс из справочно-библиографического отдела, она объяснит.

Ну а сейчас пора разобраться, что в действительности имеется в виду под информационной сверхавтострадой. Название это, вполне очевидно, попросту очередное «модное словцо» – лично мне этот термин нравится куда больше, чем «слоган», поскольку я никак не могу выкинуть из головы, что изначально, в шотландском гэльском, «слоган» означало «боевой клич».

В той степени, в какой «информационная сверхавтострада» вообще хоть что-нибудь значит, выраженьице это означает, что всякий, располагающий компьютером, сможет соединиться с остальными владельцами схожего оборудования, и, таким образом, всем им станет доступна вся общедоступная оцифрованная информация. Какая тут вырисовывается картина? Довольно простая и нисколько не обнадёживающая – та же платная (признайтесь, вы ведь не думали, что она будет бесплатной?) магистраль от побережья до побережья, соединяющая сотни отрезков автодорог местного значения, улиц, объездов и тому подобного.

При этом насчёт доступности ВСЕЙ оцифрованной информации не говорится нигде. Разумеется, правительства и корпорации будут по-прежнему держать под замком почти всё, а многие отдельные личности как минимум постараются скрыть то, что для них неудобно.

Ещё, к величайшему моему сожалению, без слов ясно, что множество общедоступных данных на нашей сверхавтостраде окажутся ложными. Согласно подсчётам на данный момент, от четверти до половины исследований, публикуемых в научных журналах, – фальшивки. Относительно новый, феномен этот крайне опасен, тем более что доля фальшивок увеличивается день ото дня.

Мало этого, сегодня поток обрушивающихся на нас фальшивок фильтруется подобно сигаретному дыму. Каждая из статей перед публикацией должна пройти проверку, миновать сотрудников и редакционную коллегию журнала, в который предложена, а сотрудники и редколлегии научных журналов, осведомлённые о проблеме фальшивок, как никто другой, отвергают множество непродуманных, выполненных спустя рукава либо подозрительно выглядящих исследований. Информационная сверхавтострада обойдёт все эти фильтры стороной. Всякий, вздумавший поискать гипотетические взаимосвязи между гамбургерами и покушениями на растление малолетних, получит в полное распоряжение как исследования, заказанные и оплаченные теми, кого некогда называли «говяжьим трестом», так и исследования, публикуемые индуистами с вегетарианцами.

И подождите, это ещё не самое худшее.

Большую часть сегодняшних научных фальшивок порождают претенденты на докторскую степень либо учёные-дилетанты, надеющиеся на грант. Представьте, что произойдёт, когда к их изготовлению подключатся хакеры да любители затейливых розыгрышей! Представьте, что помянутые учёные-дилетанты начнут писать под новыми, вымышленными именами статьи, подтверждающие их липовые «открытия»! Общественным библиотекам в сём плане беспокоиться не о чем, но, боюсь, те из вас, кто трудится в университетских библиотеках, погрязнут во всём этом по пояс. «Действительно ли доктор Смит с вашего факультета подтвердил, что с неконтролируемым желанием бросать младенцев тиграм в первую очередь коррелирует не лук, не говяжий бифштекс, не булочка, а именно особый фирменный соус?»

Вправду ли доктор Смит существует? Да, существует, и не один. И данные о статье существуют? Да, и данные существуют, но не на бумаге, а в компьютерной базе данных. Действительно ли её написал доктор Смит? Нет, доктор Смит её не писал, а хотите спросить у него самого, удачи вам в его поисках.

Конечно, многие из вас уже заклеймили меня как безнадёжного технофоба, рассказывающего дикие антиутопические басни о чудовищных самоходных махинах с широкими хромированными улыбками, губящих куда больше младенцев, чем тигры и скарлатина, вместе взятые.

Не-е-ет, ничего подобного!

Всё дело лишь в том, что… знаете, а давайте-ка я расскажу вам о профессоре, преподававшем нам, зелёным первокурсникам, математику. Звали его, ну, сколько мне сейчас помнится, профессор Шлезвиггольштейнунтготтдамнеррунг; был он молод, довольно пухл, а по-английски изъяснялся с жутким тарабарским акцентом. Ездил он, единственный на факультете в те дикие, тёмные времена, на велосипеде, носил шерстяную, связанную с множеством серьёзных огрехов шапочку и шерстяной шарф, очевидно, связанный той же рукой.

Мы, тоже совсем молодые, скопище деревенских мальчишек, совершенно подавленных высокоучёной, загадочной атмосферой скотоводческого колледжа, пополам с городскими парнями вроде меня, приведёнными в ужас перспективой безвылазно проторчать целых четыре года в тесноте обветшалых построек посреди голой безлюдной прерии, в те дни боялись всего и вся.

И старшекурсников, и кампусных копов, и еды в кафетерии, и друг друга, и даже (как ни стыдно мне признаваться в этом сейчас) кафедры английского языка. Перед кафедрой химии, кафедрой физики, кабинетом декана, а особенно – превыше всего остального – перед кафедрой математики мы вообще замирали, цепенея от ужаса.

Тем не менее после первой же пары лекций мы общим голосованием решили взять профессора Шлезвиггольштейнунтготтдамнеррунга под покровительство, будто ручного зверька. Развеселившаяся толпа студентов могла, стянув его вязаную шапочку, забросить её на крышу или выпустить воздух из шин его велосипеда. Мы себе ничего подобного не позволяли, ограничиваясь мелкими розыгрышами, каверзами да плутовством наподобие краж из его старого, обшарпанного портфеля конспектов лекций и сговоров с целью дезинформировать его насчёт американских праздников с выходными.

Странностей и чудинок за ним числилось множество, однако до сего дня мне особенно ярко запомнилось, что он носил при себе старинные бронзовые карманные часы, словно бы унаследованные от того же незадачливого немецкого юрисконсульта, что и портфель, и новые грошовые часики на запястье. Желая узнать время, он смотрел на стрелки тех и других, складывал показания и делил сумму пополам – причём полученный результат, как правило, не совпадал с действительностью. Однако самой устойчивой его причудой была привычка выполнять любые мыслимые вычисления при помощи логарифмической линейки с точностью до пяти знаков, по большей части получая неправильный результат. Если ему, к примеру, требовалось умножить семнадцать на два, он, взявшись за логарифмическую линейку, получал тридцать три целых и девятьсот девяносто семь тысячных. Ну что ж, для инженерных задач погрешность, наверное, допустимая.

Пятнадцатью годами позже компания, куда меня приняли на работу, убедившись, что более я ни на что не гожусь, сделала меня программистом ЭВМ. Было это, сами понимаете, довольно давно, в эпоху первопроходцев, когда память нежданно нагрянувших в мир ламповых компьютеров ещё оставалась ясной, а о компьютерах домашних никто даже не мечтал. Последние годы своей инженерной карьеры я проработал программистом, а оставил эту работу в 1972-м. Мне полагалось объяснять компьютеру, как объяснить фрезерному станку с числовым программным управлением, как изготавливать то-то и то-то – по большей части, выдувные пресс-формы для пластиковых бутылок.

Как вскоре выяснилось, бутылки наш компьютер не интересовали совершенно. Компьютер старательно притворялся, будто работает, на протяжении всего проекта (что от случая к случаю проделывал и я сам). Я вполне ясно, определённо велел ему обрисовать контуры бутылки наподобие портновского манекена, а он раз за разом продолжал лепить нечто вроде бутылки Клейна.

Или ещё чего-нибудь этакого.

Недолгое время спустя я понял, что этот компьютер представляет собой на деле. Кибернетическая наука, к каковой научная фантастика привила мне безграничное уважение, десятками лет, не покладая рук, изводя кучи кремния и германия, резины и медной проволоки, листовой жести, и пластика, и бог знает чего ещё, наконец, триумфально породила на свет нового Франкенштейна, профессора Шлезвиггольштейнунтготтдамнеррунга.

Этот компьютер разбирался в математике куда лучше, чем когда-либо разберусь в ней я, но, кроме математики, не разбирался ни в чём вообще. Его мог бы сбить с толку пятилетний ребёнок. Порой его сбивал с толку даже я сам, причём изо всех сил стараясь направить компьютер на путь истинный.

Мало этого, у нас имелась оператор клавишного перфоратора – в безмерном своём невежестве и простоте мы тогда прибегали к услугам специальных людей, называемых «операторами клавишного перфоратора», а вот будет у меня время, я вам ещё о перфокартах подробнее расскажу – по имени Бобби Бобринс. Нет-нет, я ничего не выдумываю, именно так её звали в действительности. Невысокая, симпатичная, она умела прыгать со скакалкой, распевая «На славном корабле “Леденец”» – столь же великолепного подражания Ширли Темпл я в жизни не видывал! Объединив наши потрясающие творческие потенциалы, мы с мисс Бобринс могли скрутить этот компьютер в бараний рог задолго до середины программы.

В 1972-м я, как уже говорил, оставил программирование и подыскал себе честную работу. Поначалу там пришлось нелегко, и порой – но, к счастью, нечасто – мне случалось затосковать по профессору Шлезвиггольштейнунтготтдамнеррунгу. То есть по этому треклятому компьютеру. Однако я обнаружил, что, если покрепче зажмурить глаза и со всем усердием задуматься о пластиковых бутылках, всю ностальгию по тем временам тут же снимает как рукой.

В самом начале повального увлечения компьютерами среди писателей Альгис Будрис и ещё дюжина друзей наперебой толковали, что мне просто необходимо обзавестись домашним компьютером тоже. В ответ я просил их назвать хоть одну полезную возможность, которую мне предоставит компьютер, и они перечисляли дюжины довольно-таки приятных вещей. К несчастью, всего лишь приятных. Полезность – это нечто иное.

Нет, что компьютеры – машины воистину дивные, я отрицать даже не думаю. Если вам нужно охотиться за подводными лодками при помощи статистических методов – ради чего электронно-вычислительные машины и сооружались в самом начале, – тут они просто творят чудеса. В расчётах орбит для НАСА равных им не найти тоже. Однако попробуй доверить им простейшее дело…

Вот, например, библиотека, где я частенько бываю, избавилась от старых каталогов на карточках, заменив их компьютерами. Компьютерные каталоги чудо как хороши. Допустим, вас интересует охота на бекасов. Эти компьютеры – множественное число я тут использую неспроста, поскольку к вашим услугам их зачастую аж сразу две штуки – выдадут вам список всех до единой книг об охоте на бекасов, имеющихся в каждой из библиотек северо-западных пригородов Чикаго. И даже скажут, какие из этих книг имеются в фондах той самой библиотеки, куда вас занесла судьба. Но…

Но в одном деле они вам не помогут ни при каких обстоятельствах. Ругайтесь до поту, стучите по столу кулаком, пока библиотека не закроется на ночь, но компьютеры никогда, ни за что не объяснят вам, где именно эти книги найти. Для этого, хочешь не хочешь, придётся обратиться к библиотекарю.

И вот со временем вас озаряет мысль: так ведь без компьютеров можно обойтись совершенно, попросту, как обычно, подойдя к библиотекарю и спросив: «Скажите, где у вас книги об охоте на бекасов?»

Таким образом, библиотека – скорее, площадка для отдыха: повторять путь операторов клавишного перфоратора библиотекари явно не намерены. С другой стороны, она изрядно похожа и на сбитого автомобилем оленя, поскольку библиотекарям целые дни напролёт приходится иметь дело с людьми, доведёнными до белого каления невозможностью, как говорится среди компьютерщиков, «получить доступ» к простейшей необходимой им информации.

Чтоб написать текст сего невеликого выступления, мне пришлось кое-что почитать (как выясняется, подобная подготовка зачастую необходима, особенно если совершенно ничего не знаешь о теме), и, дабы плавно перейти от сбитого машиной оленя к площадке для отдыха, я хотел бы процитировать несколько фраз и абзацев, на которые имел счастье наткнуться, – и, разумеется, поспорить с авторами, поискать в их мыслях изъяны, как обычно читая всё что угодно.

Вот что пишет превосходный фантаст Дэвид Брин: «С другой стороны, вплоть до 1979-го ни один автор даже близко не подошёл к предсказанию чего-либо настолько же фундаментального для нашего современного мира, как домашний компьютер».

Причина – и Брину отнюдь не составило бы труда догадаться об этом – в том, что писатели не занимаются предсказаниями вещей, не относящихся к делу. Знакомые мне владельцы домашних компьютеров читают и пишут электронные письма, по большей части, не содержательнее светской болтовни на фуршетах. Если им это в радость – что ж, замечательно, но истории писателю из подобного не сделать. Ещё они играют в электронные игры – ну да, забавно, однако… Что ещё? Ведут домашнюю бухгалтерию, играют на бирже – увы, и в этом нет ничего нового. Мои друзья-писатели, сменившие пишущие машинки на компьютеры, уверяют, что теперь пишут больше и лучше. Я их читаю. Действительно, пишут они куда больше.

Однако не лучше.

Правду сказать, даже не так хорошо, как прежде… возможно, из этого факта и выйдет история, но из тех, кто не пишет сам, она заинтересует немногих.

Думал я, думал, копался в голове, вспоминая какое-либо действительно дельное применение домашним компьютерам, найденное их обладателями, и вспомнил только, что домашние компьютеры позволяют некоторым, прежде каждый день ездившим на работу, работать дома. Прекрасно, я лично обеими руками «за», но по сути это всего-навсего возрождение надомных промыслов.

Ещё цитата, на сей раз из Стивена П. Брауна, редактора «Science Fiction Eye», утверждение, интересное тем, что сама идея его верна, хотя все до единой детали ошибочны.

«Сейчас все вокруг, увлёкшись технологиями как таковыми, почти не задумываются о результатах. Как если бы первые теоретики автомобилестроения тратили всё время на разработку двигателей и улучшение дорог, ни сном ни духом не ведая, как глубоко изменят общество, дав в руки всем и каждому полную свободу передвижения».

Разумеется, именно этим первые теоретики автомобилестроения и занимались. И «полную свободу передвижения» дали в руки отнюдь не «всем и каждому»: попробуйте-ка дорулить отсюда до Франции! Попробуйте дорулить хоть куда-нибудь, если вы слепы или так бедны, что автомобиль и бензин вам не по карману!

Вдобавок технологиями помянутого сорта, конечно же, увлечены далеко не все. Я, например, вовсе не увлечён. Скорее уж изумлён незыблемостью их власти над приверженцами, хотя истинной пользы от них на сегодняшний день исчезающе мало.

Ну и последняя на сегодня цитата. Вот что пишет один из лучших киберпанков, Брюс Стерлинг: «[Электронные] доски объявлений превосходно справляются с незначительными аспектами социального быта наподобие обмена адресами, распространения сенсационных новостей, распускания слухов, а особенно переругивания».

По-моему, это прекрасно объясняет, какими окажутся наихудшие для библиотек аспекты «сбитого машиной оленя». Вместо озадаченных посетителей, подходящих к вам с вопросами, где вы держите книги об охоте на бекасов, на вас обрушится лавина из сотен (тут я, конечно, вру из опасений что, если сказать «тысячи», вы мне не поверите) запросов, предложений и жалоб, и почти со всей этой лавиной так или иначе придётся кому-то разбираться. Мой приятель из двадцать пятого века, Бак Роджерс, уверяет, что этим кем-то станет компьютер. В двадцать первом столетии старой миссис Хвиггинс, боюсь, придётся уйти на пенсию, но вы-то никуда не денетесь.

Так, я, кажется, объявил этот пассаж из Брюса Стерлинга последней на сегодня цитатой? Выходит, опять соврал. Давайте на минутку вернёмся к Дэвиду Брину. Брин спрашивает: «Каковы же будут последствия, когда персональные компьютеры, как предрекают некоторые, подешевеют настолько, что для среднего гражданина третьего мира информация станет гораздо доступнее чистой воды?»

Мой друг, ныне покойный Джим Френд, преподавал английский язык в одном из чикагских колледжей. За несколько лет до смерти Джим посетил Китай, заглянул в Пекинский университет, обменяться впечатлениями с китайскими коллегами, а те вцепились в него и потребовали, чтобы он выступил перед студентами. Студенты, дескать, в жизни им не простят, если они отпустят западного профессора без выступления с лекцией. Они обеспечат и переводчика, и зал, и микрофон – короче говоря, всё, что Джиму ни потребуется, однако ему придётся выступить. Как насчёт завтрашнего вечера?

На то, чтоб пораскинуть мозгами и придумать тему, способную заинтересовать студентов китайских колледжей, да ещё достаточно хорошо знакомую – справочных материалов-то при себе нет, – бедолаге Джиму оказалось отпущено минут этак десять. Рассказать он решил о возможностях колледжей и университетов поблизости от Чикаго: в каких из них на высоте преподавание английского, в каких какие предлагаются иностранные языки, в каких наиболее престижные факультеты журналистики и так далее. В Большом Чикаго насчитывается около шестидесяти высших учебных заведений, и большую часть их Джим очень неплохо знал. Обо всём этом он сообщил китайским коллегам, и те расклеили по кампусу листочки с объявлениями; «Завтра вечером профессор Френд из Чикагского государственного университета выступит с докладом о возможностях колледжей и университетов Большого Чикаго».

Поскольку объявления были написаны на китайском, Джим не рассчитывал, что хоть кто-то придёт.

Серьёзно, он ожидал от силы сорок, ну, может, полсотни слушателей – студентов, имеющих основания надеяться на включение в программу обмена и, возможно, прикидывающих, не отправиться ли на учёбу в Чикаго.

На его выступление собралось. Полторы. Тысячи. Человек. Нисколько не преувеличиваю.

Зал, отведённый ему под выступление, вмещал человек четыреста или пятьсот. И студенты, зная об этом, начали собираться уже часам к четырём, тогда как доклад его был назначен на шесть сорок пять. Заняли все места, в проходах расселись по семеро в ряд, заполнили даже окна, стоя и сидя на подоконниках!

Согласно предположению Брина, со временем средние граждане третьего мира тоже обзаведутся домашними компьютерами для «путешествий» по сверхавтостраде. Я так не думаю, но уверен вот в чём: допустим, доступ к компьютеру и сверхавтостраде получат все студенты колледжей третьего мира. Забудем о миллионах миллионов крестьян, трудящихся на полях, не разгибая спины. Возьмём только студентов из колледжей.

Что ж, дело не так плохо, как мы могли ожидать. На весь Китай таковых всего шестьсот тысяч. Всего в десять раз больше, чем учится в Иллинойском университете, или в двадцать раз больше, чем в университете Флориды. Могло быть гораздо хуже. Кроме них в Сеть со временем вполне могут выйти китайские учителя, хотя я сомневаюсь, что они разовьют там столь же бурную активность, как студенты колледжей. Как бы там ни было, их всего семьсот тысяч.

Но ладно. Раз уж у нас зашла речь о светлой стороне дела, переключимся на хорошее, на площадки для отдыха. Естественно, без проблем тут не обойдётся. И самые радужные прогнозы технофилов, вне всяких сомнений, как обычно, останутся пустыми мечтами – я лично прекрасно помню их утверждения, будто электричество, вырабатываемое ядерными реакторами, подешевеет настолько, что даже счётчики никому не потребуются. Однако кое-какую ощутимую пользу всем нам, включая библиотеки, сверхавтострада, конечно же, принесёт. Допустим, кому-то срочно нужно полистать «Войну во Флориде», ту самую, за авторством покойного штабного офицера. Издана она в Балтиморе, в 1836 г., и в вашей местной библиотеке экземпляра, скорее всего, не найдётся. Но не беда, ваш компьютер за две-три секунды сумеет вам сообщить, что экземпляр её имеется в библиотеке университета Бетьюн-Кукман, в Дейтоне.

Мало этого, вы сможете сразу же, не сходя с места, распечатать её точную копию, со всеми рисунками и картами. Ничего себе, а?

Однако сие удовольствие обойдётся недешево. Подозреваю, вы либо возьмёте с посетителя солидную плату и позволите ему забрать копию себе, либо (если он пожелает) снизить плату, копию выдать на время, а книгу по возвращении сможете внести в каталог и поставить на полку до появления ещё одного исследователя.

Но это ещё не всё. Около тридцати лет тому назад я стал свидетелем весьма познавательной сцены. Два библиотекаря старались помочь читательнице, желавшей почитать «истории с привидениями». Разумеется, такой категории, да и категорий вообще, в той библиотеке не имелось – сколько мне помнится, художественная литература делилась только на детскую и взрослую, и в книгах им пришлось рыться долго.

Теперь всё это, как вам известно, осталось в прошлом. Сегодня к вашим услугам поиск по ключевым словам, вмиг выдающий список всех названий, где есть слова «дух», «призрак» или «привидение». Завтра у вас – или у ваших читателей – появится возможность при желании собирать собственные антологии. «Так, что у нас тут? “Дух” Ричарда Хьюза. Возьмём обязательно. А вот “История о призраке, рассказанная одной женщиной” Элджернона Блэквуда… Слышал о нём, добавим сюда и его. А как насчёт “Корабля-призрака” Ричарда Миддлтона? Хм-м, а это, может, вовсе о немецком рейдере в Первую мировую войну или ещё чём-то вроде? Давайте-ка выведем на экран, поглядим… О, Господи, Господи! Ну отчего в библиотеках всё так сложно?»

По сути, все библиотеки-участницы в мире станут частями одной обширнейшей библиотеки. Работая, скажем, в общественной библиотеке Саванны, вы сможете считать Библиотеку Конгресса чем-то вроде своего филиала. И, что гораздо важнее, окажетесь в положении, идеальном для предоставления всех благ сверхавтострады тем, кому их без вас не видать. Недавно я говорил, что автострада на пользу лишь людям, способным приобрести и водить машину, грузовик или мотоцикл. Вы сможете стать «Грейхаундом» и «Трейлуэйз», междугородными автобусными линиями информационной сверхавтострады!

Нет, вы уже стали ими, поскольку этого не сделает никто, кроме вас. Благодаря вам «домашние» компьютеры станут доступны людям, которые не могут приобрести их для собственного дома. Пользуясь ими, те, кого подвела и экономическая система, и система образования, сумеют освоить ошеломляющий набор образовательных программ, доступных на уровне города, округа, штата, и даже на федеральном уровне, пройти обучение при помощи программного обеспечения, выполняя необходимые задания и отправляя результаты в Сеть.

Всё это не только послужит людям причиной, чтоб выучиться читать: они также получат навыки работы с компьютером, а это, возможно, позволит им найти работу.

Ну а в процессе им, хочешь не хочешь, придётся освоить грамоту. Подумайте: едва убедившись в её необходимости, они начнут осваивать сию науку!

Мало этого, осваивать они её начнут в библиотеке. В вашей библиотеке. В вашей библиотеке, превратившейся из места, посещаемого лишь образованной элитой, теми, кто среди них считается угнетателями, в место знакомое, свойское, дружеское.

Мир отвернулся от мечтаний Карнеги и, вполне возможно, уверен, будто покончил с мечтой Карнеги раз и навсегда.

Я с этим не согласен. Мечты, о чём быстро узнаёт всякий писатель, штука непрочная, туманная, зыбкая – уж нам-то, торгующим ими вразнос, это прекрасно известно. Однако мечты, я заметил, неизменно берут своё во втором тайме.

А второй тайм только что начался.

Пособие по нестрогому английскому

Введение

«Пособие по нестрогому английскому» представляет собой первый грамматический и синтаксический справочник, опубликованный не из снобизма. Данная – то есть вот эта, вот эта самая – книга поможет вам выучиться писать, как все. Воспользуйтесь ею с толком, и босс, читая ваши отчёты, никогда не изречёт убийственного: «Отчего это он/она пишет лучше, чем я?!»

Подобно сексу, освобождённому от скучных понятий старомодных древних времён, наше письмо и речь также должны быть освобождены от них раз и навсегда. С этой целью и создано «Пособие по нестрогому английскому». Нестрогость в английском – всё равно что вседозволенность в сексе, только от неё не так много приятностей и/или тревог.

a, an

Одно из азбучных различий, начинающих забываться сразу по освоении. (См. «who, whom», там дела ещё хуже.) Хотите быть на сей счёт как мудрая Муравьиха Энни из букваря, по крайней мере сохраняйте последовательность неизменно. Пишите «an» перед всеми словами, начинающимися с «h». Например: «An hotel, an herpes case, usage as an hole».

amateurs

Люди, занимающиеся тем, чем занимаются, по любви. Антоним – «hookers» (см. «prose»).

among/between

Сбивает с толку, поскольку первое значит «среди двух человек», а второе «между тремя человеками, или даже больше». Однако никто не помнит, которое из них которое. Выход прост: пишите сразу оба, как здесь. Через косую черту (см. «slash») посерёдке. Например: «Just among/between you and myself…»

and/or

Люди, не шибко смыслящие в прогрессивном английском, называют «and/or» дурацким: дескать, не произносите же вы «и или» через косую черту (см. «slash»). А «and/or» это «и и или или». Нет, не потому, что косая черта в «and/or» вверх ногами (да, представьте). Так что на самом деле это «и и или или». Означает одно и/или другое. К примеру, если в меню значится яичница с ветчиной и/или томатами, при желании можешь заказать яичницу с ветчиной, но без томатов, и наоборот (см. «slash»).

ante-bellum

Те, которые против Гражданской войны, особенно южные «беллумы», как Скарлетт О’Хара.

apostrophe

Запятая вверх ногами и сверху. Чаще всего используется для образования множественного числа. Например: «The 9’s stick in this typewriter». «I am Mr. Hopkins’s’s secretary, Senior and Junior both».

assassin

Не особо разумное название для людей, о которых вправду не стоит трепать языком на каждом углу. «Double hippy» малость получше, но они не оценят и этого. В Чикаго лучше не распространяться насчёт «The Boys». В Лос-Анджелесе не называйте никого «Vader’s Raiders», особенно тех, кому это подходит. Да, и в Вашингтоне они – ни в коем случае не «The Company».

at

Словцо временами малоприятное, однако легко укрощаемое, если знаешь, что на старом среднеанглийском (то есть диалекте каких-нибудь графств средней Англии типа Лестершира) его начинали с «h». Прямо спрашивать, где находится такой-то и такой-то, тогда считалось не шибко вежливым (см. «assassin»). Поэтому говорилось, как в: «Where is Giles (h)at?» То есть такой предмет одежды, как головной убор, служит «in rerum natura» – означает самого человека как натуру, как личность.

awful

То же самое, что и «very», но намного, намного больше. Очень милая («very cute») девушка, возможно, не очень-то и мила, но девушка жутко милая («awful cute»), вправду мила ужасающе. Используемое в высказываниях насчёт какого-то момента, «awful» значит, что вы не забудете этого момента ещё жуть как долго. Например: «How was your date? – Awful!»

because

Использовать сразу после «the reason is».

disinterested

Вообще плевать.

ellipsis

Такие три точечки: «…» вместо чего-то пропущенного. Называются так потому, что должны напоминать те самые картинки № 1, 2 и 3, где солнце заползает за луну.

fan

Большой поклонник чего угодно, очень ему нравящегося. К примеру, какой-нибудь политик может сказать: «I am as big a fan of clean air as someone, but…» «Super-fan» – это уже фанатик, только «super-fan» малость вежливее.

gay

Это слово надо использовать всегда, потому что только его и согласны принимать без обид все «gays», кроме Гора Видала и прочих, принимать его не согласных. Например: «He danced with Gay Abandon». (А Гор Видал – просто старый баламут, это все знают; см. «queer».)

hopefully

Хорошее начало для фразы: показывает, что вам не всё равно. Используйте как можно чаще, и можете рассчитывать на скорое повышение почти в любой компании. Например: «Hopefully people will start writing memos a person can understand now».

“I” и “me”

Тут можно кучу времени убить, гадая, которое правильно, но на самом деле разницы – никакой. Причина: потому что ваш босс тоже не знает, как правильно. Вот сберегающая время подсказка: «“I” спереди, “me” сзади». В середине ваших высказываний этих слов не встречается почти никогда, так что, если трудный момент спереди, говорите «I». Если трудный момент сзади, «me». Важное исключение: если он в перечне имён, хоть сзади, хоть спереди, говорите «myself». Например: «George and I will do it». Или: «It will be done by George and me». Но: «It will be done by myself, Betty, George, and Howard».

national names

В нестрогом английском названия стран, когда нужно их писать, следует писать как на карте, даже если другой вариант не длиннее или вообще короче. Например: «Our Poland account». Или: «There Philippines plant». Ни в коем случае не «Our Polish account» или «There Philippine plant». Тогда, как показывает данное правило, ваш нестрогий английский и станет настоящим «Permissive England».

Permissive English

Нестрогий английский, язык, которым вы говорите и пишете, если читали с начала, а не заглянули первым делом сюда. Нестрогий английский есть подлинный England (см. «national names»), живой язык, язык полицейских, сантехников, гулящих девиц и других «людей с улицы». Со временем он неизменно упрощается, и потому, если вы начнёте называть его «PermEng», всё о’кей, но вскоре, согласно закону Оруэлла (того самого, great England writer), все станут говорить «MisSpeak». С разговором у вас всегда так (особенно сразу после третьей).

prose

Профессионалы, люди, имеющие работу.

queer

Это слово не следует использовать вообще, так как оно значит «gay». Наилучшая замена для него – «odd». Например: «She saw Chesterton’s “The Club of Odd Trades”, but didn’t pick it up».

quotation marks

Названы в честь одного из Братьев Маркс, того, что ударился в игру на бирже, и выглядят как крохотные вампирские зубки. Например: «Really Mr. Hopkins, what you did was “all right”».

slash

Символ вроде вот этого: /. Ещё называется «virtual», поскольку выбрать одну из двух сторон virtually (то есть не спасовав в итоге) невозможно. При чтении вслух произносится как в «and/or».

sob

Крайне полезное слово, поскольку означает, что мать адресата – собака женского полу, но, заключённое в этакие звёздочки, выглядит, будто вы всхлипываете. Например: «Mr. Hopkins you *sob* don’t want me to retype that whole letter again?» Напишете так, и на душе у вас сразу же станет намного легче.

unique

Употреблять «unique», «uniquer» и «uniquist» в Permissive England тоже о’кей (в конце концов, на то он и Permissive), но верное употребление, ясное дело, лучше. Например: «unique», «most unique» и «incredibly unique».

who, whom

Ещё одно практически отмершее азбучное различие, однако вдумчивому писателю и/или писательнице, владеющим нестрогим английским, оно всё-таки может прийтись по душе. Правило таково: в обычной переписке пишем «who», но если тексту необходимо придать более официальный, торжественный дух, используем исключительно «whom». Например: «Hopkins, I wish you to discover in whom’s rooms these sheets originated at». Выражение «to whom it may concern» сегодня считается сексистским.

Больше половины из вас прочесть этого не смогут

Однако организаторы конкурса «Писатели Будущего» всё-таки упросили меня, так сказать, почитать линии вашей ладони. Погадать по руке. Двадцать пять лет в масштабах истории – срок отнюдь не великий, и посему я, особа консервативная, ограничусь следующими пятью предсказаниями, по числу пальцев. Впрочем, на самом деле это не столько предсказания, сколько уверенность.

1. Большой палец – Могущество: Америка и СССР поддерживают тревожно шаткое согласие, испытывая волю соперника на прочность в чётко определённых границах. Крупномасштабной ядерной войны до сих пор не случилось. Советские куда больше похожи на американцев (а американцы на советских), чем кто-либо другой.

2. Указательный палец – Учёба: рудименты чтения, письма и орфографии из программ общественных школ ещё не исключены. Грамотным считается всякий, способный прочесть два-три простых слова. В основном же школьников готовят к работе по найму, учат составлять отчёты для компьютеров и следовать их инструкциям (предмет этот именуется интеракцией). Пятьдесят миллионов взрослых американцев знакомы с английским весьма и весьма посредственно.

3. Средний палец – Досуг: единственными общедоступными развлечениями остались спорт и телевизионные драмы. Роли в этих драмах исполняют компьютерные образы, неотличимые (на экране) от живых актёров. Теми же методами создаются и декорации. Большинство этих драм – научная фантастика либо фэнтези, однако же таковыми не считаются.

4. Безымянный палец – Любовь: секса вне брака, обыкновенно подразумевающего юридический брачный контракт, практически не существует. Единственного случая супружеской неверности вполне достаточно для расторжения брака с немалым ущербом для виновной стороны: таковы следствия двух катастрофических эпидемий минувшей четверти века (ту, что мы называем СПИДом, я не считаю, поскольку началась она задолго до того, как это писалось). Население планеты составляет менее шести миллиардов. Люди живут и в космосе, и на Луне, но их число незначительно.

5. Мизинец – Меньшинство: правительство и многие прочие (хотя не все) области общественной жизни возглавляют выходцы из образованной прослойки. Члены её экспериментируют с методиками социологической стимуляции, учитывающими индивидуальные особенности характеров и предпочтения большинства населения. Цель их – укрепить власть образованного класса и ещё более ограничить общую грамотность, не спровоцировав войну с СССР и не испортив отношений с новыми, набирающими силу державами, Китаем и Латиноамериканским Блоком.

При этом в образованных слоях существует также контркультура. Большая часть её продукции – также научная фантастика и фэнтези; кроме того, сторонники этого течения способствуют распространению грамотности, отчасти затем, чтоб их произведения было кому читать. Конечно же, ради вас, представителей сей контркультуры, я и пишу, дабы сказать вам: мужайтесь! Двадцать пять лет в масштабах истории – срок отнюдь не великий. Мои времена тоже были эпохой тьмы, однако мы призываем в мир солнце.

Неотчуждаемые* истины Вулфа касательно книжных обзоров

* поскольку Чужим не нужны совершенно.

Рецензии и обзоры – ещё один дополнительный путь к успеху, способный до определённой степени поспособствовать вашей писательской карьере тем же образом, что и рассказы.

Получать выигрышные места на страницах газет под обзоры невероятно трудно, не будучи хорошим – интересным, образованным, разбирающимся в теме – обозревателем.

Обзоры предлагаются для публикации в газетах и журналах точно так же, как и рассказы. ОДНАКО обзоры, предлагаемые вами, принимают к публикации и печатают крайне редко. Как правило, происходит следующее: если редактору из отдела обзоров нравится ваша работа, он даёт вам задания сам.

Издания верхнего яруса наподобие «The Washington Post» платят весьма прилично – по триста семьдесят пять долларов менее чем за две тысячи слов. Большинство остальных платят скудно (по два-три цента за слово) или не платят вообще.

ОДНАКО для вас деньги не главное. Для вас главное – сделать себе имя, стать хорошо известным писателем. Помните: серьёзные деньги приносят только романы.

Излагать сюжет даже не думайте – вместо этого рассказывайте, о чём книга. «Перед нами научная фантастика ближнего прицела, об армии разумных машин, ведущей безнадёжную с виду войну в марсианской пустыне».

Никогда не высказывайте собственного мнения, не объяснив, отчего так считаете, – ну разве что ваш обзор предельно краток.

Если объём позволяет, подкрепляйте собственные мысли цитатами из книги. Скажем, утверждая, что книга написана неуклюже, приведите в обзоре красноречивый пример неуклюжести авторского стиля.

ИЗБЕГАЙТЕ предвзятости: не превращайте обзор в орудие сведения личных счётов.

ИЗБЕГАЙТЕ для пущего развлечения читателей выдумывать что-либо от себя.

ИЗБЕГАЙТЕ высказывать в обзоре то, чего не стали бы говорить автору в лицо.

НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ни на секунду: обзоры – дело опасное. Навредить вам они могут куда серьёзнее, чем помочь. Если вас сочтут нечестным обозревателем, вы весьма, весьма быстро обзаведётесь не одной дюжиной влиятельных врагов.

Автор фэнтези читает Библию и её критиков

Начать позвольте с череды оговорок. Я – христианин, но проповедовать здесь христианство не стану. Я – католик, однако ничто из сказанного далее не следует принимать за католические доктрины либо точку зрения всей нашей церкви: высказываться от её имени я не уполномочен. Вдобавок я не богослов и не библеист, однако могу похвастать парой преимуществ перед большинством критиков, ими не обладающих. Во-первых, обсуждаемую книгу я действительно читал и не раз перечитывал. Во-вторых, я – писатель, автор двух с лишним десятков собственных книг.

Занимающиеся одним и тем же ремеслом способны во многом понять друг друга, пусть даже их разделяют эпохи. Скромнейший из моряков, прочитав о Френсисе Дрейке или Джоне Пол Джонсе, ухватит многое, пропущенное дюжинами добросовестнейших историков. Возможно, сии факты окажутся отнюдь не ключевыми и даже вовсе ничего не значащими (по крайней мере, в глазах историков), однако так и останутся подлинными фактами, а работа писателя в течение последних пяти тысячелетий изменилась гораздо меньше, чем мореплавание.

Если вы и не вынесете из моей скромной статьи ничего более, примите к сведению следующее: разница вовсе не велика. Разумеется, вдохновение свыше – дело великое. Ничто написанное кем-либо из современных писателей претендовать на лавры, скажем, того же Самуила, конечно, не может. Однако авторы книг, составивших Библию, представляли собою (моя уверенность в этом подтверждается множеством деталей) отнюдь не стенографистов, писавших под диктовку Господа, но земных людей, вдохновлённых Им. Как таковые, как существа человеческие, они и писали, излагали ниспосланную Господом весть собратьям.

Кстати заметить, это гораздо ближе к обычаям греков, чем принято считать. Древние греки верили, что боги говорят с ними посредством «творений» вдохновляемых свыше поэтов, первым и величайшим из коих почитался Гомер. Древние евреи верили, что Господь обратился к ним через Моисея, коему и приписали авторство Пятикнижия. Сегодня, по-видимому, модно ни в грош не ставить ни то ни другое, утверждать, будто Моисей ничего не писал, а Гомера вообще не существовало, а авторов у книг, приписанных древними им обоим, в действительности нет вовсе. Скажу без преувеличений: чтоб убедить нас, будто эти книги попросту возникли сами собой, потрачены миллионы слов.

Разумеется, писатель отвергнет эти идеи с порога. Попробуйте рассказать столяру-краснодеревщику, что столы собираются сами по себе: первое поколение водружает посреди столовой ножку, а следующее, столетием позже, накрывает её сверху столешницей!

Всё это подводит нас к самому центру горячих споров об авторстве. Что мы имеем в виду или, скорее, должны иметь в виду, говоря: Моисей, дескать, не писал Исхода, или, к примеру, Чисел? Что сам Моисей никогда не брал в руки пера? Так ведь перьями в то время не пользовались. Что сам он не выцарапывал всего этого со всей кропотливостью на воске и не выдавливал на глине? Так ведь Эрл Стенли Гарднер диктовал свои детективы, однако мы даже не думаем отказывать ему в их авторстве. И «Крестовый поход в Европу» Эйзенхауэра тоже, как и тысячи прочих книг, написан наёмными авторами-невидимками. Что мы выигрываем, судя Моисея по более строгим законам? Кстати, в конце Второзакония описана смерть и погребение Моисея. Неужто нам надлежит поверить, что древние евреи этого почему-то не замечали?

Вообще-то к Моисеевым книгам легко, стоит лишь осознать, что сей великий законодатель был египтянином, применим один тест. (Думаю, анекдот о двух крохотных баптистских церквях, стоящих бок о бок в глухой деревушке посреди штата Кентукки, слышали все. Проезжий спрашивает, зачем в деревне понадобились две баптистских церкви, а деревенский лодырь объясняет: «Ну, вон та для тех, которые говорят: она, мол, Моисея в тростниках нашла. А та, другая, для тех, которые добавляют: это она сама, мол, так говорила».) Однако принадлежал ли Моисей генетически либо расово к евреям или же к египтянам, что бы сие ни значило после сотен лет египетского плена – в смысле образования и культуры он уж точно был подлинным египтянином. В таком случае, если авторство Пятикнижия принадлежит ему, там должны отыскаться отголоски египетских обычаев и культуры питания (да, пищевые запреты у египтян имелись). И в Пятикнижии мы всё это находим. Знаете ли вы, что древние египтяне подвергались обрезанию? Знаете ли, что свиньи считались в Древнем Египте нечистыми животными?

Здесь у вас может возникнуть вполне резонный вопрос: какое касательство все эти разговоры насчёт Моисея и его авторства имеют к фэнтези? На мой взгляд, самое непосредственное. Фэнтези предоставляет наилучшую из современных парадигм для написания книг, составляющих Библию, не потому что Моисей – персонаж вымышленный (он вовсе не вымышлен): просто авторы, пишущие фэнтези, точно таким же образом работают с материалами того же типа. Да, Моисей существовал в действительности, а Фродо вымышлен, однако писец, описывавший смерть Моисея, писал, исходя из собственных представлений о Моисее, и точно так же Толкин работал с образом Фродо. Сие обстоятельство вовсе не должно ронять Моисея в наших глазах, а вот Фродо может заметно возвысить.

Таким образом, автор-фэнтезист, впервые обратившийся к Библии, оказывается среди друзей. По-моему, это и есть главная мысль, которую мне хотелось бы высказать в данной части статьи. Моряк, услышав о Дрейке, чувствует: окажись он сейчас на верхней палубе Дрейкова корабля, вскинет руку к виску, выкрикнет: «Доброго утречка, капитан!» – и через какой-нибудь час уже займёт место в экипаже. Точно таким же образом фэнтезист почувствует себя на месте, закусывая хлебом и вяленой рыбой у берега Генисаретского озера. Там он окажется среди своих.

А почитав (если выпадет случай) критиков Библии, почует, что большинство таковых живо потянутся к фарисеям и в той же мере сойдут за своих среди них.

К слову о критиках: должно быть, после того анекдота о деревушке в кентуккийской глуши они уже предвкушающе потирают руки. Руководствуясь принципом «раскол в стане врага – половина победы», расскажу ещё один. Священник, литературный агент и раввин сидят в самолёте, в одном ряду, летят через Скалистые горы. Поднимается буря, самолёт швыряет то туда, то сюда, и вдруг один из двигателей загорается. Раввин, сидящий с краю, возле прохода, поднимает руки и взгляд к небу, молит Господа о спасении. Священник, сидящий у иллюминатора, склоняет голову, достаёт чётки, начинает молиться. Литературный агент, согласно их обыкновению, не предпринимает ничего. Минут этак через пять священник с раввином пихают его локтями, давай, дескать, сделай тоже хоть что-нибудь ради спасения пассажиров и экипажа. Агент (прежде ни разу в жизни не молившийся) кивает, дёргает кадыком, устремляет взгляд к потолку и хрипит: «Эй, Господи, ты когда уже следующей книжкой-то разродишься?»

По-моему, в этом анекдоте, как и во многих из анекдотов, заключена истина нешуточной глубины. Состоит она в том, что Библия создана Господом почти в том же смысле, как Второзаконие – Моисеем. Памятуя о людях, писавших библейские книги, фэнтезист, если он достаточно мудр, помнит и об авторе, стоящем за их спинами, об авторе куда более крупном, масштабном, чем простой человек. Здесь он – опять-таки, если достаточно мудр – может взглянуть на Библию как на аналог всего сущего, и именно посему, на мой взгляд, многим из современных критиков так импонирует утверждение, в котором любой писатель немедля почувствует фальшь. Ибо, если на свете не существовало человека, написавшего, скажем, Евангелие от Иоанна, если писал его не Иоанн или кто-либо, принятый современниками за Иоанна, то и в божественном авторе, присматривающем за созданием оного, нет никакой нужды. Книге, для написания коей не требуется человек, конечно же, не требуется для написания и Бог. А если жизнь человечества, в чём нет ни малейших сомнений, тоже есть нечто наподобие книги, великой, пространнейшей саги о множестве поколений рода Адама и Евы, выходит, и этой книге не нужен божественный автор…

Далее. Пробирным клеймом хорошего фэнтези является невозможность всякий раз с уверенностью провести границу между фактом и вымыслом. Когда я был маленьким, мать читала мне вслух «Алису в Стране чудес». В Алису, во всевозможных говорящих зверей, в Червонную Королеву и её двор я верил без труда (изображения всех этих персонажей, отпечатанные на плотном картоне, хранились в ящике родительского библиотечного стола), однако в «мармалад» поверить никак не мог. Насколько я мог судить, этакая субстанция существовала только в данной книге, и, в конце концов, «мармалад» стал для меня выдуманным, ничего не значащим словцом вроде «бармаглота».

И ещё пример, поскольку мысль эту я считаю немаловажной. Когда моя дочь, Тери, училась в старших классах, отправились мы в кино, на фильм о попытке убить Папу Римского. По ходу действия Папа, посещая Сан-Франциско, отправился в местный театр, а снайпер собирался выцелить его, сидящего в ложе. По дороге домой Тери объявила: «Вот что я вправду хотела бы поглядеть, так это представление, которое смотрел Папа!» Я ответил нечто вроде: ладно, постараюсь достать билеты, когда его будут давать где-нибудь невдалеке от Чикаго… а она в изумлении вытаращила на меня глаза. Понимаете, Тери рассудила, что на самом деле такой театральной пьесы не существует, а между тем Папа в фильме смотрел «Микадо» Гилберта и Салливана (выход Катиши в конце первого действия). Да, Папу играл актёр, а снимали его в декорациях, изображавших театр, но представление на сцене этого театра было вполне настоящим!

Критики-фэнтезисты, критикующие в свете фэнтези Библию, рискуют допустить сотню подобных ошибок. К примеру, приняв Голиафа, отвергнуть Давида. «Давид, – могут сказать они, – личность, бесспорно, историческая, а значит, нас никак не касается. Вот Голиаф – дело другое, он великан, а великанов не существует, стало быть, Голиаф наш!» На самом деле существование Голиафа куда достовернее его гибели от рук Давида. Но хотя оба они существовали в действительности, фэнтезисту гораздо больше подходит именно Давид, герой и будущий царь.

Точно таким же образом у нас может возникнуть соблазн отделить Марию от ангела-благовестника. Но стоит нам вдоволь натешиться, выбирая из Библии так называемые «элементы фэнтези», другой ангел (в обличье физика-материалиста, а значит, предположительно падший) вправе спросить, что за чертовщину мы, собственно, тут творим. «Говорите, фэнтези показывает вам Библию в новом свете и наоборот? Но вы же сами ничего не смыслите в фэнтези! Сказав, что “A” – переменная, а “альфа” – ещё одна переменная, я не стану терпеливо слушать ваших поправок: “A”, дескать, буква латинская, а “альфа” – греческая, поскольку оба ваши утверждения неверны. “A” – это ускорение, а “альфа” – угол вектора».

Точно так же и с нами. Без Давида у Голиафа нет истории – то есть в нём нет никакого смысла. Без Марии миссия ангела-благовестника напрасна. Дабы разобраться в истории, нужно позабыть о недоверии к Марии, еврейской девушке с греческим именем, наивной деревенской девчонке, говорящей о себе: «Се раба Господня». (В действительности греческий оригинал много лучше: Ιδου ε δουλε Κυριου – «Ты видишь, я готова служить Господу» или «Пред тобою раба Господня».) Подойти к ней как читатели в поисках чуда, а не как судьи, строго оценивающие правдоподобность происходящего, дабы карать или миловать.

Тут я уже слышу протесты собратьев-христиан, желающих, чтобы неверующие читали Библию и убеждались в истинности христианской веры. Поверьте, братья, мне хочется того же самого! Но истина в том, что неверующий не обретёт веры, читая Библию таким образом, как предлагаете вы, – и, мало этого, даже убеждённые христиане лишь изредка сталкиваются с испытаниями веры, более суровыми, чем Библия. Раскрывает он её в уверенности, что Иисус Христос – воплощение Господа, а сам Иисус на её страницах снова и снова называет себя Сыном Человеческим. Он, так сказать, горит желанием нижайше склониться в молитве, а идол вдруг с маху жмёт ему руку, братишкой его зовёт! Ещё он надеется убедиться, что Господа можно подкупить добродетелью: ведёшь себя благопристойно – богатство и счастье тебе обеспечены, в некоторых стихах Старого Завета так прямо и сказано. И начинает судебную тяжбу против Господа: ведь Он не должен допускать насилия и душегубства, жестокости в отношении детей и даже животных… а в итоге величайший, лучший среди людей, Сын Божий, Его попущением принимает мученическую смерть!

И в то время как небо темнеет, он выносит Господу обвинительный приговор – в Преисподнюю бы Его низверг, кабы смог.

И это ещё не всё. Изначально – убеждённый монотеист, он обнаруживает, что «его» Библия полным-полна богов помимо Господа: «А Я в сию самую ночь пройду по земле Египетской и поражу всякого первенца в земле Египетской, от человека до скота, и над всеми богами Египетскими произведу суд». «Ныне узнал я, что Господь велик паче всех богов». «Ибо есть ли какой великий народ, к которому боги его были бы столь близки, как близок к нам Господь, Бог наш, когда ни призовем Его?» «Ибо Господь, Бог ваш, есть Бог богов…» «Бог стал в сонме богов; среди богов произнёс суд…» Мудрейшим из людей был царь Соломон. Разумеется, наш христианин об этом слышал. Что же подумает он, прочитав: «И высоты, которые пред Иерусалимом, направо от Масличной горы, которые устроил Соломон, царь Израилев, Астарте, мерзости Сидонской, и Хамосу, мерзости Моавитской, и Милхому, мерзости Аммонитской, осквернил царь»?

Он объяснял родным, друзьям и знакомым, что религии не обязательно прибегать к суевериям – уж его-то вера к ним точно не прибегает. Однако ж: «Тогда Саул приказал слугам своим: “Разыщите для меня женщину, вызывающую духов, чтобы мне пойти и расспросить её”. Его слуги ответили ему: “Есть одна женщина, вызывающая духов, тут, в Эйн-Доре”»… и далее эта женщина вызывает дух Самуила!

Истина же в простом историческом факте: церковь не создана Библией – скорее уж Библия создана церковью.

А если так, давайте же читать её, как читаем «Властелина колец» или даже «Алису в Стране чудес». Давайте задавать ей те же вопросы, что и этим книгам. Вполне возможно, таким образом нам многое удастся узнать и о ней, и о них.

Один из вопросов, обычно задаваемых подобным книгам, таков: «Кто же здесь главное действующее лицо?» В случае второй из приведенных мною в пример книг ответ отыскать несложно, в случае первой – много труднее, но как только мы определим для себя личность главного действующего лица Библии, целый сонм затруднений вмиг исчезает без следа.

Во всяком фэнтези мы можем с пользой для себя вникнуть в систему символов автора и нигде не найдём символов выразительнее, разнообразнее, чем в Библии, хотя и её герои, и даже описывавший хронику событий писец, зачастую, похоже, не понимали их смысла.

Разумеется, можно также попробовать установить личность автора, хотя в случае Библии имя уже известно, а этого нам, как правило, вполне довольно.