Джин Вулф: интервью. Малколм Эдвардс

Впервые интервью Малклома Эдвардса с Вулфом появилось в журнале «Vector» за май – июнь 1973 г., по следам публикации «Пятой головы Цербера» в виде трёх повестей (1972 г.). Свой первый рассказ, «Мертвец», Вулф опубликовал совсем недавно, в 1965-м, однако с тех пор его творчество уже успело снискать признание критиков. «Остров доктора Смерти и другие рассказы» (1970 г.) и «Против эскадрильи Лафайета» (1972 г.) удостоились номинаций на премию «Небьюла» (соответственно, в 1971 и 1973 гг.), а «Пятая голова Цербера», первая повесть сборника, вышла в финал премий «Хьюго» и «Небьюла» в 1973-м. Здесь Вулф рассказывает о своей жизни и о начале литературной карьеры.

М. Э.: Не могли бы вы для начала рассказать нам что-нибудь о собственном прошлом? Как вы пришли в литературу и почему в НФ?

Дж. В.: Родился я в Бруклине, Нью-Йорк. Дошло это до меня – до меня, всю жизнь называвшего себя техасцем и считавшего себя техасцем, – когда я прочёл, что Томас Вулф «разминался» перед тем, как сесть за работу, прогуливаясь по ночным улицам Бруклина. Сам он был выходцем из северо-западного холмогорья Северной Каролины, как и мой прапрадедушка, а стало быть, мы с ним – по крайней мере, предположительно – в дальнем родстве. Хемингуэй с той же целью очинивал по два десятка карандашей, Уилла Кэсер прочитывала стих из Библии, но здоровяк Томас Вулф, благослови его Боже, болтался взад-вперёд по бруклинским улицам, и, может статься, как раз ранним утром, 7 мая 1931 года, расправился с какой-нибудь весомой проблемой в «О времени и о реке». Я лично надеюсь, что так оно и было. Нравится мне воображать его там, на тротуаре, волнующегося насчёт Джина Ганта и на все корки честящего Нью-Йоркский университет.

Как бы там ни было, родился я там, в большом городе на юго-западной оконечности Лонг-Айленда. Родители мои тогда жили в Нью-Джерси, однако то и дело переезжали с места на место. В Пеорию, где я играл с Розмари Дич, жившей по соседству, и её братьями, Робертом и Ричардом. В Массачусетс, где малышке Руфь Макканн прищемило ручонку дверцей нашей машины. В Логан, штат Огайо, на родину отца, где нас с Бойдом Райтом изжалили шершни, устроившие гнездо в нашем дровяном сарае. В Де-Мойн, где какой-то рыжеволосый мальчишка учил меня шахматам, когда мы оба учились в начальной школе. Затем мы около года прожили в Далласе и, наконец, перебрались в Хьюстон, ставший мне родным городом, краями, «откуда я сам».

Там я пошёл в начальную школу имени Эдгара Аллана По, где мы в пятом классе читали «Маску Красной смерти», а в шестом учили наизусть «Ворона». Поселились мы в небольшом доме с двумя огромными спальнями: переднюю заняли родители, а задняя, с обильно росшей под окнами мятой, досталась мне. Ни братьев, ни сестёр у меня не имелось, зато был чёрный с белым спаниель по кличке Бутс, увлекался я сборкой моделей (в основном аэропланов времён Первой мировой, до сих пор приводящих меня в восторг), коллекционировал комиксы и томики серии «Big-Little books».

Ярче всего прочего насчёт Хьюстона конца тридцатых – начала сороковых запомнилась мне жара. Климатически Хьюстон мало чем отличается от Калькутты, и до тех пор, пока я не пошёл в старшие классы, кондиционеров там не было нигде, кроме кинотеатров да универсального магазина Сирса. В разгаре дня поневоле идёшь в кино, чтоб пережить пик жары, а после выходишь наружу, под солнце – и снова будто в аду. До сих пор помню, как отец, чтоб открыть дверцу машины, обматывал ладонь носовым платком.

Среди ближайших соседей у нас имелось целых два сумасшедших учёных. Миллер Портер, живший в огромном доме позади нашего (отец его занимал немалую должность в какой-то пивоваренной компании), был мне ровесником, но куда крепче, смышлёнее, и развлекался сооружением катушек Теслы и им подобных электрических диковин. Через улицу, в комнате над гаражом, устроил частную лабораторию химик из «Хамбл Ойл». Если кому этого мало, всего в пяти раскалённых под солнцем кварталах от нас имелась аптека Ричмонда, где мальчишка, готовый, присев на корточки, втиснуться в щель за витриной с леденцами, мог хоть наизусть зубрить «Planet Stories», или «Thrilling Wonder Stories», или мои любимые «Famous Fantastic Mysteries», пока аптекарь составляет снадобья по рецептам. Потом из аптеки Ричмонда и из парикмахерской как-то незаметно исчезли огромные вентиляторы, неторопливо кружившиеся под потолком. Вторая мировая закончилась, в одном из окон моей спальни и в столовой появились кондиционеры, Хьюстон мало-помалу начал терять испано-американский (пополам с южным) характер, а я оказался в старшей школе, где не проявил ни малейшей склонности ни к занятиям спортом, ни к чему-либо другому. Пошёл на курсы вневойсковой подготовки офицеров запаса только затем, чтоб избавиться от обязательного для всех софтбола (причём стал одним из весьма немногих кадетов, не сделавшихся офицерами за год до окончания школы), а годом позже записался в «папкины стрелки» Техасской Национальной гвардии, поскольку там платили (кажется, по два с половиной доллара) за посещение учебных занятий.

К немалому моему удивлению, служба в Национальной гвардии оказалась сплошной забавой. Стреляй себе на полигоне, играй в солдатиков по две недели, во время школьных каникул, да ещё деньги платят! Как только началась Корейская война, мы думали, нашу часть, роту «Джи» сто сорок третьего пехотного, через неделю отправят за океан, но её так никуда и не отправили. Конечно, я с радостью торчал бы у арсенала, дожидаясь приказа, но вместо этого пошёл в Техасский A&M.

Во времена моей учебы там A&M, предлагавший техасским парням самое дешёвое образование, был чисто мужским колледжем, получившим от федерального правительства земельный надел для учебной практики в сельском хозяйстве (A&M, собственно, и означает «сельскохозяйственно-механический»), специализировавшимся на животноводстве и сельхозтехнике. Я отчего-то, сейчас уже не припомню – возможно, кто-то сказал отцу либо мне, что это самое лучшее, пока не поймёшь, на что хотел бы переключиться, – выбрал машиностроение. Описать Техасский A&M, каким знал его я, во всех красках под силу, наверное, одному Диккенсу, только ему никто бы не поверил. Подозреваю, тамошние порядки скопировали с Уэст-Пойнта, однако учащимся A&M не хватало ни аристократических традиций, ни понимания собственного предназначения. Бросив учёбу в середине третьего курса, я лишился положенного студенту права на отсрочку и был призван (помните, думаю?) на Корейскую войну. То есть рота «Джи» туда не попала, а я – ещё как. Повезло мне здорово: «Знак пехотинца» за участие в боевых действиях заслужил в последние месяцы, не получив ни царапины.

«Билль о Джи-Ай» позволил мне завершить машиностроительное образование и получить степень бакалавра наук в Хьюстонском университете. Затем к нам в город приехала Розмари Дич – её мать не теряла связи с моей, и спустя пять месяцев после того, как я нашёл место инженера-конструктора, мы поженились. Теперь у нас есть Рой Второй (в честь отца, хотя в действительности его зовут Эмерсоном Лероем Вулфом, а мать мою – Мэри Оливией Эйрс Вулф), Мадлен, Тереза, Мэтью и дом о трёх спальнях.

Каким образом я пришёл в литературу? Без шума. И довольно поздно.

Огни погасли, зрители заняли большую часть кресел. Протиснулся он вдоль прохода, рассыпая попкорн и спотыкаясь о ноги каких-то толстух, уселся в кресло и обнаружил, что на экране он сам.

Отчего НФ? О’кей, отвечу начистоту: научная фантастика – самый обширный рынок сбыта рассказов. На самом деле, рынков сбыта для короткой прозы, кроме НФ с детективами, в Америке сейчас нет вообще, причём рынок научной фантастики превосходит рынок детективов в несколько раз. Написав множество традиционных, масскультурных, если можно так выразиться, рассказов, я не продал (за деньги) ни одного. Написав множество детективных, продал два – по центу за слово. Позвольте, кстати, добавить: я лично в эти старые ржавые заборчики не верю: художественная литература есть художественная литература, и фундаментальной разницы между её мнимыми разновидностями не существует. Так ли уж невозможно написать масскультурный научно-фантастический вестерн об убийстве с ярко выраженной сексуальной подоплёкой? Проще простого, но если такой рассказ купят, то купят как научно-фантастический, поскольку любители фантастики – последний из читательских кругов, способный вынести психическое напряжение, сопутствующее короткой прозе.

Тут я приостановлюсь и постараюсь припомнить, какие книжки любил читать в детстве. Конечно же, сказки о стране Оз. Возможно, у вас в Британии их не читают, однако лучшие из них написаны всего в паре миль отсюда (то есть в Баррингтоне, штат Иллинойс). «Алису». Серию книжек о козле по имени Билли Бородач, вечно болтавшемся без дела. Спустя двенадцать лет, в школе, глава школьного департамента, старый швед, отставной офицер американской армии, заставший на службе обе мировые войны, спросил наш класс, кто читал книги о Билли Бородаче, а после – кто читал «Мисс Минерва и Уильям Грин Хилл», и я оказался единственным, хотя бы слышавшим о том и другом. Ещё самую раннюю из диснеевских книг, о жуке Баки, за то, что там было полным-полно чудесных машин, сооружённых жуками из всякого хлама – танков из таблетниц на роликовых коньках и тому подобного. Старый Дисней вообще изобиловал механизмами такого рода… помнится, последний бой они дали в «Белоснежке».

М. Э.: Посвящение из «Пятой головы Цербера» намекает на некий значительный долг перед Дэймоном Найтом, и, мало этого, вы – один из группы писателей, тесно связанных с Найтом, Милфордом и «Orbit». Как по-вашему, подействовала эта связь на ваше творческое развитие?

Дж. В.: В посвящении к «Пятой голове Цербера» я намекнул на значительный долг перед Дэймоном Найтом, потому что многим ему обязан. Правду сказать, выплатить этого долга я не смогу никогда. Он стал первым редактором, покупавшим мои работы регулярно, и первым, начавшим оплачивать их по приличным ставкам. Он дал мне бесценный совет и был моим верным другом, хотя ничем мне не был обязан.

Что касается Милфорда… прочтите «Карман, полный звёзд», если ещё не читали. До первой поездки в Милфорд я не знал никого из других писателей и никого из читателей. В Англии, как мне рассказывали, дела обстоят куда лучше, и потому вам попросту не представить себе атмосферу антиинтеллектуализма, царящую в нашей стране повсеместно, за исключением нескольких городов вроде Нью-Йорка и Сан-Франциско. Конечно, в первом из них я родился, однако, увезённый оттуда младенцем, всю жизнь прожил в Техасе и на Среднем Западе.

М. Э.: Но разве критика и советы на Милфордской литературной конференции лучше, чем в других местах?

Дж. В.: Да, хотя порой могут сослужить очень скверную службу. К примеру, в 1969-м почти все объявили «Чтоб порезвиться с пастушками» неудачей… повели себя, точно внезапно вгрызлись в ком сахарной ваты, тогда как ожидали ростбифа. Забыв, что на чёртовом колесе ростбиф не подают.

М. Э.: Ваш первый роман, «Операция “Арес”», увидел свет в 1970-м, хотя отличия от большинства других ваших произведений наводят на мысли, будто это – одно из ранних. Первые сто пятьдесят примерно страниц действие развивается спокойно, неторопливо, но после события ускоряются, текст становится едва ли не телеграфным. Не пришлось ли сокращать роман для издания?

Дж. В.: «Арес» был написан в 1967-м, и изначально объём рукописи превышал сто тысяч слов. Пришлось её сокращать примерно до восьмидесяти тысяч, причём первые главы резал я, а последние Дон Бенсон, в то время – один из редакторов «Berkley Books». Начиная её, я полагал, что о войне можно рассказать в одном-единственном романе разумной длины. Уверен в этом и по сию пору, но тут придётся постараться.

М. Э.: Удовлетворены ли вы опубликованным вариантом?

Дж. В.: Нет, но пересматривать его не стану, и на то есть две причины. Во-первых, затратив столько же сил и времени, я могу написать новую книгу, а во-вторых, на мой взгляд, подобные вещи – своего рода преступление.

М. Э.: Преступление против кого… или чего?

Дж. В.: Прежде всего против Истины: вы ведь (а если не вы, так кто-то другой; пусть уж будете вы, раз под руку подвернулись) наверняка скажете, что данная книга либо рассказ будут снабжены всевозможными оговорками: дескать, написаны автором в двадцать пять, но пересмотрены в сорок, однако на самом деле ничего подобного в них не окажется. Не станут издатели утруждаться такими вещами, даже ради целой книги, а уж ради рассказа – тем более. Далее, против Искусства. Предполагая, что со временем писательское мастерство прогрессирует (а если нет, какой смысл в пересмотре?), писатель, применяющий плоды многолетней практики к собственным юношеским идеям, сродни отцу с матерью, выполняющим домашнее задание вместо ребёнка.

М. Э.: Очарованный «Пятой головой Цербера», я постарался поставить себя на место автора, но так и не смог толком понять, как вам удалось написать книгу подобным образом. Как же это получилось?

Дж. В.: Как у меня получилась эта книга? Без каких-либо сложностей. «Пятую голову Цербера» (то есть первую из трёх повестей) я написал для Милфордской литературной конференции 1970-го, последней, проходившей в Милфорде. И по обычаю отправил им рукопись почтой за несколько недель до того, как отбыл на конференцию сам. Таким образом, у Дэймона с Кейт и у всех, кто прибудет раньше (а некоторые участники приезжали туда чуть ли не за неделю до начала), появлялась возможность спокойно, пока дела не заели, прочесть кое-что из рукописей, а Дэймон получал информацию, необходимую для составления планов на первые несколько дней. Спустя день-другой Дэймон написал, что хотел бы приобрести мою повесть для «Orbit», а я согласился и, выходит, продал её ещё до приезда в Милфорд.

Конференцию посетили Норберт Слепьян, в то время заведовавший отделом научной фантастики в «Scribner», с Вирджинией Кидд (впоследствии ставшей моим литературным агентом). Дэймон, науськав обоих на мою рукопись, сказал, что, по его мнению, «Scribner» охотно опубликует её отдельной книгой, только для этого повесть необходимо дополнить.

Продолжить историю Номера Пять с художественной точки зрения возможным не представлялось, однако, вообразив себе несуществующий мир, историй в него можно поместить сколько угодно. В главные герои прочили тётушку Жаннин с Дэвидом – до сих пор слегка сожалею, что не смог взять и Жаннин, и доктора Марша… ну а прочее вам известно.

М. Э.: То есть аннезийцы были включены в первую повесть безотносительно намерения продолжать её?

Дж. В.: Помещая аннезийцев в «Цербера», я не думал над развитием этой линии, но сознавал, что продолжить её возможно, как уже и пытался объяснить. Развитию поддаётся почти всё, что угодно, а где происходит развитие – в следующей истории, в той же самой истории, или не происходит вообще – по сути, разницы никакой. Стивенсон мог бы описать детство Долговязого Джона Сильвера в том же «Острове сокровищ» – легло бы в роман, как влитое. Я мог бы сесть за продолжение приключений Мэридол хоть нынче же вечером.

М. Э.: «Цербер» опубликован как «три повести». Однако все три истории крепко, пусть и ненавязчиво, связаны между собой, разъясняют одна другую и в итоге образуют единое целое. Мне эта книга кажется романом, по крайней мере, в той же степени, что и – возьмём пример из недавних – «Сами боги». Отчего вы не отнесли её к таковым?

Дж. В.: Вы будто бы спрашиваете, отчего я опубликовал три повести как три повести, хотя вполне мог бы назвать их романом, за что меня никто не потянул бы в суд и не засадил за решётку. А, собственно, чего ради? Разве с клеймом романа их приняли бы лучше?

Всё это наводит на мысли о проблеме тематических антологий – ну, знаете: «Лучшая НФ о пчёлах». Разумеется, в большинстве случаев то, что туда включено, действительно как-то связано с пчёлами. Но! В той же степени верно и то, что все эти произведения никак не связаны между собой: взаимосвязь их исключительно внешняя. По-моему, повести из моей книги в обратном положении: внутренние связи наличествуют, а внешние исключены вовсе: в первой истории повествование от первого лица, во второй – от третьего, в третьей – то одно, то другое; второстепенный персонаж первой повести – автор второй и главный герой третьей, и так далее и так далее. Теперь представьте, как читатели, готовые (что вполне очевидно) принимать «Лучшую НФ о пчёлах» за подлинное отражение заявленной темы, примут мою книгу, претендуй она на цельность романа!

Тут, впрочем, нужно добавить, что тематические антологии мне скорее нравятся, чем нет, поскольку вынуждают составителей отыскивать достойные, но редко переиздаваемые произведения.

М. Э.: Приняли бы её лучше в виде романа? Трудно сказать, но я думаю, вполне возможно. Совершенно верно, внутренние связи там есть, однако, объявив книгу сборником повестей, вы, безусловно, провоцируете читателя упустить их из виду, не так ли? Подумайте вот о чём: допустим, кто-то прочтёт первой третью часть, затем первую и только после вторую. Извлечёт ли он из книги столько же, сколько тот, кто прочёл все три повести по порядку?

Дж. В.: Похоже, я понимаю, в чём проблема этого спора «роман против повестей»: на ваш взгляд, совокупность коротких частей, каким-либо образом связанных между собой, непременно должна именоваться романом. Я с этим не согласен, но, если принять ваше определение, «Цербер», как вы и говорите, роман. Разумеется, согласно моему замыслу, повести следует читать в порядке публикации, однако некий глуповатый либо эксцентричный читатель вполне может счесть название «V.R.T.» наиболее привлекательным (в чём я с ним, пожалуй, соглашусь) и начать чтение с этой, с третьей повести.

М. Э.: Кто из писателей оказал на вас особое влияние? Кем вы восхищаетесь сильнее других?

Дж. В.: Однажды Дэймон Найт спросил, какие книги повлияли на меня сильнее всего, и я ответил: «Властелин колец» (как выяснилось впоследствии, вызывающий у него немалое отвращение), «Наполеон из Ноттинг-Хилла» (которого он любит) и Марксов «Справочник инженера-механика». До сих пор считаю тот ответ очень даже приличным, но теперь добавил бы к нему «Человека, который был Четвергом», «Слепящую тьму», «Процесс», «Замок», «В поисках утраченного времени», трилогию «Горменгаст» (изумительную, несмотря на все изъяны, а изъянов там – просто жуть) и «Взгляни на дом свой, ангел» – по-моему, действительно один из «величайших американских романов», о котором говорят до сих пор, хотя прочесть его из нынешнего поколения удосужились считаные единицы.

Произведения Брэдбери, Эллисона, Диша, Лафферти, Расс и некоторых других внушили мне нешуточное уважение, однако, по-моему, не повлияли на меня никак: да, вещи хорошие, замечательные, но… не моё. Не моё.

Прочёл я и большую часть произведений Мопассана, и, кажется, история под названием «Заведение Телье» произошла с ним самим. Ещё я прочёл немало из Дансени, Оливера Онионса и Мэкена. А также Лавкрафта и Гюнтера Грасса. Ещё, если не читали, могу порекомендовать «Путешествие к Арктуру» (хотя и откровенно презираю его философию), «Учение дона Хуана» с продолжениями, «Всемирную Бейсбольную Ассоциацию Inc., Собственник – Дж. Генри Во»…

М. Э.: А нельзя ли подробнее об изъянах в трилогии «Горменгаст»?

Дж. В.: Не хотелось бы мне об этом. Вынюхивание изъянов в шедеврах… есть в этом какая-то подлость, а если автора уже нет в живых – подлость вдвойне.

Уж лучше я вместо этого просто скажу об этих трёх книгах пару слов – хороших, плохих, но неизменно, в чём вы, полагаю, охотно со мной согласитесь, имея в виду, что это великое произведение в том же самом смысле, в каком велик, например, «Гамлет». Сколько бы мы, причём вполне справедливо, ни сетовали по поводу шуток могильщиков или абсурдности кровопролития в конце последнего акта, всё это – не более чем швыряние камнями в луну, о чём нам прекрасно известно.

Начну с оговорки: читал я эти книги три года назад. Уверен, на чём-либо из сказанного вы вполне сможете меня подловить. Однако я с чистой совестью могу утверждать, что основную обязанность критика выполнил и обсуждаемого автора прочёл: прекрасно помню, с каким нетерпением ждал ежедневного часа в обществе Мервина Пика.

Вы спрашивали, читал ли я реконструкцию «Одиночества Титуса», выполненную Лэнгдоном Джонсом, сказав, что, на ваш взгляд, она наиболее верно отражает замыслы автора.

Нет, не читал и, признаться, отношусь к подобным «реконструкциям» с нешуточным подозрением. Но, как бы там ни было, по-моему, слабейший из трёх томов – второй, «Горменгаст», а вовсе не «Одиночество Титуса», причём со значительным отрывом. Школа (пусть даже порой это очень и очень весело) – вообще худшая часть в любой из книг. Не успев насладиться сценой появления профессоров на балу у Ирмы Прюнскваллор – а вернее сказать, в самом её разгаре, – мы вдруг с ужасным разочарованием осознаём, что покинули замок и безнадёжно застряли посреди некоей английской деревушки девятнадцатого столетия, в точности такой, какую вполне мог бы посетить мистер Пиквик. Это, конечно, очень забавно, особенно когда один из учителей принимает лицо Ирмы, выглянувшей из-за угла, за призрачный образ Смерти, вот только с великолепно сотворённым миром Стирпайка, Фуксии и Баркентина не имеет ничего общего. Это даже не мир, где акробат Груболот расхаживает по комнате на руках, перебрасывая со ступни на ступню поросёнка в зелёной ночной рубашке. Это не Горменгаст вообще.

Ещё пара моментов из первых двух книг: в одном месте нам говорят, что за стенами замка гремучие змеи. Если вам не понять, отчего их там быть не может, я объяснить не смогу. Это гадюки. Колени Флэя (его бой со Свелтером – лучший фрагмент первой книги, кроме, пожалуй, трупа Свелтера, плавающего в скопившейся на крыше дождевой воде с мечом, торчащим из туловища наподобие мачты, а после унесённого водой с крыши за карниз, словно туша динозавра, угодившего в водопад) потрескивают, пощёлкивают при ходьбе, и это прекрасно. Отправляясь убивать Свелтера (по-моему, это именно так), он бинтует их полосами ткани, оторванными от одеяла, дабы заглушить звук, и это тоже просто-таки здорово. Но позже, когда автору уже не подходят потрескивающие колени Флэя, нам сообщают, что они перестали потрескивать, и это просто ужасно… как же мне, прочитав об этом, захотелось взять Пика за глотку да встряхнуть изо всех сил! А девчонка-дикарка, так много обещавшая, но обернувшаяся ничем?..

Вот смерть близнецов чудесна. Можно сказать, неподражаема. Как и самый конец «Одиночества Титуса», когда Титус, слыша сигнальную пушку, отворачивается прочь. Мордлюк из последней книги – замечательный персонаж, как и Рактелок, безусловно, авторская карикатура на самого себя. Однако смерти Стирпайка не искупит, не утешит нашего горя ничто… кроме того, что мы, как и Титус, знаем: Горменгаст цел. По-моему, все вокруг более-менее придерживаются обычая, завершая статью о великой книге, цитировать первый её абзац – если не целиком, то хотя бы несколько фраз. Я этого делать не собираюсь, поскольку они ничем не примечательны, а лучше процитирую фразу из «Одиночества Титуса», после первого же прочтения выписанную мной на форзац: «За спиной Титуса, где бы он ни проходил и ни спал, вставали легионы Горменгаста… один сумрачный ярус за другим, с сычами, перекликавшимися в дожде, с перезвоном красных от ржавчины колоколов».

Наткнулся на неё пару минут назад, пока листал книги, готовясь сесть за это письмо, и демон, неизменно дежурящий за спинкой моего кресла, по сию пору (как и в тот миг, когда она впервые попалась мне на глаза) истошно визжит:

– Почему не ты?! Почему не ты?!

М. Э.: Большая часть ваших рассказов и повестей опубликована в различных оригинальных антологиях – «Orbit», «Universe» и так далее, ныне, похоже, множащихся вне всяких разумных пределов: к примеру, недавно мне довелось прочесть об одном редакторе-составителе, подписавшем с девятнадцатью разными издательствами договоры общим счётом на сорок две антологии! Как вы думаете, не приведёт ли подобное, причём в самом скором времени, к обрушению рынка? И если да, какие это, на ваш взгляд, повлечёт за собою последствия?

Дж. В.: Да, я тоже читал, что один редактор (а именно Роджер Элвуд) подписал договоры на сорок две антологии. В подобное с трудом верится, однако Роджер (я слышал) скупает материалы грудами, и, разумеется, приобрёл немало из моего, как то: «Статью об охоте», «Страну красоты» и «Отправляясь на пляж». За всё это уже заплачено, хотя пока что не опубликовано ничего. Удачи ему, а главное, преуспеяния.

Поднятый вами вопрос насчёт обрушения рынка весьма интересен и, на мой взгляд, тесно связан с заменой научно-фантастических журналов научно-фантастическими книгами в мягких обложках, что, в свою очередь, столь же тесно связано с непониманием сферы научной фантастики, весьма распространённым среди высшего руководства издательств. Дабы предельно упростить объяснение, скажу так: увеличение числа оригинальных антологий приведёт к обрушению рынка, когда (и если) издатели решат, будто широкая публика настолько охоча до книг подобного рода, что их составление можно поручить младшим редакторам из отделов массовой литературы. Когда это произойдёт (а я всем сердцем надеюсь, что никогда), мы увидим целые книги, заполненные действительно скверным материалом… а ведь общая масса читающей НФ публики (многократно, как вы, уверен, понимаете сами, превосходящая числом фэндом) попросту слишком слабо разбирается в вопросе и не поймёт, что сборник, составленный Гарри Гаррисоном, скорее всего, содержит немало достойных произведений, тогда как сборник, составленный каким-нибудь Норманом Нудджем, весьма вероятно, не стоит уплаченных за него денег, особенно если страница с содержанием заполнена исключительно именами неизвестных авторов. Доводов в пользу этого множество, и все они действуют заодно: во-первых, наш Норман навряд ли разбирается в НФ либо питает к ней особую любовь; во-вторых, выделенный ему бюджет окажется крайне невеликим… а с другой стороны, он наверняка свято верит, будто твёрдо знает, чего хочет публика: в конце концов, целых две серии «Звёздного пути» видел, и фантастические киношки в ночных телепрограммах тоже, не говоря уж об обложках дублей «Ace»! Словом, хороших вещей ему пришлют – всего ничего, и то большую часть он отвергнет.

Со временем его сборник («Сказки из Пустоты») выйдет в свет. Сколько скверных книжонок его читатель, не принадлежащий к сообществу фэнов, купит (по $1.25, надо заметить, каждую), прежде чем перестанет покупать что-либо вообще? Подозреваю, максимум две или три.

Кроме того, я подозреваю, что не отвечаю на вопрос, который вам хочется задать, а именно, на мой взгляд: «Неизбежно ли обрушение рынка при нынешнем положении дел?» Нет.

Ну а отвечая на вопрос, которого вы не задавали: сейчас я куда оптимистичнее настроен по поводу будущего печатной книги как посредника между автором и читателем, чем пять или десять лет тому назад. Кинематограф – в моём детстве страшнейший враг печатного слова, попкорновое чудовище, казавшееся настолько неуязвимым, пока у нас не было телевидения, кондиционеры имелись только в кино, взрослый билет стоил от тридцати пяти до сорока центов, а детский от десяти до пятнадцати – сегодня, можно сказать, полумёртв. Телевидение год от года заметно слабеет и с каждым годом уделяет всё больше времени материалам совершенно не литературного свойства (то есть спорту). Утрата рекламы сигарет оказалась для телевидения ужасным ударом, причём наверняка не последним – думаю, вскоре в эфире не останется рекламы табака вообще (сейчас по ТВ рекламируют сигареты в обёртке из табачного листа вместо бумаги, так как с точки зрения закона это не сигареты, а сигары), а затем та же участь постигнет рекламу вина и пива. Недавно я побывал на симпозиуме, устроенном при поддержке «American Business Press», где обсуждались возможные последствия появления ТВ-кассет. Издатели, не успевшие познакомиться с ними, в большинстве своём отзывались о них восторженно; те же, кто познакомился, – скорее, в мрачных тонах.

М. Э.: Как часто вы общаетесь с поклонниками научной фантастики, фэндомом, издателями фэнзинов? Бывали ли на каких-либо конвентах? Помнится, Д. Г. Комптон обрадовался, узнав о существовании таковых, доказывавшем, что на свете есть люди, действительно читающие его книги, но также высказывал некоторые опасения, поскольку подобная деятельность способствует продолжению существования НФ как жанра, тогда как жанровые перегородки нужно сносить, а не возводить новые. Вы с этим согласны?

Дж. В.: Я был на Сент-Луисконе, на двух Марконах, на прошлогоднем Пеконе и на Мидуэстконе в этом году, а через несколько дней надеюсь попасть на ШамБанаКон. Такое чувство, будто я что-то пропустил, но больше сейчас ничего в голову не приходит. Надеюсь ещё съездить на Торкон, в Цинциннати меня приняли в местный фэн-клуб, называвшийся, кажется, «Cincinnati Fantasy Group». Получаю «Locus», «Yandro», «SOTWJ», «Geg», «SF Commentary», «Richard E. Geis», «Mota», «BC», «Starling» и множество прочих великолепных журналов, только названий сейчас, увы, не припомню.

Разумеется, согласиться с приведённой вами цитатой из Комптона я не могу. Вытащить НФ из гетто – дело хорошее, но зачем же при этом лишать её индивидуальности? Космические путешествия и инопланетные разумы также способствуют продолжению существования НФ как жанра, а для «слома перегородок» нужно всего-то навсего как можно больше хороших, очень хороших книг.

М. Э.: Опишите, пожалуйста, ваш творческий метод. Как вы пишете?

Дж. В.: Стало быть, вас интересует (точнее, «по-моему, вас интересует») мой режим дня. Подозреваю, всё это покажется таким скучным, что описание придётся вырезать от начала до конца. В рабочие дни я поднимаюсь где-нибудь между шестью тридцатью и семью утра, бреюсь, если успею занять ванную комнату, опередив детей, спускаюсь в подвал и пишу, пока Розмари не позовёт наверх, к завтраку, а после, если останется время, опять ухожу в подвал до восьми. Кроме писания, мне ещё нужно перечитать копии писем, написанных накануне, и решить, отправлять их адресатам как есть или пересмотреть что-либо.

В восемь я поднимаюсь наверх, одеваюсь, еду на почту, отправляю письма и забираю всё, что прислано мне. В восемь тридцать я у себя за столом, на работе. В пять снова дома (разумеется, всё это предполагает, что я не в разъездах), спускаюсь вниз и стараюсь разобраться с почтой до ужина, а ужинаем мы между пятью тридцатью и шестью. После ужина, если требуется, еду за покупками, или опять пишу письма, или чиню что-нибудь в доме, по мелочи. С семи до восьми раза три в неделю смотрю телевизор, а после восьми (либо после семи, если день нынче не телевизионный) сажусь писать до девяти. С девяти до десяти читаю. В десять (если только не читаю чего-либо действительно очень хорошего) смотрю теленовости и первые полчаса-час «Tonight Show», а после ложусь спать. В субботу и воскресенье пишу примерно часа по четыре.

На страницу готового текста у меня уходит около часа: полчаса на черновик и ещё полчаса на две-три редакции. Пишу я, как уже говорил, в подвале, однако стараюсь не орать на детей, когда они спускаются вниз, захотев поговорить со мной. По крайней мере, в первый раз за день. Опыт показывает, что, садясь за рассказ, мне лучше всего с самого начала знать, чем он кончится. Порой я, когда доходит до дела, концовку меняю, но, если начать без неё, работа движется из рук вон плохо. Для начала непременно нужны персонажи и финал.

Нет, собственных мнений я в уста персонажей не вкладываю, поскольку одно из них таково: каждый персонаж всё время должен быть верен самому (или самой) себе, а если нет, несоответствие зудит, будто нарыв, пока не поправишь. Разумеется, я время от времени могу соглашаться с чем-либо, сказанным персонажем, однако это чистой воды случайность, и я о подобных вещах чаще всего попросту не задумываюсь.

Многое ли из написанного я продаю? Трудно сказать: я ведь предлагаю издателям произведения подолгу – один рассказ (о названии даже не спрашивайте, не отвечу) продал только с тридцать восьмой попытки. Три из написанных мною романов больше не предлагаю никому, а значит, немалая часть моих трудов остаётся неопубликованной. Один из них откровенно плох, другой – очень даже ничего, а третий, по-моему, вполне хорош, однако значительно устарел в смысле содержания. Из последних произведений продаётся, наверное, процентов восемьдесят. Да, заниматься только литературным трудом мне хотелось бы очень. Увижу, что могу жить и содержать семью исключительно на гонорары, уйду на вольные хлеба сразу же.

Вы меня полагаете суетливым, а Дэймон Найт с Вирджинией Кидд говорят, будто я медлителен, и это наводит на мысль, возможно, способную заинтересовать тех из читателей «Vector», кому моё интервью до сих пор не наскучило. В 1969-м я принял участие в групповой психотерапевтической программе, и под конец, в качестве последнего упражнения, каждому из участников велели составить сжатое описание всех остальных. Полученные мной я сохранил на память (есть у меня стопка папок, называемая дневником – письма, заметки и так далее, вплоть до марта 1960-го, занимающая целиком две полки внушительного книжного стеллажа) и не заглядывал в них с тех пор, как получил, а тут подумал: если скопировать их для вас, может выйти весьма интересно. Насколько я знаю, этаких салонных анализов личности писателя никто ещё не публиковал, но тут стоит добавить: никто из участников не знал, что я пишу. Описания (к несчастью) без подписей, но изменения почерка я как-нибудь отмечу. Конечно, вам придётся целиком положиться на мою честность, но я обещаю не утаивать ничего.

Ключ к психологии Джина – остроумие. Юмор глубокий, умный, язвительный, полный двусмысленностей, в любой момент приобретающий остроту бритвы.

(1) Он эгоцентричен до такой степени, что отвергает чужие идеи и совершенно закрыт для обсуждения противоположных мнений.

Получив руководящий пост, занимает позицию: «строимся в ряд, и сомневаться во мне – не сметь». (Это зачёркнуто, однако вполне разборчиво: продольная черта прочесть написанное не мешает.)

Руководитель он жёсткий, руководя дискуссией, склонен к авторитарности. Конфликты старается гасить как можно резче.

(3) Джин вкладывается в работу ровно настолько, сколько требуется, чтоб её выполнить. Наступает на больные мозоли, одиночка – (здесь неразборчиво) – маска «хорошего парня».

Рэй: Нетерпелив, замкнут, склонен поучать, неуступчив, хладнокровен, не ищет…

Перед лицом конфликта один раз излагает свою позицию, а после самоустраняется, как правило, в духе: «Вот так, ребята, оно есть, а если кто этого до сих пор не понимает, я больше ничем помочь не могу». Если понимания не достигнуто, готов пойти на компромисс. Основной его вклад в работу группы – неоценимые, весьма содержательные мысли наподобие аналогий (так!), иллюстрирующих примеров и психоанализа. Альтернативных мнений он не ищет и выслушивает их, так сказать, без фильтров в ушах. (По-моему, писавший имел в виду не «и», а «или», но написал «и», а может, позабыл после «и» вставить «не»).

На протяжении всех собраний берёт на себя неформальное руководство и в качестве руководителя контролирует дискуссию превосходно. На шутки он щедр, бьёт прямо в точку и таким образом убеждает в своей правоте. Самоустраняясь от совещания, проявляет недовольство, дуется.

Д. К. (нет, не Дэймон Найт): Склонен к доминированию, реакция на конфликты – оборона, сопротивление, контраргументы. Чтоб объяснить свою мысль, не преминет наступить на мозоль. Шутки его остры и направлены на убеждение оппонентов в собственной правоте. Весьма целеустремлён, однако обладает сильным желанием нравиться, и этот конфликт основных личностных черт заставляет его самоустраняться от работы, если он полагает, что она не идёт к завершению. Хороший руководитель, поскольку его интеллект внушает уважение. Меняет позицию, не самоустраняясь от групповой работы, только в свете крайне убедительных аргументов, опровергающих его мнение. Стремится решать командные задачи традиционными методами наподобие расписания работы и т. д., и поэтому вынужден идти на компромиссы, к которым обычно не склонен.

В. (?): Корень его умения разрешать конфликтные ситуации – в глубоком анализе и критическом складе ума.

Его юмор чистосердечен, остр в том самом стиле, который замечательно подходит для данного случая. Великолепная трудоспособность сочетается с глубокой приверженностью делу, причём последняя и есть причина узколобости, зашоренности при оценке точек зрения, расходящихся с собственной. Стараясь достичь качественного результата в назначенный срок, не щадит ни себя, ни других.

О.: «Мудрец». Очень склонен к соперничеству, стремится к конфликтам, поскольку знает, что способен повлиять на мнение других. Юмор колкий, направлен на одержание верха. Напористый руководитель, превосходный оратор, однако предпочитает прятаться под маской «хорошего парня». Его вклады в достижения группы, пусть их и немало, зависят от того, насколько они согласуются с его собственными воззрениями.

Уэйн: Конфликты встречает лицом к лицу, но обычно разрешает их, вещая с позиции превосходства. Глубочайше привержен целям, которые полагает стоящими, но полностью самоустраняется от работы, когда положение ухудшается. (Следующая фраза зачёркнута, однако разборчива.) Человек он крайне безапелляционный, отчего по многим вопросам занимает и твёрдо отстаивает позицию, почти не оставляющую пространства для компромиссов. Ситуации рассматривает во всех подробностях, порождая весьма глубокие, стоящие идеи наподобие использования в решении задач метода «Общей картины». Способности к руководству великолепны, но по характеру он, скорее, одиночка, чем член команды. Шутит к месту, подчёркивая собственные мысли, причём демонстрирует глубокое понимание человеческого поведения.

М. Э.: И, наконец, не могли бы вы рассказать нам что-либо о своих творческих планах на будущее или о текущей работе?

Дж. В.: О рассказах, проданных Роджеру Элвуду, упоминать не стану: о них я уже говорил. Том Диш приобрёл у меня повестушку на десять тысяч слов, «Час доверия». К несчастью, издание его книги, «Восхода кровавой луны», отложено [По-моему, сейчас она уже издана. – М. Дж. Э.], и я давненько не имел от него вестей.

«Смерть доктора Острова» купил Терри Карр: насколько я понимаю, она откроет третий выпуск антологии «Universe». Сама повесть – «Остров доктора Смерти и другие рассказы» наоборот… можно сказать, наизнанку. Уверен, вы понимаете: ваше отражение в зеркале ни в одной мелочи не похоже на вас, и, мало этого, во всём мире, весьма вероятно, нет никого, походящего на вас ещё меньше. Это вы сами, только наоборот. Кейт Вильгельм говорит, что у каждой истории имеется определённый размер и форма (а могла бы добавить и про цвет, либо цвета), а я в данном случае попробовал создать зеркальную историю с новой сущностью. Слов в ней – около девятнадцати тысяч.

В двенадцатой «Orbit» напечатают «Курс прежний – запад», рассказ о двух авиаторах, бившихся с турками во времена Первой мировой и угодивших в будущее.

В «Как я проиграл Вторую мировую войну и помог отразить немецкое вторжение» рассказывается о неудачных потугах Адольфа Гитлера вывести на британский рынок «Фольксваген». Шесть тысяч слов, не сегодня завтра появится в «Analog».

В «Духах тигров» повествуется о затруднениях инопланетян, чьи размышления по поводу взаимозависимости вымершего животного под названием «человек» и других обитателей планеты вовлекают одного из них в небольшое приключение. Крайне поверхностная трактовка весьма интересующей меня темы, а именно – тотемизма. Включено в планы небольшого журнала под названием «Edge Supplement».

Надеюсь также в этом году опубликовать так называемый «молодёжный» (терпеть не могу этого выражения) роман «Дьявол в лесу».

Ещё у меня есть два романа, завершённых от силы наполовину и пребывающих в сём состоянии уже который год – «Фрида из пламени» и «В грейхеймской тюрьме». Когда-нибудь… когда-нибудь.

Кроме того, есть у меня сто пятьдесят страниц «Покоя», крупной вещи, над которой я пытаюсь работать. О чём она, сам до сих пор не знаю.

Перед тем, как взяться за ответы, закончил вторую редакцию «Форлесен», весьма автобиографической повести, а как только закончу с ответами, начну «Июньскую тьму», первый из четырёх рассказов, написанных по просьбе Роджера Элвуда для «Континуума». Вот, собственно, и всё.

Интервью с Джином Вулфом. Джоан Гордон

За восемь лет, отделяющих интервью с Эдвардсом от публикации переписки с Джоан Гордон в «Science Fiction Review» (лето 1981 г.), Вулф сделался весьма уважаемым писателем-фантастом. На всем протяжении 1970-х его рассказы и повести неизменно номинировались на премии «Хьюго» и «Небьюла», а в 1973-м «Небьюлы», как лучшая повесть, была удостоена «Смерть доктора Острова». Интервью Гордон следует за публикацией первого сборника Вулфа, «“Остров доктора Смерти и другие рассказы” и другие рассказы» (1981 г.) и романа «Тень палача» (1980 г.), четвёртого после «Операции “Арес”» (1968 г.), «Покоя» (1975 г.; в 1977-м удостоенного премии Чикагского литературного фонда) и «Дьявола в лесу» (1976 г.). Немаловажно, что именно «Тень палача» привлекла к Вулфу внимание широкой читательской аудитории. Представленный читателю как фэнтези и в США, и в Соединённом Королевстве, первый том «Книги Нового Солнца» разделил растущий коммерческий успех и популярность произведений этого жанра – в частности, книг Стивена Дональдсона и Терри Брукса. Однако роман Вулфа гораздо амбициознее и литературнее любого другого из произведений того же времени, что признано в рамках жанра и засвидетельствовано присуждением ему Мемориальной Премии Говарда и Всемирной премии фэнтези (1981 г.), а также премии Британской Ассоциации Научной Фантастики (1982 г.). В нижеследующем интервью Джоан Гордон пытается обрисовать импульсы и качества, придающие произведениям Вулфа особое своеобразие.

Особый, уникальный характер творчества Джина Вулфа великолепно демонстрирует одна из его повестей, «Семь американских ночей», опубликованная в сборнике «“Остров доктора Смерти и другие рассказы” и другие рассказы». Повесть эта – смесь восточных арабесок с низменным реализмом, грёз с явью, размышлений с развитием персонажа, двусмысленности с однозначностью. Подобное не под силу более никому. Если я скажу, что сюжет строится на путешествии персонажа в Америку будущего, во времена её упадка, вы можете вспомнить всю прочитанную постакпокалиптическую фантастику, но ничего подобного в ней не найдёте. Здесь Америка – вовсе не выжженная пустыня, населённая одиночками, суровыми индивидуалистами, осваивающими новую землю. Здесь она – ветшающий, полный порабощённых душ город, осаждаемый призраками собственной былой мощи. Метафорический и настоящий, миры «Семи американских ночей» в равной степени живы и для нас, и для её главного героя.

Вот мне и захотелось выяснить, в чём секрет – каким образом Джину Вулфу удаётся писать все эти истории, сияющие, не тускнея, ещё долгое время после прочтения? Да, на этот вопрос он так и не ответил, однако в нашем весьма продолжительном эпистолярном интервью дал ответы на многие другие. Начатое по почте, в 1979-м, наше с Джином интервью-переписка завершилось лишь в 1981-м. Темами послужили Джин Вулф, его литературное творчество, литература вообще и жизнь вообще. Так следующее далее и организовано.

Дж. Г.: Расскажите о своём детстве.

Дж. В.: Вполне обычное, нормальное детство для тех краёв и времён. Рос я в Хьюстоне, тогда ещё – городе южном. Мать моя, благослови её Боже, была из тех самых «красавиц с юга», женщиной энергичной, очень мягкой снаружи, но необычайно твёрдой внутри. Знаком вам этот тип? Не без таланта к живописи (раньше она рисовала кистью в японском стиле, и я жалею, что не сохранил хоть нескольких её работ), в бридж играла на уровне мастеров… Кем она меня хотела бы видеть, я так и не узнал, однако уверен: совсем не тем, кем я ни становился впоследствии. Словом, большая часть моего детства прошла точно по Теннесси Уильямсу, если вы понимаете, о чём речь.

Дж. Г.: Служили ли вы в армии?

Дж. В.: Провёл в боях около четырёх месяцев, во время Корейской войны, получил «Боевой знак пехотинца». Представляете: окопная война, совсем как в Первую мировую! Снарядами нас заваливали что ни день, а вот с воздуха ни разу не бомбили и не штурмовали. Пожалуй, главное, чему меня научила армейская служба, – там я раз и навсегда усвоил, что жёстко регламентированные системы и действуют, и не действуют, как задумано их создателями. Всё это – нечто сродни двоемыслию, нечто сродни гипнозу. Жёсткая регламентация даёт великолепные результаты, если к оным стремятся все вовлечённые, то есть лучше всего работает там, где менее всего нужна – к примеру, в десантных частях или в войсках специального назначения. Бои наглядно показали мне, что люди, ведущие себя отважно, когда особой опасности нет, чаще всего теряют всю храбрость, как только запахнет жареным. До армии я этого не знал.

Дж. Г.: Каковы ваши убеждения, религиозные и политические?

Дж. В.: В смысле религиозном я – католик, причём не на словах, а воцерковлённый, верящий в хлеб и вино как плоть и кровь Христовы, однако это говорит о моих религиозных убеждениях куда меньше, чем вы считаете… верую в Бога, в божественность Христа, в бессмертие личности. Нет, этим я вовсе не хочу сказать, будто полагаю, что не умру, или что мои (для примера) родители не мертвы: недаром же главный герой «Книги Нового Солнца» носит при себе меч с надписью «Terminus Est» («Се Есть Черта Разделяющая»). Собственные религиозные воззрения я, подобно любому думающему человеку, вырабатываю, развиваю по сию пору.

Политически же я вольнодумец. Человек независимых взглядов. По одним вопросам согласен с крайними левыми, по другим – с крайними правыми, по третьим – с центристами. Не доверяю концентрации власти – хоть политической, хоть экономической. Ещё я убеждённый сторонник защитников окружающей среды. По-моему, мы – создания высшие в куда большей степени, чем полагаем, а животные куда ближе к нам, чем мы думаем. (Пожалуй, нас тут следовало бы назвать высшими животными).

Дж. Г.: Вы были единственным ребёнком в семье?

Дж. В.: Да, единственным. Что и чудесно, и в то же время ужасно – ужасно, поскольку в итоге оказываешься последним из рода, единственным, помнящим обычаи и вероучение ушедшей в небытие, затонувшей родины. Помню, как мы всей семьёй собирались в гостиной – мать, отец, я и мой пёс, Бутс. Того дивана, и кресел, и огромного библиотечного стола, и радио, и торшеров давным-давно нет, дом продан – от прошлого остался только я. Потребуется – даже не смогу доказать, что всё это не пригрезилось мне во сне.

Дж. Г.: По-моему, насчёт единственного ребёнка вернее не скажешь. Хранимые в руках всего трёх человек, ритуалы Дома подвержены частым изменениям, и я противлюсь этому, как могу, подменяя собственные ритуалы выдуманными, закреплёнными в памяти старыми.

Дж. В.: Рано или поздно вы спросите, как я начал писать, и посему скажу об этом прямо сейчас: писать я начал, когда мы с невестой жили в двухкомнатной меблированной квартире, надеясь сколотить денег на первоначальный взнос за кое-какую мебель, чтоб, наконец, съехать оттуда. Прошло два с лишним десятка лет, а с деньгами у нас до сих пор туговато.

Дж. Г.: Есть ли у вас некий определённый режим, распорядок литературной работы?

Дж. В.: Нет, распорядка литературной работы у меня нет – не могу я себе такого позволить. Пишу, когда есть силы, время и возможность. Напишу рассказ от начала до конца и опять начинаю с начала, а закончу – опять всё с начала… всё, что ни напишу, редактирую минимум трижды. Чаще всего требуется четыре редакции с лишним. Пересматриваю текст, пока не начну сомневаться, вправду ли изменения идут ему на пользу… и вот тут останавливаюсь, отсылаю написанное издателям. За следующую редакцию стараюсь не браться по меньшей мере неделю, и пользуюсь этой неделей, чтоб поработать над чем-то другим.

Каждый из черновиков, включая первый, печатаю на машинке, а затем расставляю пометки карандашом либо ручкой, что подвернётся под руку. Пытался работать под музыку с магнитофонной плёнки (классическую, другой не люблю) – совершенно никакой разницы: если работаю как следует, музыки просто не слышу. Вот кофе – да, помогает. И чай со льдом, и горячий чай, и снятое молоко. Правда, с кофе надо бы поумереннее, и с аспирином тоже. Закончив работать, иду перед сном прогуляться мили так на три, если позволяет погода, обычно где-то между девятью и одиннадцатью.

Дж. Г.: Джин, а что в писательской жизни досадней всего?

Дж. В.: Не хотел я об этом, но раз уж вы настаиваете… Сильнее всего досаждают мне люди, спрашивающие, под каким именем я пишу, как будто слышали обо всех писателях в мире, кроме меня. Недолгие расспросы обычно показывают, что эти люди в жизни не слышали ни о Соле Беллоу, ни об Эрике Йонг, ни о Нормане Мейлере.

Ещё – те, кто считает, будто у любого писателя имеются тысячи тысяч экземпляров всего, что он ни написал, присылаемые издателями задаром. (Как-то раз я попросил «Doubleday» прислать мне два экземпляра антологии вместо одного, поскольку в книгу вошло два моих рассказа. Не тут-то было, и, мало этого, просьбу мою они сочли смехотворной). И те, кто всерьёз спрашивает, сколько я плачу издателям за «печать» моих книг и рассказов. И те, кто полагает, что я, раз уж пишу научную фантастику, должен любить все низкопробные фантастические фильмы о монстрах, снятые от начала времён по сей день. Плюс «Космос 1999», «Затерянных в космосе», «Звёздный путь» (правду сказать, не всегда такой уж ужасный) и детские мультики по субботам с утра (хотя «Приключения Рокки и Буллвинкля», признаться, моя слабость). Это ещё не все, но хватит пока о досадном.

Дж. Г.: Какими писателями вы восхищаетесь? У кого чему-либо научились? С кем у вас, на ваш взгляд, есть что-то общее?

Дж. В.: Перечень авторов, которыми я восхищаюсь, у которых чему-либо научился, и с кем у меня, по-моему, есть нечто общее, окажется бесконечным. Дэймон Найт, Кейт Вильгельм, Джоанна Расс, Урсула Ле Гуин, Р. А. Лафферти, Сол Беллоу с Джоном Апдайком и ещё многие из ныне живущих. А также По, Пруст, Диккенс, Честертон, Флобер, Оруэлл, Тёрбер, Марк Твен, Мелвилл, Ирвинг, Ван Гулик, Кафка, Борхес, Достоевский, Булгаков…

Дж. Г.: Какие новые горизонты открывают ваши произведения? В чём вы стали первым?

Дж. В.: Даже не знаю, что на это ответить. Сказать: стараюсь, дескать, исследовать такие-то и такие-то новые горизонты, и не показаться при этом полным ослом, по-моему, невозможно. Допустим, я стараюсь высказать собственные взгляды на мироустройство по мере того, как развиваю их, но то же самое могут сказать о себе все серьёзные писатели – именно это и превращает их в серьёзных писателей. Стараюсь привнести хороший (по моим собственным меркам) литературный стиль и цельных персонажей в жанр, отнюдь не перегруженный ни тем, ни другим, но это вряд ли достойно именоваться «новыми горизонтами».

Дж. Г.: Вы присылали мне собственную библиографию, отметив в списке рассказы, ставшие «ключевыми». Что может означать «ключевой» в отношении рассказа?

Дж. В.: Ключевыми для себя я считаю произведения, в которых, по собственным ощущениям, впервые сделал что-либо действительно хорошо – справился со сказочным материалом в «Тхаге», высказал определённые религиозные воззрения в «Уэствинде», сыграл на использовании первого и третьего лица в «Острове доктора Смерти и других историях», плавно перешёл от реализма к фэнтези в «Чудесах электрослепоты», не говоря уж о примитивнейших изобретениях, изобретениях без изобретателей, которых ныне никто не замечает, в «Песни преследования»! И если «Песнь преследования» рассказывает о неизобретённых изобретениях каменного века, то «Солома» (разумеется, лишь отчасти) – рассказ о неизобретённых изобретениях Средневековья.

Кстати заметить, «Песнь преследования» – история о волке как тотеме. Вначале главному герою помогает хоть как-то сориентироваться племя волков, а затем он живёт в мире, где роли лося, льва, оленя, норки и так далее приняли на себя некие существа, наполовину подобные людям. Ещё, конечно же, можно вспомнить, что волк – символ зимы, а птицы символизируют собою весну.

Дж. Г.: Используете ли вы в произведениях собственную жизнь?

Дж. В.: Вир (рассказчик в «Покое») – человек, во многом похожий на меня самого. Нет, я вовсе не хочу сказать, что со мною случилось всё то же самое, однако душой мы схожи. Такки (герой «Острова доктора Смерти и других рассказов») – такой же ребёнок, каким был я, одинокий, наивный, замкнутый, а Николас (мальчик из «Смерти доктора Острова») – мальчишка, каким я мог бы и в некоторых отношениях очень хотел бы стать.

Дж. Г.: Мне кажется особенно восхитительным замысел «Женщины, которая любила кентавра Фола», идея технологии, возвращающей к жизни (и разрушающей) мифы.

Дж. В.: Идея технологии, «возвращающей к жизни» мифическую фауну, не просто восхитительна. Она реальна. Способность создавать кентавров и им подобных получит широкое распространение ещё при нашей с вами жизни. Когда я говорю об этом кому-либо, мне отвечают: о, нет, ну парочка самых влиятельных из учёных – ещё туда-сюда, но чтоб каждый… А вы поучиться сплайсингу генов со студентами третьего курса не желаете? Нет, я вовсе вас не разыгрываю. Колумбийский предлагает уже на будущий год.

Дж. Г.: Но захотят ли люди возвращать к жизни мифическую фауну? Не станут ли творить всякий китч на потребу толпе? Неужели вам не случалось, заглянув в лавку с любительскими поделками, видеть, как там плодят «искусство» в виде фигурок из перьев и ёршиков для трубок?

Дж. В.: Разумеется, некоторые начнут создавать монстров собственного изобретения. Но ведь создать нечто в рамках «классических» куда как сложнее и интереснее! Следует полагать, мы увидим не только драконов, но и динозавров, и вообще… Удивительно, как нелегко выдумать нечто в самом деле оригинальное! Вот я поразмыслил минутку, попробовал, и сразу, навскидку, придумал кентигра, да ещё женщину с кошачьей головой… но женщина с кошачьей головой – это древнеегипетская Баст, а мой кентигр очень похож на сфинкса!

Дж. Г.: Следующий вопрос хотелось бы задать в манере моих студентов, спрашивающих, скажем, о Борхесе. Зачем вы пишете так, что семь потов сойдёт, пока разберёшься, что к чему? Для чего все эти двусмысленности, неожиданные развязки либо отсутствие таковых («Приёмный отец» – ярчайший тому пример: история явно заканчивается подразумеваемым многоточием), эпизоды, где происходит не-пойми-что?

Дж. В.: Зачем я пишу так, что в произведениях нелегко разобраться? Не знаю… лично мне так не кажется. Конечно, я стараюсь писать как можно прозрачнее, не превращая истории в совсем иную историю, но… вы всерьёз утверждаете, что рассказы Борхеса трудны для понимания? Некоторые из них весьма заурядны (как та же «История Росендо Хуареса»), некоторые – блестящие подражания (например, «Сообщение Броуди»), некоторые – оригинальные шедевры (например, «Тлён, Укбар, Орбис Терциус»), однако все они прозрачны, точно стекло.

Вот вы спрашиваете, для чего все эти двусмысленности, неожиданные развязки либо отсутствие таковых, и приводите в пример «Приёмного отца». Без двусмысленностей не обойтись ни одной истории, стремящейся симулировать жизнь, поскольку жизнь ими полным-полна. Сегодня мы с женой ездили в музыкальный магазин, и я слышал, как она рассказывала продавцу, что, кажется, видела в другом магазине некоего выдающегося музыканта (я в музыке мало что смыслю и имени не запомнил), игравшего на пианино. Продавец ответил, что по соседству живёт музыкант, очень похожий с виду на того, о ком ей подумалось, и предположил, что на самом деле она видела нашего, местного, музыканта. Жена моя близорука, но очки носит редко, отчего и склонна обознаваться не реже любого другого – всего пару минут назад, в книжном, приняла за одного из знакомых человека совсем незнакомого. Я же не слишком прислушивался к словам продавца, хотя разговаривали они в какой-то паре футов от меня, да и, признаться, глуховат я слегка. Кого она видела? Музыканта, о котором упомянула, или же местного музыканта, упомянутого продавцом? А может, вовсе кого-то третьего, хорошего музыканта-любителя? А может быть, я превратно понял их разговор, поскольку не слышал его целиком? А не выдумываю ли я всё это, громоздя фантазии на фантазии, только затем, чтоб объяснить свою мысль? Несомненно одно: правды вам не узнать никогда.

Так или иначе, что вам неясно в концовке «Приёмного отца»? У Митча появился отец, в котором он явно нуждается, у Паркера – причина жить дальше. Ясное дело, истории того и другого на сём не заканчиваются, однако история, которую рассказываю я, история о том, как они отыскали друг друга, завершена, отчего я и прекратил барабанить по клавишам.

Дж. Г.: Какие нюансы вашего творчества превращают вас скорее в «писателя для писателей», чем в «писателя для фэнов»?

Дж. В.: Лично я себя таковым не считаю, однако сложность любого произведения действительно лучше всего поймут и оценят собратья автора по ремеслу, будь то литература или любая другая разновидность искусства. На взгляд ребёнка, жонглер, жонглирующий красными, синими, золотыми и зелёными шариками, нисколько (по-моему) не хуже того, что жонглирует кинжалом, топором, факелом и бутылкой шампанского. Однако второй жонглёр – «жонглёр для жонглёров», тот, у кого не грех поучиться даже лучшим из них.

Дж. Г.: По-моему, в «Тени палача» двусмысленности, ассоциирующиеся у меня с вашим творчеством, заметно сдержаннее. Такое ощущение, будто вы больше не беспокоились, хватит ли для них места, поскольку, проделав изрядный путь, размяли ноги как следует, но, разумеется, в конце поозорничали от всей души. Архитектурную потребность остановиться у ворот я оценила в полной мере, однако вы нарочно, целенаправленно разожгли во мне любопытство, заставив невольно задуматься, что же находится за стеной и внутри стены. Не говоря уж о том, что меня здорово зацепили и персонажи, и мир, и атмосфера романа вообще. К примеру, Трискелю с Бальдандерсом сказать почти нечего, однако оба они живые в той же степени, что и сам Севериан.

Кстати, по-моему, до цвета сажи капюшон палача на обложке не дотягивает (согласна, достичь этого нелегко), зато балкон, на котором палач стоит, в точности таков, как нужно – прямо из Гауди.

Дж. В.: Блох на суперобложке выловить можно с полдюжины. Худший огрех – там палач будто бы носит рубашку… однако для суперобложки самое главное – отразить дух текста, и эта, по-моему, отражает его вполне.

Дж. Г.: Отчего вы выбрали в главные герои палача?

Дж. В.: Отчего я сделал Севериана палачом? Даже не знаю, что и ответить. Скажу так: мне просто захотелось написать именно ту книгу, которую я написал. Будь Севериан моряком либо полисменом, книга вышла бы совсем другой.

Пытка не кажется с виду насилием, поскольку в ней нет элемента борьбы.

Поверьте, о пытках я, работая над этими книгами, размышлял часами, часами! Здесь самое сложное – провести черту, отделить пытку от наказания. Вот если мне вздумается отшлёпать четырнадцатилетнего сына, будет ли это пыткой? Вздор! Вздумайся мне таким же манером отшлёпать человека взрослого (если, конечно, сил хватит), это, конечно же, тоже не будет пыткой – тем более что взрослый подобное выдержит куда легче мальчишки. Но если я (опять-таки, при условии, что хватит сил) начну бить сильней и сильней, со временем моя затея превратится в пытку по любым меркам. Следовательно, первое порой переходит во второе, а второе – в первое.

Кроме того, пытка, конечно же, может быть чисто психологической, безо всякого битья, ломания костей и прижигания раскалённым железом.

Дж. Г.: Не подкинете ли вы мне парочку дразнящих намёков по поводу остальных частей тетралогии, «Книги Нового Солнца»?

Дж. В.: Я мог бы подкинуть вам куда лучшие «дразнящие намёки», если б знал, какого рода намёки вас интересуют. Во всех четырёх книгах повествование ведётся от первого лица, от лица Севериана – это вам подойдёт? Если местом действия «Тени» от начала и до конца является Несс, то большая часть событий из остальных книг происходят вне его пределов. В «Когте Миротворца» Иона – человек на мерихипе, с которым Севериан сталкивается у Ворот Сострадания – станет одним из главных, важнейших героев… и так далее и так далее.

Дж. Г.: Насколько тетралогия близка к завершению?

Дж. В.: Сейчас я работаю над окончательной (или, возможно, предпоследней) редакцией четвёртого тома, «Цитадели Автарха». «Коготь» увидит свет уже в будущем марте. Третий том, «Меч ликтора», ещё никому не продан, и посему сообщить, когда его издадут, я не могу. Вне всяких сомнений, произойдёт это не раньше, чем через год с лишним от сего дня.

[Примечание: «от сего дня» – то есть с ноября 1980 г. – Дж. Г.]

Дж. Г.: Что вы думаете об академическом исследовании вашего творчества?

Дж. В.: Вот этого я боюсь до смерти. Английскую поэзию погубили колледжи. Процветавшая, пока там ограничивались греческой и латинской, ныне она мертвее бекона из прошлогодней свинины.

Дж. Г.: Интересно. Не заключается ли привлекательность НФ для читателей хотя бы отчасти в том, что её порицают?

Дж. В.: Разумеется, да, и поэтому я чувствую себя виноватым, составляя все эти письма и сотрудничая с вами вообще. Всю жизнь высмеивал, не одобрял литературоведческие исследования научной фантастики, однако же почти всякий раз шёл навстречу литературоведам, просившим меня о помощи! Вся штука вот в чём: да, я уверен: контакты НФ с Истэблишментом – дело скверное, губительное для жанра, однако также считаю, что урон, нанесённый ей академическим крылом Истэблишмента, можно значительно снизить. Хотя, честно признаться, уже начинаю рассматривать данный подход как фарисейский.

Здесь работают два основных механизма. Первый (практически определение интеллекта) – понимание, что одобряемые Истэблишментом средства массовой информации поголовно лживы. Если НФ действительно становится в той же степени лживой – что ж, в добрый час. Но если – и это сейчас представляется куда более вероятным – её просто воспримут как нечто одобряемое Истэблишментом, НФ лишится множества читателей, хотя внимания их достойна вполне. В некотором роде, именно к этому, пусть бессознательно, и стремилась «Новая Волна» (меня разные критики и комментаторы причисляли и к Новой, и к Старой Волне, что для многих из нас вполне справедливо). Дабы отбиться от официального одобрения, нам нужно быть более-менее антинаучными, антикоммерческими, антиправительственными и (разумеется) держаться в стороне от Истэблишмента. Неплохо бы также стать грубее, загадочнее, мистичнее, к чему многие из нас – думаю, вы со мной согласитесь – весьма и весьма склонны.

Второй механизм – радикально негативное воздействие школьных списков книг, обязательных для прочтения. Большинство ребятишек очень быстро проникаются жгучей ненавистью ко всему, что их заставляют читать. (Меня это явление в силу некоей загадочной причины – может, потому что левша – обошло стороной: «Мэр Кэстербриджа» мне даже понравился, хотя в нашем классе английского таких, как я, помнится, более не нашлось, однако перерасти отвращение к физкультуре, выработавшееся, когда меня заставляли ей заниматься, мне удалось лишь сорок лет спустя.) Сейчас многих заставляют читать НФ. Мой рассказ «Айбем» уже включён в одну из хрестоматий для старших классов, и, думаю, будет включён в другие, так что… сами видите.

Дж. Г.: Поскольку я начинала как поклонница НФ, а позже превратила предмет увлечения в предмет изучения, мне трудно представить научное исследование чем-то, неизбежно омертвляющим. Да, знаю, такое вполне возможно, и я читала множество критических работ, именно так и действующих (особенно критических работ о критиках либо о литературе как всего-навсего иллюстрации к критической теории). Однако, по-моему, критика не обязательно ядовита. Познание нового увлекательно, а развитие и распространение знания может быть увлекательным тоже. Разве не к этому следует стремиться филологической науке?

Дж. В.: Я вовсе не считаю губителями литературы всех профессоров поголовно (надеюсь, я ничего подобного не говорил?). Считаю лишь, что в большинстве своём они именно таковы.

Дж. Г.: Важна ли фантастика как литература идей в образовательной деятельности?

Дж. В.: Да, однако из этого вовсе не обязательно следует, что её необходимо включать в какие-то конкретные учебные курсы. Ваш вопрос бьёт в самое сердце моего понимания термина «фантастика предположений». Разумеется, нам обоим понятно: никто не измыслил священного термина «научная фантастика», чтоб после сразу же отправиться в кабинет и сесть за работу над таковой. Научная фантастика есть обогащение старинной «наукофантастики» – то есть научного фантазирования, термина, выдуманного Хьюго Гернсбеком для описания дидактических рассказов, публиковавшихся им в череде журналов, начавшейся с журнала для радиолюбителей. Рассказов подобного рода не появлялось уже давно: наукофантастика изжила себя, поскольку (в чистом, разумеется, виде) воздействовала лишь на разум, а несколько абзацев из учебника объяснят студенту строение атома гораздо лучше.

Образовательная ценность фантастики предположений заключена в том, что она заставляет работать не только разум, но и воображение, и чувства, и, разумеется, посыл её вовсе не обязательно должен быть научным в каком-либо смысле, кроме общепринятого, расширенного до полной утраты смысла. (Учёные порой называют науками историю, сравнительное религиоведение и так далее, однако сии предметы – совсем не наука хоть в сколь-либо содержательном смысле этого слова.) Если Т. Б. Сван может писать настолько хорошо, чтоб заставить меня (согласно известной фразе) на время забыть о недоверии к греческой мифологии, я почерпну из его книг немало важного о данном предмете, да такого, чего не узнаю, прочитав полдюжины учебников. Да, с наукой творчество Свана не имеет ничего общего, но является научной фантастикой согласно определению, укоренившемуся в нашей культуре: мы называем его фантастом, помещаем его книги на полки с НФ и тому подобное.

Что делал Сван? Строил предположения, каково было бы жить во внутреннем мире людей, безоговорочно верящих в греческие мифы, подобно тому как К. С. Льюис в книгах о Нарнии представлял себе тех, кто верит в космологию Средних веков. Очевидно, другой (или, кстати сказать, тот же самый) писатель, порассуждав снова, может прийти к совершенно иным заключениям, однако они тоже могут многому нас научить. Вдобавок в рассуждениях и предположениях ни к чему оглядываться на прошлые либо ошибочные убеждения – вполне возможно, ни один из студентов в глубине души не верит в теорию относительности, если только не прочёл какой-нибудь книги, помогшей ему понять, что значит приближаться к скорости света.

Дж. Г.: Отчего НФ так хорошо подходит для обсуждения идей?

Дж. В.: Ну, начнём с того, что подходит она только для обсуждения идей определённого рода. Вот, скажем, «По направлению к Свану» – роман психологический, причём один из лучших в своём роде, а НФ подходит для обсуждения психологических идей, подобных которым касается Пруст, довольно-таки неважно.

Однако, оставляя эти придирки в стороне, позвольте заметить, что вопрос ваш сродни старой теологической головоломке: отчего величайшие реки чаще всего предпочитают протекать через крупнейшие города Земли? Если исследование или роман посвящены в основном дискуссии о научных либо социологических идеях, то и другое автоматически становится в глазах многих издателей и многих читателей научной фантастикой (обозначено ли как таковая, или же нет). Вот, например, Уинстон Черчилль однажды написал вещицу под названием, если память меня не подводит, «Что, если б при Геттисберге победил Север?». Очевидно, это история из параллельной вселенной – в данном случае, из вселенной, где победил (ура!) Юг, а некий военный историк теоретизирует, размышляя о результатах того, что, на наш взгляд, произошло в действительности. Очевидно, это – фантастика предположений, и почти все мы отнесём сию вещицу к таковой, хотя отроду не считали Черчилля фантастом.

Но, разумеется, обыкновенная НФ, НФ журнала «Analog» и издательства «Ace Books», имеет свои преимущества, когда автору хочется порассуждать об идеях, для неё подходящих. НФ обеспечивает ему аудиторию, привычную к рассуждениям подобного рода – аудиторию с заведомо расширенным кругозором. Преимущество это неоценимо, поскольку писатель знает: ему не придётся объяснять всё «с нуля». К примеру, его читателям известно, что общество вовсе не обязательно должно строиться на коммерции – просто нам выпало всю жизнь прожить в том, которое основано именно на ней. Известно им и о том, что во Флориде теплее, чем в Мэне, по чистой случайности: смещение полюсов изменит климат с точностью до наоборот… и так далее и так далее.

Во-вторых, НФ предоставляет автору, знакомому с данным жанром (но только ему), готовый набор общеизвестных шаблонов: механические человеческие существа, способные к чувствам (спасибо Лестеру Дель Рею), путешествия во времени (спасибо Г. Дж. Уэллсу), корабли-звездолёты, невозбранно бороздящие просторы галактики (спасибо Э. Э. Смиту)… За пределами НФ ничего подобного не существует, и многие уважаемые учёные говорят, что ни то, ни другое, ни третье совершенно невозможно. (Конечно, составить программу, заставляющую компьютер действовать, будто он обладает чувствами, дело несложное, но это – софизмы в сторону – вовсе не то же самое, что действительно обладать ими. Меня лично интересует другое: воспримет ли компьютер, обладающий развитым сознанием, запрограммированные эмоции как реальные?)

В-третьих и в главных, шаблоны научной фантастики позволяют писателю создавать альтернативные миры, подчиняющиеся скорее логике, чем фантазии. До НФ Шекспир мог писать о царстве эльфов и фей, но царство это управлялось (и могло управляться) лишь чьей-либо прихотью: та же Титания творила, что пожелает, если сему не помешает превосходящий её могуществом супруг. (Разумеется, действие этой пьесы перенесено в Древнюю Грецию отнюдь не случайно: её логика точно копирует логику греческого язычества, где Т. – Гера, О. – Зевс и так далее. Сильно подозреваю, что греческие декорации – рудимент более ранней редакции, где действовали греческие боги: просто Шекспир в спешке не успел изменить всего целиком.)

Как бы там ни было, ту же концептуальную схему можно весьма эффективно использовать таким же образом, как в сказках и баснях о зверях: Гермес/лис, Арес/медведь и так далее и так далее, чтоб каждый бог, или волшебное создание, или зверь воплощал собой человеческую страсть либо заботу. И всё бы хорошо, однако для размышлений о настоящих «внешних» человеческих социумах она совсем не годится. Настоящие правители действуют, исходя из политических и экономических условий, а прихотью руководствуются крайне редко. Как ни странно, именно в силу королевской прихоти, стремления невозбранно жениться на своих любовницах, был казнён святой Томас Мор, человек, сделавший больше, чем кто бы то ни было, дабы вытащить нас всех из этой беды.

Разумеется, путешествия в вымышленные страны нередко описывались и до него, однако, насколько я знаю, он первым вернул к жизни давным-давно умершую идею Платона, идею не сказочной, но весьма интересной и поучительной вымышленной страны. Да, основателем современной НФ Мор вовсе не был, этот титул я бы оставил за Уэллсом, однако он едва ли не важнее самого основателя. Нам бы монумент ему воздвигнуть.

Дж. Г.: Что такое хороший литературный стиль?

Дж. В.: Ну, для начала, хороший литературный стиль грамматически верен, за исключением случаев, когда ошибочен целенаправленно. Хороший читатель сразу же чувствует разницу между подобным стилем и стилем писателя, не умеющего (а может, не удосуживающегося) согласовывать существительные с глаголами по временам, числам и так далее.

То же самое можно сказать и по поводу неоднозначностей: неоднозначности в хорошем тексте, опять-таки, допустимы только намеренные. Читать хороший текст скорее интересно, чем просто. Людям наподобие Рудольфа Флеша хотелось бы, чтоб каждое предложение было как можно короче, поскольку читать подобные тексты проще простого, но эта простота утомляет, вгоняет читателя в скуку. Знавали ли вы туристов, расхаживающих с рюкзаками по ровной земле? В хорошем тексте длина и структура предложений варьируется. Многие коротки. Некоторые могут занимать по восемь, а то и по десять строк печатной страницы.

Хороший текст конкретен. Поэтому наших бизнесменов и бюрократов не научишь писать хорошо ни за что: конкретность прямо противоречит их интересам. Где бюрократ скажет «малоимущие», хороший писатель напишет «бедняки»; если бюрократ от образования объявит кого-либо «страдающим нарушениями обучаемости», хороший писатель назовет того же человека тупицей либо лентяем; если же бизнесмен (либо женщина) говорит «по конкурентоспособным расценкам», хороший писатель скажет «задешево». Заметьте: хороших писателей никогда не выбирают на государственные или хоть муниципальные должности. Норман Мейлер и У. М. Бакли пробовали избираться – не вышло. (Мало этого, единственным хорошим писателем, выигравшим крупные выборы, был Уинстон С. Черчилль, и тот потерпел сокрушительное поражение, стоило только завершиться войне).

Хороший текст богат метафорами, но не претенциозно-вычурен. Допустим, английское общество около 1850 года сравнивается с октябрьским днём (тут я, разумеется, ссылаюсь на Г. Дж. Уэллса), и сказано то и другое таким образом, что вы начинаете понимать и то и другое намного лучше. Более того, сравнение кажется вполне естественным! Помните, как (если не ошибаюсь) Партридж из «Тома Джонса» пошёл смотреть Гаррика в роли Гамлета и сказал: если б он, дескать, сам увидел привидение, начал бы точно так же? Вот и здесь то же самое.

И, наконец, хороший текст многоярусен, будто клубный сандвич. Учёные мужи утверждают, что писать следует линейно, по одной мысли за раз. Однако хороший писатель нередко высказывает разом две мысли, а порой три и даже четыре. К примеру, Филдинг, работая над фрагментом о походе на «Гамлета», сообщает нам нечто об игре Гаррика и в то же время о Партридже!

Только, будьте добры, поймите: я вовсе не склонен объявлять все мои тексты хорошими, но утверждаю, что неизменно стараюсь сделать их как можно лучше.

Дж. Г.: Есть ли у вас средство от писательского ступора? Если да, какое?

Дж. В.: Я борюсь с писательским ступором, прекращая всё ненужное общение. Ничего не читаю, не смотрю телевизор, не пишу писем и даже разговариваю лишь о самых важных повседневных делах. А вместо всего этого надолго ухожу гулять в одиночестве, или переключаюсь на физический труд – скажем, берусь красить комнату или вскапывать огород. Обычно через три-четыре дня средство действует.

Дж. Г.: В последнее время я много размышляю о фотографии – особенно о грандиозном споре, что она такое, искусство или документ?

Дж. В.: «Искусство» и «документ» – предметы вовсе не взаимоисключающие. Фотоснимки (разумеется, всё это только моё личное мнение) могут быть документами, однако не все из них таковы. Могут ли они быть произведениями искусства? По-моему, нет. Очень уж многое тут зависит от мастерства, и очень многое от оснащённости (если вам доводилось когда-либо видеть книгу «Уносимые по ветру», вспомните о ней: там множество великолепных фото насекомых в полёте… но я так снять бы не смог за отсутствием приличной аппаратуры), а ещё очень многое зависит от случая. Самый чудесный снимок, который я могу вспомнить, был сделан девятнадцатилетним матросом, никогда в жизни не имевшим фотографического аппарата, пока его не отправили к Южному полюсу, и увидевшим, как выглядят его снимки, только по возвращении в США, где он сумел проявить плёнку. А изображено там солнце над вулканом Эребус.

Единственное, что не даёт фотографии стать искусством… фотография есть механическое воспроизведение предсуществующей сцены. Разумеется, я согласен: некоторые из фотографов именуют себя художниками. Кое-кого из них даже именуют художниками другие. Однако всё это ещё ничего не доказывает. Миллионы людей, считавших себя художниками, ошибались, причём большинство из них, вполне вероятно, считал художниками хотя бы ещё один человек. Миллионы людей действительно являлись художниками, но не считали себя таковыми, и среди окружающих не считались художниками тоже. Взять для примера хоть тех, кто расписывал стены пещер, или тех, кто украшал резьбой фасад Собора Парижской Богоматери.

Применение техник – особенно в фотографии, где «техника» практически то же самое, что и «трюк» – не искусство. Продавец прибегает к техникам для завершения сделок. Мастер «боевых искусств» прибегает к техникам, чтоб свернуть вам шею, но к художникам он относится не более, чем футболист. Я мог бы за пять минут выучить вас пяти техническим приёмам, позволяющим делать снимки, весьма далёкие от «моментальных». (К примеру, смажьте края линзы объектива чуточкой вазелина, и получите сглаженную, расплывчатую границу кадра.) Однако всё это не сделает вас художницей. И даже если вы изобретёте новый приём – изобретают их что ни день, – художницей он вас не сделает также. Максимум – изобретательницей, но не художницей.

Дж. Г.: Отчего мы рождены только затем, чтобы страдать и умереть?

Дж. В.: Вот список ответов – выбирайте на вкус:

1. Мы вовсе не рождены только затем, чтобы страдать и умереть. Это касается лишь вас одной. До сих пор мы держали вас на сей счёт в неведении, но вот настала пора рассказать всё как есть.

2. Мы рождены вовсе не только затем, чтобы страдать и умереть. Должен же кто-то также плодиться, грабить и убивать.

3. Вы рождены, чтоб умереть, а я лично возражаю. Уж лучше помучаюсь ещё малость.

4. Страдаем мы, поскольку куда ж без этого денется картошка фри. А умираем, дабы спастись от страданий.

5. Умираем мы, чтоб не страдать, а страдаем, поскольку страдания лучше, чем смерть.

6. Всё вышеперечисленное.

Дж. Г.: Благодарю вас, мистер Вулф.

Интервью с Джином Вулфом. Мелисса Миа Холл

Впервые опубликованное на страницах «Amazing Science Fiction Stories» в сентябре 1981 г., интервью Мелиссы Миа Холл следует за публикацией «Книги дней» Джина Вулфа, второго сборника его рассказов, но предшествует изданию «Когтя Миротворца», второго тома «Книги Нового Солнца». Подобно Джоан Гордон, Мелисса Миа Холл не смогла удержаться от просьбы о «намёках» на содержание оставшихся книг тетралогии, и Вулф идёт ей навстречу, подбрасывая несколько новых.

Бостон, второй день «Всемирного конвента научной фантастики» 1981 г., а я собираюсь встретиться с Джином Вулфом и взять у него интервью. Прежде всего нужно установить контакт. Брожу с другом по просторному, мрачноватому, точно пещера, залу, отведённому под мелкую торговлю, и вдруг замечаю впереди средних лет человека, лысеющего, дружелюбного с виду, почти как ребёнок: глядит вокруг, глаза блестят… Сразу же понимаю: вот он, Джин Вулф, хотя никогда раньше его не видела, толкаю друга в бок.

– Это не Джин Вулф там?

Друг отвечает:

– По-моему, он.

Вижу, что Вулф собирается уходить, бросаюсь вперёд со всех ног.

– Джин! Джин Вулф! – ору, хотя понимаю, что выгляжу будто истеричка.

Вулф вежливо останавливается, протягивает руку. Я неуклюже представляюсь и начинаю осыпать его таким множеством комплиментов, что он наверняка подумал, будто я вру либо спятила.

Во время конвента мы встречаемся ещё с полдюжины раз, в основном ради кратких переговоров, вполне достаточных, чтобы договориться, где нам в полдень воскресенья устроиться для продолжительного интервью, но кто он таков, я за это время понять, конечно, не успеваю. Для меня он так и остаётся Человеком, только что написавшим захватывающую, завораживающую «Книгу Нового Солнца», не говоря уж об «“Острове доктора Смерти и других рассказах” и других рассказах» и «Книге дней».

Поэтому, когда наступает час встречи с Джином, мне чуточку страшновато, не говоря уж о нешуточном волнении и об усталости. Подобно большинству завсегдатаев конвентов, спать я улеглась поздно, вследствие чего выгляжу довольно помятой. Другое дело Джин – тоже лёг спать за полночь, однако с виду вполне бодр и готов к чему угодно. Вот мы усаживаемся, и вскоре беседа завязывается, как положено. Джин Вулф оказывается человеком, приятным в общении, нарочито задумчивым, ироничным, настолько же парадоксальным, как и любое из его произведений.

М. М. Х.: Вы славитесь изяществом стиля, а пишете уже шестнадцать лет. Скажите, что вы считаете самым важным из узнанного за это время о писательском ремесле?

Дж. В.: Писать нужно так, чтобы тебя читали, а не для собственного удовольствия. Пожалуй, это и есть самое важное из всего, что я когда-либо узнал о литературном труде. Другими словами, творить следует для читателя, а не в угоду собственным прихотям.

М. М. Х.: Религия, духовность, магия, стремление к свету, анализ тьмы – всем этим ваше творчество пронизано вдоль и поперёк. Скажите, вы добиваетесь этого сознательно? Не чувствуете ли за собой, как писателем, некоей миссии? Что во главе, идея или искусство?

[Тут следует пауза: Джин размышляет над каверзным вопросом, подобающим образом морща лоб.]

Дж. В.: Разумеется, искусство, иначе до идеи дело не дойдёт вовсе. Идея исходит от меня. Я – человек верующий, принадлежу к Римско-католической церкви. И при этом, наверное, в какой-то совсем небольшой степени мистик, и вы, читая мои произведения, думаю, это чувствуете… а в творчество идейное я, честно говоря, не верю – ну, разве что именно за идейность и платят. По-моему, настоящий писатель «с идеей» – это пропагандист либо составитель рекламных текстов. Им платят как раз за «идею», а писателю, считающемуся творцом, литератором, пропагандистская деятельность не к лицу. Не его это дело.

М. М. Х.: Вот, например, для вас характерно множество этаких «культурных скачков». Томми Кирк, Микки Маус и прочие в «Трёх пальцах»… перечень бесконечен. В рассказах постоянные отсылки к чему-то общеизвестному (Гекльберри Финн, малышка Нелл и т. д.). Такое чувство, будто вы почитаете святым долгом ещё отчётливее запечатлеть их в умах читателей. Сознаёте ли вы это сами?

Дж. В.: Нет, просто так уж оно получается. Думаю, вы скажете, что всё это символы, обладающие определённым эмоциональным зарядом, а человек, пишущий художественную прозу, непременно должен пользоваться эмоционально насыщенными символами – и в итоге начнёте писать о предметах наподобие смерти, львов и священных трапез, поскольку такие эмоциональные вещи пробуждают в глубине души всякого определённые чувства. Я ими пользуюсь по мере надобности, дабы заинтересовать, всколыхнуть чувства читателя, а если произведение на это не способно, значит, оно неудачно. Поскольку в этом и состоит задача художественной литературы.

М. М. Х.: Ещё я отметила изрядные запасы юмора, которым вы время от времени сдабриваете собственные работы. Насколько юмор важен для вас?

Дж. В.: Не знаю. По шкале от нуля до десяти – наверное, где-то возле шестёрки. Вообще, юмор – чудесная вещь, только крайне недооценённая. Одна из причин этому в том, что от юмора нет никакого проку, когда он не к месту, а не к месту его используют прискорбно часто.

М. М. Х.: Не кажется ли вам, что в вашем творчестве кроются очень важные темы, или это всё чушь? Что важнее, сюжет, персонажи, или…

Дж. В.: О, разумеется – повторюсь, если вам хочется писать произведения глубоко эмоциональные, то без важнейших тем просто не обойтись. Некоторые традиционалисты говорят, будто вся литература – исключительно о Любви и Смерти, в точном соответствии с названием комедии Вуди Аллена. Однако определённая доля истины в этом есть: то и другое для людей весьма важно. Жить или умереть – обстоятельства фундаментальнейшие. Обретение либо утрата любви – тоже. Как и исследование новых земель. Как и тюремное заключение или освобождение из тюрьмы. Всё это – важнейшие, масштабные темы, а масштабные темы и есть подходящая епархия для литературы.

[Тут оба мы переводим дух, слегка расслабляемся. Из-за льющегося снаружи, сквозь большущее панорамное окно, света выражения лица Джина толком не разобрать, и я устремляюсь вперёд, переходя к вопросу, простейшему для меня самой, однако для Джина нелёгкому.]

М. М. Х.: Есть ли у вас среди собственных произведений любимые?

[Джин погружается в недолгие раздумья, а отвечая, потягивается и потирает губу.]

Дж. В.: Ну, я бы назвал наивысшим из своих рассказов «Детектив в сновидениях», напечатанный в антологии «Тёмные силы».

М. М. Х.: Мне он очень понравился. (Рассказ представляет собой жутковатую сказку о сновидениях и Христе.)

Дж. В.: Вот и мне он из собственных рассказов нравится больше всех. По-моему, близким к тому, чего я хотел добиться, садясь за работу, выходит примерно один рассказ из двадцати… но, ясное дело, здесь я могу ошибаться. Ещё из любимых могу назвать «Уэствинда» и «Марионеток».

М. М. Х.: Что повлияло на ваше творчество сильнее всего остального?

Дж. В.: Очевидно, некоторые впечатления ярче, сильнее других. Вероятнее всего, первые, имевшие какое-либо значение, произвели на меня книги о стране Оз и обе сказки об Алисе, прочитанные мною в детстве. Вне всяких сомнений, огромное влияние на меня оказал Г. К. Честертон. И Борхес, тоже в своё время подпавший под влияние Честертона. И Диккенс… и Г. Дж. Уэллс… и Брэм Стокер… и Мервин Пик. И современные писатели. Р. А. Лафферти, Урсула К. Ле Гуин, Дэймон Найт повлияли на меня не столько как на писателя, сколько как на редактора. По-моему, редактора лучше Найта, наверное, не было и не будет.

М. М. Х.: Каковы ваши основные цели?

[Похоже, Джин ошеломлён. Наблюдать за ним, когда он вправду обдумывает вопрос, прежде чем ответить – сущее удовольствие.]

Дж. В.: Ого… О-го-го. [Вновь напряжённая пауза.] Пожалуй, мне очень хотелось бы стать действительно, действительно хорошим, превосходным писателем. Одной из вещей, на постижение которых у меня ушла четверть жизни, стало вот что: единственный путь к настоящему успеху – заняться тем, к чему более всего способен. Я ведь один из несчастных ребятишек, оказавшихся достаточно сообразительными, чтоб стать второсортными математиками. Однако для математики одной сообразительности мало: тут нужен настоящий талант, гениальность своего рода. Ну а литература, по-моему, выходит у меня лучше всего и радость, конечно же, приносит немалую.

М. М. Х.: Не могли бы вы рассказать вкратце, каким образом на свет появилась тетралогия о палаче?

[Джин видит мой вопрос насквозь и тут же устремляется в атаку.]

Дж. В.: О! Вот и оно! Меня постоянно спрашивают: какая идея привела к созданию такого-то рассказа?

М. М. Х.: Действительно, вопрос расхожий…

Дж. В.: Сейчас я даже вряд ли припомню всё, соединившееся в истории о палаче. Одной из этих вещей был некий мистический, либо псевдорелигиозный, элемент, который мне хотелось туда привнести. В какой-то момент меня поразила внезапная догадка: а ведь Иисус, распятый на деревянном кресте, сам был плотником! А крест для его казни, по всему судя, также соорудил плотник, а в Евангелиях, хотя и сказано, что Иисус был плотником, упомянуто лишь об одной вещи, изготовленной его собственными руками. Итак, Евангелия повествуют о единственной вещи, созданной самим Иисусом Христом. Известно ли вам, о какой?

[В ожидании ответа Джин подаётся вперёд, грозит пальцем внезапно онемевшей студентке, забывшей о выполнении домашнего задания.]

М. М. Х.: Нет.

[Голос Джина звенит от возбуждения, Джин хлопает в ладоши, откидывается на спинку кресла.]

Дж. В.: Это был бич! Не верите – возьмите, перечитайте Новый Завет. Сделал он бич, которым изгнал из храма торговцев с менялами. И всё это, пришедшее мне в голову, неизвестно отчего показалось немаловажным. Символическим. А с другой стороны, как раз в то время меня начали беспокоить мысли о том, что мои произведения недостаточно наглядны… что я склонен к излишнему многословию, к излишней заумности…

[Обдумывая всё это, я слегка обмякаю, разваливаюсь в кресле и понимаю, что меня клонит в сон куда сильней, чем хотелось бы.]

М. М. Х.: Не могли бы вы дать нам пару-другую намёков насчёт «Когтя миротворца»?

[Тут я неудержимо зеваю, и Джин немедля пользуется возможностью повеселиться.]

Дж. В.: Ох, берегитесь, если задремлете во время этого интервью! [Оба смеёмся, и я не без труда выпрямляюсь.] Ну что ж, как вы уже знаете, Коготь Миротворца – это чудесный драгоценный камень, подсунутый Севериану Агией в первой книге… и, правду сказать, какой-либо непосредственной связи с какими-либо странными происшествиями за ним не числится. Да, во второй книге происходит кое-что неоднозначное, кажущееся чудесами, но поддающееся и вполне рациональному объяснению… вот только рациональные объяснения трудновато принять на веру. Начало второй книги застаёт Севериана в деревне невдалеке от ворот, где завершается первая книга. Немалую часть следующего тома он проведёт в Обители Абсолюта – то есть в монаршем дворце, а под конец снова окажется в дороге, на пути в Тракс.

М. М. Х.: Откуда взялись названия для «Докторов и Островов»?

Дж. В.: Ну, первый из «Докторов», как вам, вероятно, известно, попал в номинационные списки «Небьюлы». Был это «Остров доктора Смерти и другие рассказы» – единственный, насколько мне известно, рассказ, проигравший пункту «Не присуждать». «Не присуждать» собрал больше голосов, чем тот рассказ. Впоследствии (происходило всё это пускай не в самом начале истории «Небюьлы», но близко к тому) выяснилось, что некоторые голосовали за «Не присуждать», полагая, будто таким образом воздерживаются от голосования в данной категории, а вовсе не голосуют за неприсуждение премии вообще… И вот, беседую я с Джо Хенсли (одним из лучших моих друзей, с которым я не виделся уже несколько лет), а он и говорит: теперь тебе нужно написать ещё рассказ, да под названием «Смерть доктора Острова», поскольку все скажут – э-э, вот нам и второй шанс! В последнее мне не поверилось, однако сама идея показалась такой замечательной, что я начал раздумывать, каким бы образом перевернуть изначальный рассказ вверх ногами и вывернуть наизнанку множество ролей, так, чтоб второй рассказ получился зеркальным отражением первого. С задачей я справился, и Джо оказался прав: рассказ удостоился «Небьюлы». А после жена моя говорит: три – сам, знаешь, число хорошее, значит, нужен третий рассказ… Так я и написал «Доктора острова Смерти», после чего решил, что все эти затеи с выворачиванием сюжетов и тем изначальных рассказов туда-сюда… ну, что с ними пора заканчивать.

М. М. Х.: Вы за то, чтоб «Небьюлы» вручались и дальше?

Дж. В.: Да. Премии ведь – отражение их вручителей. Если Американская ассоциация писателей-фантастов прогниёт насквозь, на этом кончится и «Небьюла». Прогниёт насквозь фэндом – утратит всякую ценность и «Хьюго». Ценность любой награды равна ценности тех, кто её присуждает, вот отчего среди служащих Вооруженных сил США медали сейчас не в особой чести.

М. М. Х.: Что вы можете сказать о современном состоянии литературы?

Дж. В.: Самое для меня очевидное на предмет литературы вообще – по-моему, среди ныне живущих нет романистов-гигантов, статью подобных башням… и ещё одно крайне странное, из совсем недавнего: поэзия на пороге смерти. Поэзия! Древнейшая разновидность мировой литературы, бульдожьей хваткой удерживавшая популярность этак около пяти тысяч лет… и вот сейчас её хватка внезапно дала слабину! Не час и не два размышлял я, в чём же тут дело, и, кажется, отыскал ряд обстоятельств, имеющих касательство к сей проблеме, но не уверен, что вправду нашёл ответ. Да, обвинять во всём школы, телевидение и так далее, конечно, проще простого, но обвинения вряд ли окажутся справедливыми… знаете, я готов поручиться: обойдите хоть весь этот отель, однако ни одного человека, способного назвать пять крупнейших из ныне живущих поэтов, вам найти не удастся.

[Джин умолкает, мрачнеет, задумывается о чём-то, но тут же вновь оживляется.]

Дж. В.: По-моему, сейчас у нас начинается подлинный золотой век научной фантастики и современного фэнтези. Фэнтези не знало такого подъёма с самого Средневековья. Научная фантастика подобных вершин не достигала ещё никогда – никогда! Хороших писателей куда больше прежнего, и, что гораздо важнее хороших писателей, хороших читателей тоже становится больше и больше.

М. М. Х.: То есть вы не согласны, что бум миновал?

Дж. В.: Тенденция к спаду, наблюдаемому сейчас, обусловлена общим экономическим циклом. Сегодня у читателя, скажем, пару лет тому назад не готового выкладывать по $8.95 за научно-фантастическую книгу в твёрдой обложке, денег ещё меньше, тогда как за ту же книгу просят уже по $12.95… отсюда и спад, но спад, обусловленный вовсе не тем, что этому человеку расхотелось читать НФ… По-моему, спад, на который ссылается книгоиздательская индустрия, обусловлен скорее общим её состоянием, чем жанром научной фантастики в широком смысле.

М. М. Х.: Какой из ваших рассказов был опубликован первым?

Дж. В.: Первым из моих рассказов увидел свет «Мертвец», напечатанный «Sir» в 1965-м.

М. М. Х.: А какой из романов?

Дж. В.: «Операция “Арес”». Вначале я написал рассказ и отослал его Дэймону Найту для «Orbit». А Дэймон, в то время – рецензент «Berkley Books», ответил: «На самом деле это не рассказ, но из него выйдет замечательная первая глава для романа, и вот контракт на этот роман я вам, если хотите, обеспечу». А я был ещё настолько зелен, что согласился. Зелен, поскольку на самом деле писать хороших романов в то время ещё не умел. Не умел, и «Операцию “Арес”», естественно, особой удачей своей не считаю, однако она стала моей первой книгой. Опубликовали её в 1970-м, а продал я её примерно за три года до завершения. Долгими же оказались эти три года…

М. М. Х.: В то время у вас имелась постоянная работа на полную ставку?

Дж. В.: Да, имелась. Имеется и сейчас.

М. М. Х.: Как же вы всё успеваете?

Дж. В.: Вот вам мой нынешний распорядок дня… меняющийся, разумеется, в зависимости от складывающихся обстоятельств. Встаю я в четверть шестого утра, бреюсь, умываюсь и где-то без четверти шесть уже в подвале, за пишущей машинкой, работаю примерно до семи сорока пяти, а к тому времени у Розмари готов для меня завтрак. Пишу так каждое утро, но когда дело туго, а сроки поджимают, работаю и по вечерам… теперь-то я технический редактор. До этого отработал шестнадцать лет инженером, но теперь – ведущий редактор в журнале «Plant Engineering». А получить эту работу – откровенно говоря, очень хорошую, приносящую немалое удовольствие – мне помог главным образом литературный опыт в сочетании с инженерным образованием.

М. М. Х.: О’кей, далее мне хотелось бы спросить о «Покое», о вашем первом общеизвестном романе и о его появлении. Уж он-то рос органично, писался по плану?

Дж. В.: Нет, какие уж тут, с подобными книгами, планы… Основная идея в том, что умерший преследует собственное сознание, себя самого в прошлом. По-моему, этого-то в «Покое» многие и не понимают. Первая строка этой книги, если помните, такова: «Вяз, посаженный Элеонорой Болд, дочерью судьи, рухнул прошлой ночью». А в финальных главах романа Элеонора Болд приходит к нему просить о разрешении посадить вяз на его могиле, когда он умрёт (увлеклась модой на лесовосстановление или ещё чем-то вроде), а, согласно древней легенде, выросшее на могиле дерево, рухнув, выпускает дух усопшего обратно на Землю. В «Покое» этот дух рыщет по воспоминаниям героя на протяжении всего романа.

М. М. Х.: Кто из ваших героев нравится вам больше всех остальных?

Дж. В.: О-о, трудно сказать. Вправду трудно. Наверное, нужно ответить: Севериан.

[Целиком поглощённый раздумьями о Севериане, Джин совершенно не готов к следующему вопросу, а я только того и ждала. Перехожу к нему исподтишка, старательно сдерживая улыбку.]

М. М. Х.: Приходят ли ваши герои к вам по ночам, во сне, поговорить? А сами вы к ним являетесь, разговариваете с ними в их сновидениях?

[Джин, резко подавшись вперёд, широко улыбается.]

Дж. В.: О, вы решили дать волю фантазии! Жаль, искренне жаль, что у меня нет ответа, достойного этого вопроса. Если уж начистоту, ответить придётся «нет». Однако в действительности со мной регулярно происходит нечто другое, изрядно меня пугающее (помнится, в первый раз у меня просто душа в пятки ушла): своих героев я встречаю наяву, в жизни!

М. М. Х.: О нет!..

Дж. В.: Когда-то я написал книгу, так и оставшуюся неопубликованной. А в книге той вывел девушку – бродяжку, лгунью, но всё-таки добрую, участливую в своём роде… и вот, еду я на машине, гляжу в зеркало заднего вида и вижу её за рулем машины, едущей позади, в точности – в точности! – такую, какой представлял себе визуально. Вот тут мне вправду сделалось страшно, и то же самое происходило со мной ещё пару раз. Гляжу вокруг – вот он, мой персонаж… разговаривает, дышит! На самом деле, оставив в стороне какие-либо притязания на сверхъестественность, каковых всё это, по-моему, не заслуживает, я думаю, причина всего лишь в моей способности представлять себе персонажей настолько реалистично, что подобные им люди вполне могут существовать в действительности.

М. М. Х.: А с Северианом вы ещё не встречались?

Дж. В.: Нет… нет. Пока что не доводилось. Вот это действительно было бы страшно. Севериан… в книге вы его видите изнутри, но для прочих героев книги он выглядит довольно-таки мрачно, пугающе. Ближе к концу книги (то есть «Тени палача») Доркас, проснувшись, видит склонившегося над ней Севериана, а тот ел гранат, отчего его губы и подбородок измазаны красным соком, и изрядно её напугал. Других намёков в книге тоже хватает. Человек он рослый, крупный, с продолговатым, скуластым лицом, резко очерченным носом и взглядом, пронизывающим насквозь. Не слишком бросающийся в глаза, человек, он по-своему весьма достойный, но в действительности не слишком-то беспокоится о боли и страданиях окружающих. О собственных, впрочем, тоже… ведь боль – часть его обыденной жизни с самого детства.

[Стоит Джину умолкнуть, я обнаруживаю, что едва ли не загипнотизирована. Припомнить следующие из заготовленных вопросов оказывается делом нелёгким: голова всё ещё полна мыслей о загадочном Севериане.]

М. М. Х.: Этот герой… он точно в трансе, будто гуляет во сне наяву. О’кей, ваш вклад в повышение уровня научной фантастики и фэнтези неисчислим… [Снова не успеваю сдержать зевок.] Чьё творчество в данной области кажется вам самым увлекательным, инновационным?

[Джин в театральном возмущении вскакивает с кресла, выразительно указывает на меня пальцем.]

Дж. В.: Мелисса! Опять засыпаете?!

[Вновь и вновь обрывает он мои беспомощные возражения, со смехом восклицая: «Нет, засыпаете!» – но, наконец, успокаивается, усаживается на место и отвечает.]

Дж. В.: Урсула Ле Гуин, вне всяких сомнений. Р. А. Лафферти также, и уже сколько лет, однако заслуженного признания он не получил до сих пор… Пришлось бы выбирать самого недооценённого из научных фантастов, пожалуй, назвал бы таковым Рона Гуларта. Ну а из новых авторов выделил бы Сомтоу Сухариткула.

М. М. Х.: А известно ли вам, что в литературе возникло новое направление под названием «творчество Джина Вулфа», и работать в нём может только Джин Вулф? Скажите, как описали бы творчество Джина Вулфа вы сами?

Дж. В.: То же самое я слышал от Харлана Эллисона, во-первых, замечательного, оставив в стороне всякие шутки (а над Харланом, уж поверьте, чаще, чем я, не подшучивает никто), человека, а во-вторых, великолепного писателя… Так вот, однажды Харлан при мне сказал, а я, едва услышав его слова, тут же понял, что это абсолютная истина, что уникальность свойственна творчеству каждого хоть чего-нибудь стоящего писателя… По-моему, произведений Джина Вулфа или произведений Урсулы Ле Гуин не пишет никто другой… хотя люди и склонны твердить, будто старина такой-то – новый… далее следует имя кого-либо из знаменитостей. Г. Дж. Уэллса во второй половине его карьеры именовали вторым Диккенсом, однако «вторых», двойников хоть чего-нибудь стоящих писателей на свете не было, нет и не будет.

М. М. Х.: Уж это точно. А следующие ваши книги…

Дж. В.: Третий том «Книги Нового Солнца» – это «Меч ликтора». Четвёртый том – «Цитадель Автарха». Все четыре тома завершены во второй редакции, поскольку мне вовсе не хочется, выпустив в свет первый том, лишиться возможности изменить что-либо, дабы завершить тетралогию именно так, как она, на мой взгляд, должна завершиться, ради этого я и довёл вторую редакцию всех четырёх томов до конца. Такие вещи – великое преимущество писательства как побочного заработка перед житьём исключительно на гонорары.

М. М. Х.: То есть писатель вы по совместительству? [Ответ мне очень хочется записать, сохранить для потомков.]

Дж. В.: Именно так. По совместительству.

М. М. Х.: Поразительно!

Дж. В.: Да, у меня есть постоянная работа. По сорок часов в неделю, а бывает, и более.

М. М. Х.: Что ж, это весьма обнадёживает.

Интервью с Джином Вулфом: Вулфовы фокусы. Роберт Фрейзер

После успеха «Тени палача» остальные тома «Книги Нового Солнца» снискали дополнительные похвалы. В 1981 г. «Коготь Миротворца» принёс Вулфу вторую «Небьюлу», а в 1982 г. «Locus» удостоил этот роман собственной премии, как лучший роман в жанре фэнтези. В 1983 г. «Меч ликтора» получил Британскую премию фэнтези в номинации «Лучший роман», а в 1984 г. была удостоена Мемориальной премии Джона Кэмпбелла «Цитадель Автарха». Интервью Роберта Фрейзера из «Thrust: Science Fiction in Review» (зима – весна 1983 г.) следует за публикацией «Цитадели Автарха», и здесь игривость, проявленная Вулфом в интервью с Холл, поднимается на новую высоту.

С Джином Вулфом я познакомился в вестибюле, в Ватерлоо, штат Айова, в 1978 г. Он живо увёл меня с довольно скучного, чопорного празднества Ассоциации исследователей научной фантастики, где я не знал ни души, и завязал со мною беседу, развеявшую поэзию в прах. Первоначальное моё впечатление о Вулфе не претерпело существенных изменений и по сей день. Человек дружелюбный, отзывчивый, он наделён изрядным чувством юмора, тонким, и в то же время заставляющим задуматься. На вопросы склонен отвечать коротко, точно, не сыпля подолгу пустопорожними фразами. По счастью, при этом он ещё и весьма терпелив.

Р. Ф.: Начнём, подбросив в огонь чуточку сала. Считаете ли вы рынок научной фантастики своей основной литературной нишей?

Дж. В.: По-моему, я понимаю, что здесь имеется в виду под «рынком» и «нишей». По-моему, вы хотите спросить, считаю ли я, Джин Вулф, себя прежде всего автором, пишущим научную фантастику, не так ли?

Р. Ф.: Чувствую себя точно в волшебной петле времени! Похоже, вы собираетесь задавать вопросы, прежде чем ответите на мои. Что ж, мой ответ: да. Теперь очередь за вами.

Дж. В.: Более-менее, если под научной фантастикой имеется в виду не только собственно НФ, но и фэнтези, и фантастика предположений, и всё прочее – другими словами, фантастика в самом широком смысле этого слова. Другой вопрос – настоящий вопрос, который я задаю себе по сию пору – вот в чём: хочется ли мне оставаться там, где я есть? Если под нишей имеется в виду «постоянное логово»… не знаю. Мне, честно говоря, не хотелось бы, чтоб все мои произведения относились к НФ и продавались только на соответствующем рынке, поскольку я не считаю НФ их все.

Р. Ф.: Попробуем взяться за дело прямолинейнее. По моим прикидкам, писать вы начали в возрасте этак под тридцать.

Дж. В.: Ребёнком я часто болел, и мать читала мне вслух. Позже я много читал сам. А вскоре после того, как окончил школу, почувствовал, что могу писать. Отчего? Сам не знаю. В 1956-м, после того как мы с Розмари поженились, нам потребовались деньги на мебель, и я решил: попробую-ка писать, вдруг да сумею заработать что-нибудь на стороне. Так до сих пор и пишу.

Р. Ф.: По-моему, это не ответ.

Дж. В.: «Этак под тридцать» мне было в 1965-м, когда меня впервые опубликовали, так сказать, на профессиональном уровне. До этого меня печатали в юмористическом журнале колледжа ещё в 1950-м, то есть в девятнадцать лет, а пробовать писать профессионально я начал в ноябре или в декабре 1956-го, уже в двадцать пять. Объяснить, какими долгими оказались эти девять лет… нет, так просто, не прожив их самому, этого не понять.

Р. Ф.: Для каждого писателя рано или поздно наступает день, когда он, глядя на последний чек, или на отчёт о продажах, осознаёт, что литература может стать его основным, единственным занятием. В какой момент это произошло с Джином Вулфом?

Дж. В.: Наверное, когда я продал «Покой».

Р. Ф.: И как? Ещё не подумываете уйти на вольные хлеба окончательно?

Дж. В.: Случается время от времени. Несомненно, рано или поздно я так и поступлю, но сейчас у меня сын учится в колледже, а другой – в старших классах. Разумеется, если вдруг завтра утром с работы вылечу, сяду писать завтра же после обеда.

Р. Ф.: Есть ли у вас любимый из сборников собственной короткой прозы?

Дж. В.: Может, это и глупо, но нет. Нет. В оба вошли по нескольку из моих лучших рассказов, а некоторые из лучших – к примеру, «Детектив в сновидениях» и «Уэствинд» – не вошли ни в один. Однако читателям и читательницам я бы посоветовал непременно, если представится случай, приобрести «Книгу дней». Похоже, сейчас её ужасно трудно достать.

Р. Ф.: А есть ли у вас любимый среди недавних рассказов?

Дж. В.: Да, «Детектив в сновидениях», который я только что упоминал. А ещё «Уголовное разбирательство», похоже, кроме меня, не нравящееся никому, и «Сказка о боге и его Человеке».

Р. Ф.: Кое-что из ваших ранних вещиц купили журналы «Sir» и «Mike Shane’s Mystery Magazine». После этого вы и начали сознательно специализироваться на научной фантастике?

Дж. В.: Нет. Придумав нечто, понравившееся самому, я писал рассказ и отправлял его всем, кто, на мой взгляд, мог бы его принять. Потратил зря кучу времени, не говоря уж о деньгах на почтовые расходы, посылая НФ, фэнтези и детективы в журналы наподобие «Harper’s Magazine».

Р. Ф.: Находите ли вы, что навыки, развитые в то время, применимы и к прозе более крупных форм?

Дж. В.: Да, умение писать рассказы применимо и для романов. Как написал однажды Джек Вудфорд, рассказ – история короткая, а роман – длинная. Что требуется для работы над разными объёмами – рассказами, повестями, романами и так далее, – так это чувство пространства каждой формы. Насколько я знаю, это чувство можно только развить, работая, либо стараясь работать с варьирующимися объёмами. Однако автор, пишущий рассказы, способен, так сказать «выдурить», сляпать роман, заранее распланировав его поэпизодно, написав эпизоды, а после связав их вместе. Конечно, роман получится эпизодическим, но некоторые из эпизодических романов очень даже хороши… примеры вы, думаю, без труда отыщете сами.

Р. Ф.: По-моему, замечательным примером будет «Буллет-Парк» Чивера, однако давайте сосредоточимся на ваших рассказах. Очевидно, годы с 1969-го по 1971-й оказались для вас очень неплохи. Что в вашем стиле изменилось за это время?

Дж. В.: Подозреваю, упомянув шестьдесят девятый, семидесятый и семьдесят первый, вы имели в виду работы, опубликованные, а не написанные за эти годы. Посему, точности ради, позвольте мне перечислить некоторые из нужных рассказов: таким образом, мы оба будем более-менее понимать, о чём у нас разговор. Так-так, посмотрим… «Пол и домик на дереве», «Воспоминания о грядущем», «Loco Parentis», «Ипомея», «Как к нам вернулся кнут», «УЖОСы войны», «Айбем», «Остров доктора Смерти и другие рассказы», «Зловещее авто»… Что ещё? «Против эскадрильи Лафайета», «Рассказ Робота», «Метод Пакерхауза», «Соня, Крейн Вессельман и Китти», «О реле и розах»… А также «Ты, кровоблещущий», «Марионетки», «Король под горой», «Малость Станиславского в малобюджетном кино»… Очевидно, смесь крайне пёстрая. За эти три года появились на свет некоторые из лучших моих рассказов, наподобие «Острова доктора Смерти и других рассказов», а также множество худших (к примеру, «Король под горой» и «Ты, кровоблещущий»). Очевидно (опять-таки), что я учился по ходу дела, однако ещё не осознал разницы между хорошим рассказом и удачной идеей, которую можно воплотить в литературном произведении и, может статься, продать. Сильнее всего в этих рассказах меня поражает, насколько все они коротки. Рискну утверждать, что среди них не найдётся ни одного длиннее десяти тысяч слов. В лучшем из них, «Острове доктора Смерти и других рассказах», семь тысяч слов. В лучшем после него, в «Марионетках» – две тысячи двести. Как видите, в то время я постигал, нащупывал рамки короткой прозы. Проводя параллель с фотографией, рассказы – это отдельные кадрики, тогда как повести и романы – полноценные фильмы.

Р. Ф.: Что из прочитанного в прошлом, какие ещё стимулы вылились в создание «Острова доктора Смерти и других рассказов»?

Дж. В.: Из прочитанного для «Острова доктора Смерти и других рассказов» мне вспоминается только Уэллс и гора макулатуры – причём читалось всё это за годы до его появления.

Р. Ф.: А какие идеи по поводу персонажей, сюжета и так далее, соединившись, сложились в «Смерть доктора Острова»?

Дж. В.: Джо Хенсли в шутку предложил написать рассказ под таким названием, после того как «Остров доктора Смерти и другие рассказы» проиграл голосование за «Небьюлу» пункту «Не присуждать». Обменявшись теориями по поводу основообразующих сценариев, содержащих нужные мне в данный момент смыслы, с Кейт Вильгельм, я решил, воспользовавшись советом Джо (и тем самым поразив его до глубины души), вывернуть сценарий прежнего рассказа наизнанку. Был у меня замечательный, просто чудо, какой замечательный мальчик, значит, теперь нужен мальчишка дурной, гадкий – отсюда и Такки/Николас. Был доктор, кажущийся со стороны злодеем, значит, теперь нужен настоящий злодей, кажущийся со стороны добряком, – отсюда и доктор Смерть / доктор Остров. Был настоящий, несколько мрачноватый остров у Атлантического побережья, значит, теперь нужен искусственный остров на искусственной планете – отсюда остров Колонистов / остров Доктора… и так далее и тому подобное. Мне только что довелось прочесть в «Scientific American» статью о расщеплении мозга. Занудство невероятное, хотя, насколько я понимаю, дальнейшие исследования обещают показать, что в действительности настолько хрупки разумом лишь правши. Мы, леволапые, остаёмся куда более нормальными даже с рассечённым надвое мозгом.

Р. Ф.: Ну а «Доктор острова Смерти»? Это также извращение материала, использованного в двух предыдущих «Смертях»?

Дж. В.: Естественно, отчего он и писался с таким трудом. Время от времени мне предлагают новые вариации названия «Острова доктора Смерти»: «Остров смертельного доктора», «Доктор смертельного острова» и так далее. Однако первый я сделал, поменяв полярность элементов сюжета второго, а после, в «Докторе острова Смерти», сменил полярность элементов двух предыдущих. Выходит, чтоб написать четвёртый рассказ, которым я останусь доволен, придётся сменить полярность всех трёх… а с этим мне вряд ли удастся справиться, да и конечный результат уж точно не будет стоить затраченных сил и времени.

Р. Ф.: Кто первым из редакторов поверил в те ваши ранние рассказы?

Дж. В.: Первым, причём задолго до кого-либо другого, поверил в них Дэймон Найт, известный вам по «Clarion». Позже к нему присоединились Виктория Шохет и Дэвид Г. Хартвелл. Дэймон мне очень нравился всегда и нравится до сих пор. Но в то же время пугает и раздражает. Пугает, поскольку он подлинно человек блестящего ума, причём терпеть не может дураков – его бы воля, подозреваю, погнал бы их всех строем в пропасть, а мне выставлять себя дураком случается не так уж редко. Раздражает же постоянными предложениями заменить одно слово другим, не объясняя причин, и ещё манерой не отвечать на задаваемые в письмах вопросы. Рабочие отношения у нас сложились, можно сказать, вдохновенные, но натянутые, но как писатель я обязан Дэймону гораздо большим, чем кому-либо другому, кроме, пожалуй, матери. Если позволит, при первой же возможности поработаю с ним опять.

Р. Ф.: Дэймон утверждает, что повесть как литературный жанр на грани смерти, и я, как это ни прискорбно, полностью с ним согласен. Считаете ли вы, автор таких вещей, как «Смерти», и «Пятая голова Цербера», и «Форлесен», и «Чудеса электрослепоты», и «Семь американских ночей», что повести ещё стоит писать?

Дж. В.: Думаю, Дэймон полагает, что повесть утрачивает коммерческий потенциал, ну а с художественной точки зрения, разумеется, вполне жизнеспособна. Коммерческое увядание повести – случай особый, непосредственно связанный со смертью журнальной беллетристики. Да, разумеется, мне нравится писать повести, и почти всем прочим писателям, по-моему, тоже. А вот читатели, похоже, как правило, предпочитают совсем короткие рассказы либо полновесные, очень толстые книги. Подозреваю, журнальная повесть – в немалой степени достигнутый редакторами компромисс между писателями, требующими принимать к публикации произведения подлиннее, и читателями, требующими рассказиков покороче.

Р. Ф.: Кто предложил дополнить «Пятую голову Цербера» ещё двумя оригинальными, но тематически связанными с ней повестями?

Дж. В.: Норберт Слепьян. В то время он был редактором в «Scribner».

Р. Ф.: Считаете ли вы это концептуальным успехом?

Дж. В.: Да.

Р. Ф.: А как насчёт «Дьявола в лесу»? Для юношеской литературы настолько нетрадиционно, что… должно быть, в «Follett» долго раздумывали, куда её отнести!

Дж. В.: Ну вот, опять заколдованный круг… Если вы полагаете, что отнести её к книгам для юношества оказалось непросто, так – чёрта с два. Любая книга с главным героем, не доросшим до права голосовать, записывается в юношеские, можно сказать, автоматически. Поверьте, в «Follett» поняли, что перед ними, как только её увидели. Вы «Гекльберри Финна» читали? Так её девятеро из десяти называют юношеской, если не детской. Буду ли ещё писать в подобном ключе? Даже не знаю. Сейчас у меня в работе детективчик с девочкой-подростком в качестве главной героини, однако действие происходит в современной Америке.

Р. Ф.: Попробуете ли вы снова написать нечто юмористическое, наподобие того попавшего в номинационные списки рассказа, «Как я проиграл Вторую мировую войну»?

Дж. В.: Юмористической своей стороне я не позволяю целиком проявляться в творчестве никогда. Поскольку на опыте убедился, что мой юмор обыкновенно встречают со страхом и отвращением. Подозреваю, есть и другие направления, к которым я обращаюсь нехотя. Одно из таких – литературные очерки. Вот эти не продаются вообще, пока писатель не достигнет высот, с которых сможет не мытьём так катаньем уломать издателя на выпуск сборника.

Р. Ф.: Ещё одним видным вашим произведением стал «Герой как вервольф». Что побудило вас написать рассказ, благожелательный по отношению к кровожадному душегубу и людоеду?

Дж. В.: Том Диш, рецензируя этот рассказ, обратил внимание на отсутствие в слове «werewolf» из моего названия конечной E. Работая над рассказом, я этого не сознавал, но, полагаю, он прав. «Werwolf» – также вполне верное, пусть и устаревшее написание, и я им воспользовался, дабы подчеркнуть, что «werewolf» означает «человек-волк». Вспомните: «вергельд» – это вира, цена человеческой жизни. Вспомните также имя главного героя «Покоя»: зовут его Олден Деннис Вир. Видите ли, я всю жизнь сознавал, что не являюсь человеком типичным, одним из простых людей, и время от времени пробую рассказать что-либо с собственной, с иной точки зрения. Севериан, если уж на то пошло – вовсе палач!

Р. Ф.: В этом рассказе есть момент с внезапно заговорившим трупом, что и подтолкнуло Терри Карра в предисловии к ежегодной «Лучшее из…» припомнить анекдот о вашей способности удивить читателя.

Дж. В.: Мне хотелось показать, что раса жертв – в действительности сверхлюди. Именно это обстоятельство и превратило Пола в героя: ведь тигр-людоед, должно быть, тоже считается героем среди собратьев, тигров. Сделать это следовало как можно раньше, в самом начале рассказа, а что может быть более «сверхчеловеческим», чем способность пусть временно, ненадолго, воскресать из мёртвых? Именно таким образом, из материала самого повествования, и вырастает самое удивительное, чудесное, если автор готов отвечать за выбранный материал в полной мере.

Р. Ф.: Кстати, материал «Покоя» показался мне свежим, весьма необычным… не автобиографичен ли он?

Дж. В.: Отчасти, но не особенно. Отец мой родом из Логана, штат Огайо. Мальчишкой я несколько раз ездил туда, и порой довольно-таки надолго, а однажды прожил там около года. Воспоминания об этом много чем помогли мне в работе над «фоном», но это, пожалуй, и всё.

Р. Ф.: Такое ощущение, будто «Покой» рассказывает нам некий сид, упомянутый на последних страницах книги. Некое бессмертное существо, живущее, постоянно возрождаясь к жизни. Что именно происходит там с Олденом Виром?

Дж. В.: Вир мёртв. Мёртв, и дух его заново переживает его жизнь, путая её с домом, построенным Виром в последние её годы. Вспомните: в конце книги мисс Болд просит о разрешении посадить дерево на его могиле. Падение этого дерева в самом начале, согласно старинному суеверию, освобождает дух Вира.

Р. Ф.: Вопрос из области спонтанных ассоциаций: что первым делом приходит вам в голову при упоминании «Операции “Арес”»?

Дж. В.: «Хохот в ночи», моё собственное название для этой книги. От продажи до выхода «Операции “Арес”» в свет прошло три года, а её издания почти никто не заметил. На мой взгляд, работа так себе, ученическая, примерно на уровне средненьких книжек в мягких обложках.

Р. Ф.: А есть ли у нас ещё место для оригинальных романов ученического уровня в мягких обложках?

Дж. В.: Я наблюдаю скромное, но явное увеличение рынка. Романы ужасов идут под горку, юмористическое и научное фэнтези на подъёме… а, впрочем, для хорошей книги, в каком она ни будь жанре, место найдётся всегда.

Р. Ф.: Видите ли вы не раскрытый по сию пору потенциал в области научного фэнтези?

Дж. В.: Разумеется. Научное фэнтези сейчас примерно там же, где пребывала научная фантастика пятьдесят лет назад. Не стану даже гадать, насколько он может оказаться велик.

Р. Ф.: К чему вы относите «Книгу Нового Солнца»? К чистому приключенческому фэнтези или к гибридному, научному? В первом же эпизоде «Тени палача» у вас появляются флайеры и энергетические пистолеты, в «Когте Миротворца» – передача материи на расстояние, а в «Мече ликтора» Агия при посредстве Гефора натравливает на Севериана инопланетных тварей.

Дж. В.: «Книгу Нового Солнца» я отношу к научному фэнтези, под которым понимаю научно-фантастические истории, рассказанные с точки зрения, с привкусом, так сказать, фэнтези. Фэнтезийных элементов – к примеру, магии в фэнтезийном смысле – там нет. Есть путешествия во времени, однако это уже не из фэнтези, а из НФ. Есть гипнотизм, ловкость рук и ещё кое-что, но всё это взято если не из мира науки, то из реального, обыденного мира.

Р. Ф.: В таком случае научное фэнтези обременено необходимостью объяснять всё, кажущееся фантастическим или невозможным. Существуют ли некие тонкие, ненавязчивые методы подобного объяснения, помимо этакой неуклюжей объяснительной опухоли, нароста в конце сюжета?

Дж. В.: Нет, методов на этот случай не существует. Если держаться манеры что-либо объяснять, от этой опухоли – в конце ли, в середине, в начале, где большинство авторов, похоже, предпочитает её помещать – никуда не деться. Тут фокус в том, чтоб разбросать по тексту подсказки, избавляющие от необходимости объяснять, что к чему. Отчего «фокус»? Во-первых, это отнюдь не просто, а во-вторых, кое-кто из читателей всё равно ничего не поймёт. Наверное, к сему можно добавить, что порой без этой опухоли просто не обойтись. Обычно подобное происходит в детективных либо псевдодетективных произведениях, где сюжет разворачивается вокруг того, как некий персонаж расследует что-либо и говорит: «Элементарно, Ватсон…» С научной фантастикой и научным фэнтези такое случается крайне редко, однако ж случается. Взять для примера хотя бы вторую сцену с Доркас и Северианом в «Утином Гнезде» из «Меча ликтора».

Р. Ф.: Допустим, в научном фэнтези есть надобность объяснять или хотя бы намекать на происхождение устройств, кажущихся волшебными, но не следует ли объяснять ещё и происхождение кажущихся таковыми существ – например, альзабо?

Дж. В.: Я отнюдь не уверен, что согласен с первым утверждением, а уж насчёт существ – разумеется, на мой взгляд, происхождение каждого объяснять совсем ни к чему. Альзабо, подобно авернам, завезены с иных планет, совсем как кролики в Австралию с другого континента. Почувствует ли австралийский писатель за собою долг описывать эволюцию кроликов? Вряд ли. На свете множество растений и всевозможной живности, казалось бы, не укладывающейся в общую картину, но тем не менее существующей. Возьмём для примера хоть киви с чилийской араукарией.

Р. Ф.: Есть ли произведения, положившие начало научного фэнтези? Мне приходит на ум только Джек Вэнс.

Дж. В.: Да, и мне тоже первым делом приходит в голову Вэнс, особенно «Умирающая Земля». Однако вспомните великое множество историй о «призраках», где потусторонний элемент в итоге оказывался явлением вполне естественным! Всё это тоже научное фэнтези своего рода. А как вы классифицируете то же «В центре Земли» или любой другой роман о «потерянных расах»?

Р. Ф.: Или какую-нибудь из жюль-верновских историй о кораблекрушениях? Да, вижу: порой стройность концепции важна не только в научной фантастике. Будьте добры, опишите хотя бы некоторые изначальные концепции, из которых сложилась «Книга Нового Солнца».

Дж. В.: Прежде всего, идея палача как главного героя. С неё всё и началось. Далее я принялся размышлять, придумывать для него воистину необычное, плодотворное прошлое, и вскоре пришёл к мысли о мальчишке, выросшем в подземных темницах, на побегушках у палачей, и со временем сделавшемся одним из них. Осознав, что драматическая фигура на драматическом фоне у меня есть, я понял: нравственная неоднозначность её положения обеспечивает простор для самых разных поворотов сюжета. Ко всему этому мне захотелось прибавить некрополь, склепы и разграбление могил.

Р. Ф.: И всё это позволяло невозбранно сдабривать текст множеством архаизмов. Интересный рецепт… есть, с чем поработать. Выдуманные слова там имеются?

Дж. В.: Ни единого. Кое-что взято из латыни, а кое-какие – по большей части названия вымерших животных – образованы от латинских усечением окончаний.

Р. Ф.: В каждый том включена ещё одна уникальная деталь: истории в истории. Какую функцию они выполняют?

Дж. В.: Их так много, что я вряд ли сейчас, с ходу, припомню все. Истории эти регулируют темп… подобные вещи плохо поддаются объяснению, однако крайне важны. В продолжительной истории необходимы интерлюдии, разделяющие кульминационные моменты, причём эти интерлюдии должны быть не скучными и дополнять повествование чем-то стоящим. Они не дают читателю, утомлённому сверх меры знакомым актёрским составом, заскучать… по крайней мере, я на это надеюсь от всей души. Служат разграничителями между действиями, которые следует отделить одно от другого. По-новому освещают мир, где происходит действие. В некоторых случаях раскрывают характер рассказчика. Порой раскрывают характер рассказчика, позволяя мне показать, как их воспринимают со стороны. Порой служат предзнаменованиями. Очевидный пример – пьеса доктора Талоса.

Р. Ф.: Кроме этого, тексты «Книги Нового Солнца» отличаются необычайной ясностью, наглядностью, которые нелегко отыскать в ваших прежних произведениях. Они настолько «визуальны», если это о чём-нибудь говорит…

Дж. В.: Правду сказать, не знаю. Я всякий раз стараюсь подогнать стиль повествования под героя. Возможно, в действительности вы отмечаете прямоту Севериана, не свойственную кому-либо наподобие Пятого или Дена.

Р. Ф.: Конечно, Севериан – не кто иной, как он сам, однако скажите: сознательно ли вы пересмотрели традиции фэнтези, смешав в его характере волшебника с воином-меченосцем?

Дж. В.: Нет. Севериан – отнюдь не волшебник в хоть сколько-нибудь содержательном смысле этого слова. Воин, меченосец, спаситель – возможно… но вместо всего этого лучше сказать просто «герой». И в какой-то мере теург.

Р. Ф.: Выходит, Севериан представляет собой скорее нечто наподобие человека, сующего нос в дела богов, чем мага?

Дж. В.: Нельзя ли подыскать для него место где-то посередине? Что есть теургия? «Божественная работа». Ну а теург – тот, кто «работает» с божеством. Маг подчиняет духов, теург же богов… уговаривает. Допустим, я осную Первый Общенациональный Темпоральный Банк с девизом: «Пользуйтесь вашими деньгами, когда бы они ни потребовались!». То есть, сделав на будущий месяц вклад в сто долларов, вы сможете забрать со счета пятьдесят, когда вам было семнадцать. По-моему, именно это и проделывает Севериан. У него есть счёт в Первом Темпоральном, а у нас с вами нет.

Р. Ф.: Его разговор с ундиной из «Когтя» немало рассказывает о его прошлом и будущем. Очевидно, Севериан способен в какой-то степени управлять невообразимо могучими силами, целенаправленно воздействующими на его жизнь.

Дж. В.: Способен, однако не напрямую. Если угодно, можно сказать, что он управляет ими косвенным образом, поскольку эти силы откликаются на его действия, совершённые в прошлом, более раннем временном цикле – то есть их «нынешние» действия предопределены его прошлыми.

Р. Ф.: Какие эпизоды формируют, очерчивают Севериана примерно тем же образом, как его наблюдения формируют и очерчивают эпизоды книг, а его действия в прошлом – настоящее?

Дж. В.: Прежде всего, встреча с Водалом у края могилы. Беседа с Теклой, в которой она мечтает основать новую секту. Встреча с фальшивой Теклой… то есть на самом деле с клоном Теклы, в Лазурном Доме.

Р. Ф.: Опишите Севериана внешне и изнутри, как если бы он стоял сейчас перед нами.

Дж. В.: В какой момент жизни, вы уточнить не соизволили, а посему я опишу его покидающим Цитадель. Росту в нём – шесть футов и один дюйм, весу – сто семьдесят пять фунтов. Лицом он бледен, глаза темны, тёмные волосы прямы, зубы ровны, без изъянов. Лицо удлинено, довольно костляво, лоб ровен, высок, скулы средней ширины, волевой подбородок. Мускулист, ладони слегка шире, крупнее среднего. Обут он в тяжёлые, высотой по колено, грубо, однако добротно пошитые сапоги чёрной кожи, носит чёрные, точно сажа, брюки из ткани вроде мягкой шерсти и длинный плащ с капюшоном (без подкладки) из той же ткани. Рубашки на нём нет. В плане умственном он стихийный интеллектуал – другими словами, увлечён самыми разными мыслями, включая этические и нравственные проблемы, но интеллектуалом себя не осознаёт, а ещё ему зачастую не хватает словарного запаса. На среднего человека он похож куда меньше, чем ему кажется. Несмотря на это, осознаёт, что отчуждён, выделен из общей массы эйдетической памятью. Подсознательно также отмечен потерей матери в младенчестве, из-за чего ему трудно налаживать отношения, хотя порой налаживает он их успешно, а ещё отличается сильным эротическим влечением к женщинам, в которых неосознанно видит сходство с потерянной матерью. То есть на самом простом, примитивнейшем уровне, к женщинам выше его самого – Тее, Текле, ундине и Иоленте, обладательнице необычайно большой груди… но, разумеется, к Иоленте влечёт каждого, или почти каждого. На уровне более тонком влекут его женщины, действующие как наставницы (та же Агия) или советницы (Доркас).

Р. Ф.: Должно быть, с наделением героя-повествователя эйдетической памятью связаны какие-то особые обстоятельства?

Дж. В.: Огромное преимущество состоит в том, что он способен обоснованно вспомнить и рассказать во всех подробностях о событиях, происходивших годы тому назад, – в том числе кто что говорил, кто как был одет и прочее в том же роде. Недостаток, по-моему, очевиден: он не способен о чём-либо обоснованно забывать, даже в тех случаях, когда меня бы это вполне устроило. Вот, например, когда Севериан был в Цитадели мальчишкой на побегушках, мне могло б захотеться, чтоб он заблудился. Увы, без неких особых обстоятельств сбить его с пути я не мог, поскольку он ведь запомнит каждую развилку и каждый поворот.

Р. Ф.: Читали ли вы другие фантастические эпопеи такого же объёма, наподобие «Восхода тьмы» Сьюзен Купер, К. С. Льюиса, Толкина и так далее? По-моему, все они сосредоточивались на добре против зла, тогда как ваша «Книга Нового Солнца» сосредоточена на реальности против иллюзий. Такое чувство, будто не Севериан ищет собственное «я», а собственное «я» – его.

Дж. В.: «Восхода тьмы» я не читал. Из Льюиса прочёл семь книг о Нарнии, эпопею, начинающуюся с «За пределы безмолвной планеты», а также «Пока мы лиц не обрели», «Путешествие пилигрима» и, кажется, ещё одно-два произведения. И «Властелина колец» прочитал, разумеется: к нынешним временам его, надо думать, прочли все, кто что-либо читает вообще. Если это прозвучит язвительно, то лишь потому, что сам я впервые прочёл трилогию Толкина ещё в 1956-м, когда её читали считаные единицы… по крайней мере, в этой стране. Пару месяцев, не меньше, провёл, рассказывая всем и каждому, какая это великая книга, а на меня смотрели, будто я с ума спятил. О «Горменгасте» Пика вы не упомянули, но эту трилогию я прочёл тоже, и, на мой взгляд, «Книга Нового Солнца» куда сильнее похожа на неё, чем на произведения Льюиса или Толкина. Разумеется, «Новое Солнце» – о реальности и иллюзиях, но куда более – о добре против зла в смысле нравственного выбора. Что Бродяжник добр, а Чёрные Всадники злы, ясно любому ребёнку, и в жизни такое действительно тоже случается – одна беда, крайне редко. В большинстве случаев нам, хочешь не хочешь, приходится решать, обмануть ли доверие гильдии, позволив Текле умереть, или хранить верность собратьям, обрекая Теклу на адские муки. Помните, как Гек Финн на плоту боролся с собственной совестью, требовавшей вернуть Джима хозяйке? Помните, как он, наконец, всецело переметнулся на сторону зла?

Р. Ф.: Таким образом, борьба добра со злом вовлечена в Севериановы поиски своего «я». Противоборство их, скорее, подспудно – то есть по большей части не проявляется зримо, в физических столкновениях и явно злых персонажах. В таком случае, Севериана всё это превращает в воистину до навязчивости незабываемую фигуру. Часто ли он навещал вас в мыслях, пока вы не писали? Образ, действия…

Дж. В.: Да, навещал, и навещает по сию пору. Однако отчётливее всего я сознаю не образ или действия, а его мысленное присутствие. Его личность. Другими словами, чем бы ни занимался в это время, точно знаю, что подумал бы о моих занятиях он.

Р. Ф.: И снова воздействие Севериана на процессы мышления! Не слеплен ли он из других персонажей, о которых вам доводилось читать, а может, писать самому?

Дж. В.: Если и да, то неосознанно. Я его выдумал. Выдумал, как Теклу с Теей, и Агию с Агилом, и мастера Гюрло, и Авдиисуса. Но, очевидно, выдумывать людей, никогда не встречав людей настоящих, я бы не смог – такое ни одному из писателей не под силу.

Р. Ф.: В таком случае, место действия тетралогии тоже выдумано или у Севериановой Урд всё-таки существуют географические и исторические аналоги?

Дж. В.: Да. Другого ответа на оба эти вопроса дать невозможно. Я выдумал место действия, однако воспользовался элементами настоящих стран и исторических периодов. Наверное, нам не помешает внести некоторую ясность в терминологию. Урд – планета. В первых четырёх книгах мы ни разу не покидаем пределов родной страны Севериана, а называется она Содружеством. В Содружестве очень много от Византии и очень много от Южной Америки.

Р. Ф.: Значит, у вас есть карта пути Севериана и его мира?

Дж. В.: Работая над «Тенью палача», я набросал приблизительный план Несса, а во время работы над первыми главами «Меча ликтора» начертил план Тракса. Ни в тот ни в другой давно уже не заглядывал – вполне возможно, оба потеряны безвозвратно. Ну а примерную карту Содружества – горы, пампу, Несс, южные острова и так далее – я держу в голове, поскольку не вижу надобности вычерчивать её на бумаге. Гораздо проще, наверное, сказать, что я знаю, помню течение Гьёлля, а если это известно, по крайней мере, девяносто процентов страны вспоминаются сами собой. Не зря же я служил в Корее военным картографом после прекращения боевых действий.

Р. Ф.: Когда вам стало понятно, что материала хватит более чем на одну книгу – возможно, на целых четыре?

Дж. В.: В действительности это два вопроса, а не один, а ответы далеко отстоят один от другого во времени. Что материала хватит не на одну книгу, я понял, завершив фрагмент, который представлял себе вступительной частью романа, и обнаружил, что вступление в рукописи занимает двести с лишним страниц. Ну а что материала хватит на четыре тома, сделалось ясно, когда я закончил третий, представлявшийся мне заключительным томом трилогии, и обнаружил, что он намного толще двух первых. К слову заметить, сейчас я работаю над пятой книгой, «Урд Нового Солнца». По настоятельной просьбе Дэвида Хартвелла, пожелавшего, чтоб я разрешил некоторые вопросы, оставшиеся неразрешёнными в четвёртой.

Р. Ф.: Будет ли пятая книга отличаться от остальных четырёх стилем, приёмами или ещё каким-либо знаменательным образом?

Дж. В.: Нет, ни стилем, ни приёмами… а насчёт последнего: что вы считаете знаменательным? Подлинная разница в том, что первые четыре тома были завершены до начала работы над «Урд». «Урд» – это кода, лежащая вне основной конструкции. В ней Севериан предстанет перед судом «божеств» его мироздания, представляя всех живущих на Урд… а саму Урд ждёт явление нового солнца.

Р. Ф.: Когда у вас там открылось, что Доркас оживлена из мёртвых, я отчего-то почувствовал: да, так и должно было быть. То есть вы заронили в текст семя истины и надёжно укрыли его, присыпав землёй. Предназначена ли пятая книга для того, чтоб раскрыть новые истины, таящиеся в ткани четырёх первых?

Дж. В.: Не то чтоб главным образом или в принципе, но кое-что подобное определённо произойдёт. Воспрепятствовать этому я не смог бы, даже если б захотел, а подобных желаний у меня нет.

Р. Ф.: В таком случае, она становится мифотворчеством?

Дж. В.: Она и есть миф – солярный, возможно, миф самого распространённого типа. Нет, я вовсе не хочу сказать, что Севериан есть Ра либо Аполлон, но ведь и Ра – вовсе не Аполлон, и Артуром из них не является ни тот ни другой. Начала вещей подобного рода нужно искать в происхождении, в началах самого человечества. Вот, скажем, бродило по миру некое племя, возможно, ещё не вполне люди, и как-то раз настала пугающе суровая зима. Казалось, солнце угасло, исчезло навеки, а вместе с его светом вот-вот угаснет и жизнь. Не сомневаюсь, дабы вернуть солнце на небо, племя пустило в ход всю магию, какую мы только способны вообразить, и многое такое, чего нам даже в голову не придёт, а особенно – возжигание небольших костерков. Некоторые авторитеты утверждают, что «bon» в слове «bonfire» (ритуальный костер) происходит от французского «добрый, хороший», другие выводят его из английского «bone» (кость). Разумеется, кости горели в английских ритуальных кострах с незапамятных времён, и у нас, как указал Честертон, нет причин не признать правыми и тех и других. Кости жертвы, человека, называемого у Грейвса Королём-Солнцем, сжигали в «добром огне», дабы вновь возгорелось солнце… и, кстати, возвращаясь к вашему упоминанию о реальности и иллюзии, позвольте заметить: имя ацтекского бога солнца в буквальном переводе означает «Дымящееся Зеркало»! Солярный миф крепко связан с реальностью-ирреальностью от начала времён. Где светит солнце, там есть и моя тень. Реальна ли моя тень? Быть может, моя тень и есть моя душа? Дансени, «Служанка и её тень»… Где светит солнце, там есть и отражения в воде. Уж не вторая ли это душа? Отлив солнце из золота, мы увидим в нём отражения собственных лиц, но останутся ли они нашими?

Р. Ф.: Онтология древности?

Дж. В.: Сегодня мы, очевидно, не считаем эти вопросы серьёзными либо сложными, однако они в крови у каждого до сих пор. Если такая штука, как коллективное бессознательное, действительно существует, будьте уверены: они там отыщутся.

Р. Ф.: Уж в бессознательном Севериана – наверняка. Ну и, для завершения разговора, будьте добры, расскажите о Севериане что-либо, не вошедшее в книги.

Дж. В.: В Тайной Обители Севериан сталкивается с убийцами, подосланными к Имару, автарху, умершему целую хилиаду тому назад. Возможно, когда-нибудь я напишу и об этом, и о годе, проведённом им в рабстве у асциан… но то и другое вряд ли кто-нибудь напечатает.

Р. Ф.: Ожидать ли нам новых шедевров научного фэнтези от Джина Вулфа?

Дж. В.: Разумеется, да, только я ещё сам не знаю, каких и о чём. Определённых планов у меня пока нет.

На велосипеде задом наперёд: интервью с Джином Вулфом. Колин Гринлэнд

Опубликованное в 1984 г. на страницах «Foundation: The International Review of Science Fiction», интервью Колина Гринлэнда с Вулфом впервые затрагивает один особый аспект «Книги Нового Солнца». В дискуссии о постисторической природе Урд Вулф делится с читателями ценными сведениями по поводу замысла и создания одного из самых живых, осязаемых вымышленных миров в фантастической литературе.

Одним из самых радостных событий маркетингового мероприятия «Шаг в царство научной фантастики», организованного Советом книготорговцев, стал первый визит в Британию Джина Вулфа, автора высоко оценённой читателями «Пятой головы Цербера» (1972 г.) и тетралогии «Книга Нового Солнца» (1980–1983 гг.). В тщательно оберегаемом полумраке Даррант-отеля мне посчастливилось побеседовать с ним о постистории, книгоиздательстве и политической магии…

Дж. В.: Нет, на мой взгляд, исключительно научную фантастику я писать не стремлюсь. Стремлюсь я писать определённые истории – те, что мне по душе. Великое множество таковых отнесли к НФ. Полагаю, этот рынок попросту склонен принимать меня лучше других, и вдобавок, чего уж там, от подсознательных побуждений всё равно никуда не денешься.

К. Г.: Отчего вы считаете, что поклонники научной фантастики и фэнтези воспринимают ваше творчество гораздо лучше, чем прочие? Не сопутствует ли, на ваш взгляд, подобному кругу чтения определённый склад ума?

Дж. В.: Думаю, да. Наверное, я стараюсь смотреть на мир под несколько необычным, странным углом, а поклонники фантастики, пожалуй, единственная аудитория, готовая принимать подобные вещи как должное. Вдобавок другие читательские круги в наши дни ещё более узкие. Насколько я могу судить, то, что мы называем обыденной беллетристикой, или беллетристикой общего плана, либо сворачивает в сторону НФ и фэнтези, либо отмирает, изживает себя – взять для примера хотя бы того же Джона Гарднера. Что ещё? Профессура, публикующаяся в университетских издательствах…

К. Г.: Кампусные романы?

Дж. В.: Ага, и вся эта нашпигованная сексом макулатура в духе Ирвина Уоллеса… плюс кое-что историческое. Хотя исторические романы – тоже своего рода фэнтези, только те, кто читает их, на деле дурачат сами себя.

К. Г.: Мне кажется, что, создавая мир… постисторический мир «Книги Нового Солнца», вы открыто признали фантастическую привлекательность истории. Ваша книга полна предсущего, древностей, вернувшихся к жизни в невообразимо далёком будущем, повторяющих прежние социальные структуры, людей, учреждений, ремёсел, товаров, оружия – всего, что ни возьми. Вы ввели в обиход понятие «постистория», однако возрождение этакого средневековья, кроме вас, видят в далёком будущем многие. Какой же импульс тому виной?

Дж. В.: Прежде всего, осознание следующего факта: находясь на определённом экономическом уровне, нужно иметь некую пригодную для данного уровня систему, некий соответствующий ему порядок. На самом деле я вовсе не считаю свой мир таким уж средневековым, однако средневековый порядок пригоден, чтобы справляться с подобным положением дел, как нельзя лучше. Если в руках у тебя страна изрядно обедневшая, вроде Содружества, дать образование всем и каждому невозможно, а если нельзя выучить всех грамоте, нет смысла издавать газеты, а это значит, что демократию, если тебе угодно придерживаться демократического пути, придётся организовывать каким-то другим способом. Так там, по сути, и делается, только порядки куда сильнее похожи на Британию, чем на Америку: демократическая, в основе своей, верхушка и аристократический подкласс. Если простонародье бедно и необразованно, необходимо тем или иным способом возвышать над общей массой людей, способных, держа народ в повиновении, поддерживать установленный порядок, иначе скатишься в хаос, после чего на смену тебе придёт тот, у кого есть способы сделать это, каковые он не преминет пустить в ход. Отнюдь не единственный, однако довольно простой путь – наследственная аристократия, содержащая собственные отряды вооружённых дружинников, обладающая собственными, пусть небольшими, укреплёнными опорными пунктами, обузданная в достаточной мере, чтоб собирать для тебя налоги и в случае надобности поставлять солдат. Такова структура Содружества за пределами больших городов. В Траксе, городе крупном, конечно же, имеется градоправитель, архонт, назначенный самим Автархом, и в Нессе. предположительно, также существует некто подобный, управляющий городом, но местностью сельской и фактически, и по закону правят семьи наследственной аристократии, а от тех, кому это не под силу, ясное дело, приходится избавляться.

К. Г.: То есть всё это в своём роде циклично, не так ли? Вот вы говорите, что в первую очередь такой порядок обусловлен экономическими соображениями. Силы и технологии утрачены, сошли на нет…

Дж. В.: Технологии ещё существуют, но реализовать их удаётся лишь в очень, очень мелком масштабе. Допустим, этим людям известно, как построить авианосец, но одного знания тут недостаточно: нужны громадные машины, ресурсы, сырьё – а ничего этого у них нет. Есть только технология, изначально лёгшая в основу строительства авианосцев. Горный промысел в Содружестве – по сути, археологическое мародёрство, поскольку настоящие рудники истощились настолько давно, что никто уже и не помнит об их существовании.

К. Г.: А суть постистории в том, что их прошлое – наше настоящее.

Дж. В.: Именно. Какую картину чистит старый чистильщик картин? Изображение космонавта на Луне.

К. Г.: Кстати о социальных институтах, возникающих снова в зависимости от обстоятельств: ещё один пример тому в вашем творчестве – колониализм из «Пятой головы Цербера». Французские колониальные порядки, установленные на новой планете, с подчинением аборигенов… времена будущие, а проблемы всё те же!

Дж. В.: Происходящее там повторялось на Земле бессчётное множество раз. Прибывают куда-либо люди с весьма высокими устремлениями, собираются обратить дикарей в христианство, познакомить с достижениями цивилизации, вовлечь в социальный поток… Всё это действует ровно до возникновения каких-либо разногласий, пока дикари не порубят томагавками двух-трёх пришельцев. Тогда последние говорят: «А ну, зачистим-ка этих ублюдков!» И так повторяется из раза в раз. Целые народы истребляются без остатка, или почти без остатка, или поголовно становятся нищим отребьем, как, например, почти по всему американскому юго-западу.

К. Г.: В ваших произведениях социальный контекст передаётся посредством весьма сильно, наглядно реализованных индивидуумов. Часть основных ваших тем – исследование индивидуальной идентичности, обмен идентичностями, объединение идентичностей… Один британский фэн и критик, Крис Бейли, описал вашего обычного героя как солипсиста: о мире он рассказывает лишь с собственной точки зрения, совершенно спокойно взирая на вещи, для нас, возможно, неожиданные, ужасные, абсолютно нам чуждые, но для него нормальные, обыденные. Как по-вашему, справедливо ли его описание?

Дж. В.: О да, ещё как! По-моему, так оно всё и есть. Если вы рождены в данном обществе, то вряд ли станете о чём-то переживать. Приезжавших на американский Юг до Гражданской войны в США рабство приводило в ужас, но урождённые южане – в том числе мои предки – не разделяли их чувств. Так было в те времена и так было всегда.

К. Г.: И посему мальчику из «Пятой головы Цербера» попросту скучно ходить каждый день через невольничий рынок.

Дж. В.: О да! Там ведь всякий раз одно и то же, а тот, кто видел один невольничий рынок, считайте, повидал их все.

К. Г.: И только вынужденный прикончить четверорукого раба, он понимает… Да, кстати, меняет ли вашего героя жизненный опыт?

Дж. В.: Надеюсь, да, поскольку опыт учит чему-либо всех. Севериан рос в псевдомонастырской общине, принимая её правила, как поступил бы на его месте всякий мальчишка. Принятый туда совсем малышом, обученный старшими, он видит их мир, их жизнь, а более ничего. Позволив Текле умереть, он чувствует за собой ужасную вину, терзается муками совести и, изгнанный из гильдии, думает, что должен терзаться ещё сильнее. Конечно, в «Когте» он обретает личность Теклы, однако, идя вперёд, видя вокруг большой мир, развивается, учится, изменяется… В одном из самых нелюбимых мною обзоров, написанном Норманом Спинрадом, утверждается, будто книга, во-первых, устрашающе перегружена ватой избыточной информации, а во-вторых, там нет ничего, подготавливающего Севериана к восшествию на трон Автарха: где его прошлое? То есть что он проделал? Взял всё, что я поместил туда, дабы подготовить Севериана к трону, и говорит: всё это вата, а выкинуть её, и конец, нечему его теперь подготавливать! Между тем Севериан занимал пусть мелкую, но административную должность в Траксе, попутешествовал, страну повидал, и с войной, с военной жизнью знакомство успел свести, и с жизнью мелкого крестьянина и так далее и тому подобное – чем не прошлое? Человек молодой – а Севериан ещё молод, произошло всё это меньше чем за год… если молодому человеку, идущему к власти, нужна какая-то подготовка, готовиться и учиться следует как можно скорее. А если его обучать всерьёз, потратит он на серьёзное образование сорок лет жизни, и всё, чему выучится – учиться, усваивать то, что ему может потребоваться. Карикатура на подобный подход – мастер Ультан, старый библиотекарь, в молодости идеально подходивший, чтобы возглавить библиотеку, но дожидавшийся этого лет сорок, если не все пятьдесят, и за четыре, а то и пять десятков лет обучения сделался совершенно неподходящим для данной должности, поскольку выучился только ждать. Севериан – полная его противоположность, юноша, очень быстро идущий наверх.

К. Г.: Все его уровни ученичества, сколько ни есть, завершаются чуть ли не в самом начале. Всякий раз он бежит к следующему во весь дух. И в последней книге вы подчёркиваете его способность озирать всё вокруг не только сверху, но и снизу. С испода.

Дж. В.: А как же! Без этого никуда. Не умеешь управиться с рутинным делом, значит, не сможешь никому объяснить, как с ним управиться, и, мало этого, даже не сумеешь оценить, верно ли исполняется дело.

К. Г.: Тут само собой напрашивается сравнение – возможно, чуть ядовитое! – с «Замком лорда Валентина» Роберта Силверберга, по мнению Йена Уотсона, построенном на принципе Права Помазанника Божия. Валентин – изгой, но вновь возведён в королевское достоинство, поскольку оно присуще ему от рождения. Чему-либо учиться ему незачем.

Дж. В.: Да, та же самая сказка, которой в своё время увлекаются почти все детишки: они мне вовсе не родители, я приёмный, а на самом деле отец мой – сын царского сына, или ещё что-то в том же духе…

К. Г.: …И кто-нибудь наверняка придёт, узнает меня! Отчего эти тайны вокруг происхождения Севериана?

Дж. В.: Оттого, что так заведено в Гильдии. Гильдия пополняет и обновляет ряды, принимая на воспитание совсем маленьких мальчиков, ростом не выше железного прута, вбитого в стену на уровне паха взрослого мужчины: кто не пройдёт под ним, тот чересчур стар. Ведь Гильдии совсем ни к чему, чтоб взрослые подмастерья палачей или ученики постарше, задавшись вопросом о настоящих родителях, принимались отыскивать их, поэтому подобные мысли там искореняют как могут, и уж точно не расскажут никому из воспитанников ничего.

К. Г.: Действительно, логика безупречна, но я всё думаю, вспоминаю, как действовала эта тайна на протяжении книги: кто же мать и отец Севериана? К тому же и фальшивая родословная мальчика из «Пятой головы Цербера»… похоже, вам не на шутку нравится образ мальчишки, не знающего собственных родителей.

Дж. В.: По-моему, всем нам время от времени кажется нечто подобное: а может, на самом деле я – царская внучка? Пусть даже мы не воспринимаем это всерьёз, подобные чувства знакомы каждому, и множество беллетристов берёт их и воплощает в реальность историй. Отец Севериана – официант из харчевни Утраченной Любви, о чём он догадывается со временем, и мать его тоже можно найти там, но, если вы её не заметили, я объяснять, кто она, не намерен! Для этого будьте добры обратиться к ещё одной книге.

К. Г.: На какой стадии сейчас пятый том?

Дж. В.: В первой редакции. По замыслу он – кода к тетралогии, однако дела в «Timescape Books» складываются на редкость неопределённо, и я пока не знаю, что буду с ней делать.

К. Г.: Проблема американского книгоиздательства в незначительном интересе со стороны крупных корпораций, зарабатывающих на более прибыльных вещах, а потому не очень-то о нём заботящихся. Я не слишком упрощаю?

Дж. В.: Говоря откровенно, я с этим не согласен. По-моему, главная беда американского книгоиздательства в том, что им управляют люди, разбирающиеся только в коммерческой стороне дела, неспособные оценить ни проблем, ни возможностей. Учились в коммерческих колледжах, набрались коммерческого опыта, и торгуют книгами, будто мыло ящиками продают. Между тем книгами нельзя торговать, будто ящиками мыла, книги – продукция совсем иного рода. По-моему, в этом и заключается наша проблема, причём не только в книгоиздательстве, но и во множестве прочих промышленных отраслей.

К. Г.: В точности то же, что вы говорили о Севериане! Начать с самого низа, набраться опыта, и после ты способен занять место на самом верху. Возможно, сотрудникам «Pocket Books» не помешало бы сесть и дружно прочесть «Книгу Нового Солнца»!

Дж. В.: Возможно, и не помешало бы. Должен отметить, имея дело с американскими издателями, сразу же понимаешь: они не читают книг, которыми торгуют, отсюда и жуткие сложности для художников с заведующими отделами иллюстраций. Приходит художник и получает следующие указания: сюда девицу в бронзовом лифчике, туда дракона, или какие ещё там имеются чудища, а после издатель смотрит на это всё, секунд за тридцать принимает решение – и вот вам, пожалуйста, роскошная толстая книга! При этом оформляемых книг художник, так или иначе, не читает, иначе всю жизнь бы провёл за чтением, и этой книги, конечно же, не прочёл. Сработал, пробежав наскоро пару абзацев, а то и без них обошёлся.

К. Г.: По-вашему, именно таким образом вас и оформляют в Штатах?

Дж. В.: По-моему, именно таким образом в Штатах делается абсолютно всё. По этой-то причине людей наподобие Дэвида Хартвелла и вышибают с работы люди, даже не смотрящие на продукцию, поскольку не понимают в продукции ничего. И в будущее предприятия они заглянуть не способны – опять-таки поскольку не понимают в продукции ничего. Смотреть они могут только на нечто вроде: «Так, возвратов у нас столько-то, продано столько-то»… и так далее и тому подобное. А это же всё равно что ехать на велосипеде задом наперёд. Смотришь на то, что остаётся позади, гадаешь, что впереди, и в итоге с ходу врезаешься в пожарный кран.

К. Г.: Насколько, по-вашему, справедливо мнение, будто хотя бы одной из задач научной фантастики является напоминание людям о том, что пожарные краны могут нарочно подстерегать неосторожных, прятаться у них на пути?

Дж. В.: По-моему, оно весьма справедливо. Любое хорошее произведение, помимо прочего, должно рассказывать читателю о жизни, о том, с чем ему предстоит столкнуться, будь то НФ или «Гекльберри Финн». О пророческих функциях речь, разумеется, не идёт, но НФ следует указывать: да, то-то и то-то вполне возможно. Что станется с человечеством, если мы никогда, никогда не найдём новых источников промышленного сырья? Не отправимся в космос добывать руды из недр астероидов, не отправимся на океанское дно, а будем продолжать добычу в точности как сейчас, до тех пор, пока не иссякнут недра Земли? В таком случае будущее человечества – мир «Книги Нового Солнца». Кончится тем, что в поисках чего-либо полезного людям останется только просеивать мусор прежних эпох. Между тем изрядную часть суши поглотит океан, а полезные ископаемые находятся в ней, и если добывать их по старинке, киркой да лопатой, далеко в глубину не дотянешься. Ну а залежи металлических руд вблизи от поверхности не бесконечны, и когда они кончатся – стало быть, кончатся. Новых взять будет неоткуда.

К. Г.: Как вы относитесь к лобби Ларри Нивена, утверждающему: «Ресурсы не только у нас под ногами, нам пора в космос, и как можно скорей»?

Дж. В.: Я думаю, они абсолютно правы. И крайне разочарован тем, что у Соединённых Штатов больше нет собственной космической станции. Если оглянуться в прошлое, во времена посадок на Луну, сейчас у нас уже должна быть та самая станция-колесо, показанная в «Космической одиссее 2001 года» – там, наверху, построенная и используемая по назначению. По-моему, всё это верно. Нам нужно отправиться куда-то ещё, а возможных путей, на мой взгляд, только два. Первый – в космос, второй – ко дну океанов. На океанском дне всяких богатств множество, причём вполне доступных. Богатства космоса далеко не настолько доступны, однако практически неисчерпаемы. Одно только Солнце каждый день выдаёт на-гора столько энергии, что человечеству хватило бы на всю его историю. Много ли мы от неё используем? Одну девяностомиллионную? Так взять две девяностомиллионных – уже выйдет вдвое больше!

К. Г.: Выходит, вы ратуете за проекты наподобие солнечной энергетики и приливных электростанций?

Дж. В.: Ну это же очевидно. Одной из наших целей должен стать отказ от уничтожения так называемого «ископаемого топлива» – в действительности гораздо, гораздо больше, чем топлива – сжигая его. Первые колонисты, прибывшие в Новый Свет, вырубили лесов на миллионы долларов и сожгли всё, попросту для того, чтобы расчистить землю под посевы. То же самое делаем сейчас мы. Жжём уголь, жжём нефть, хотя то и другое – исходное сырье для множества самых разных продуктов. Это как если бы кто-нибудь начал отапливать дом, швыряя в огонь мебель. Да, мебель сгорит, да, дом обогреет, как хозяину и угодно, однако это дьявольски расточительный способ отапливать дом! Вдобавок, если за мебелью нужно ходить на склад и таскать её оттуда, когда склад опустеет, в доме вновь станет холодно. Не лучше ли подыскать нечто другое, не пустеющее, в отличие от нашего склада – тем более что неиссякаемые источники существуют?

Да, существуют, и это вновь возвращает нас к разговору об авианосце. Если исчерпать имеющиеся ресурсы до определённого момента, назад уже не вернёшься, поскольку того, на что мы карабкались всю дорогу, более нет. Нет, и всё тут! Нефтяные месторождения Техаса уже дают процентов около десяти от изначальных объёмов добычи. Я рос в Техасе, отчего и склонен в первую очередь вспомнить о нём. Вернуться назад и начать вторую индустриальную эпоху на американском континенте при помощи нефти из техасских месторождений уже невозможно, поскольку техасские месторождения вычерпаны почти досуха. В военной науке имеется понятие «решающие сражения», а в развитии высокотехнологической цивилизации существуют решающие моменты. Боюсь, сейчас такой решающий момент наступил в исследованиях космоса. Упустим его – никогда уже не повторим достигнутого, никогда уже не сможем снова начать со строительства шаттлов или ещё чего-то подобного: ресурсов не станет. По-моему, момент ещё не миновал и вряд ли минует при моей жизни, но упустить его проще простого, а после кто-нибудь, оглянувшись в прошлое, скажет: «Ух ты, пятьсот лет назад люди в космос летали, а нам уже не по силам!»

К. Г.: В «Книге Нового Солнца» мне особенно приглянулось, что Севериан не видит разницы между кораблями обычными и кораблями космическими. Настолько далеко зашло дело…

Дж. В.: Вот достигнете точки, когда Луна покажется островом, и разницы особой не станет. Что такое корабль? Нечто, способное доставить вас в какие-нибудь далёкие края, однако вы, вероятнее всего, никогда в жизни туда не отправитесь. Севериан даже не помышляет когда-либо отправиться в иные страны, в земли за пределами Содружества, и о путешествиях на Луну не помышляет тоже, а штуковины, которые не доставят его ни туда ни сюда, для него – корабли, идущие в те места.

К. Г.: Похоже, вы осознанно вновь и вновь обращаетесь к героям юным, мальчишкам, далеко не всегда понимающим, что происходит вокруг, однако идущим к знанию. Смелый поступок, поскольку детских книг вы не пишете, не так ли?

Дж. В.: Так и есть, и самое рискованное тут – что мои произведения, о чём бы в них ни рассказывалось, примут за детские. Ребёнок не настолько привык к окружающему миру, а посему способен выдавать за нечто новое для него самого нечто новое для читателя. Он ещё не очерствел, не охладел ко всему на свете, не убирает новое на задворки разума.

К. Г.: То есть обеспечивает свежесть взгляда, способную не только познавать, но и учить.

Дж. В.: Дабы понять что-либо, на предмет, особенно если он постоянно у вас на глазах, необходимо взглянуть под новым углом. Вот отчего художники, нагибаясь, разглядывают пейзаж между ног: подобные трюки помогают взглянуть на вещи по-новому. Вот если взглянуть таким образом на восходящую Луну [Дж. В. изображает рамку из указательных и больших пальцев], она становится меньше. Внезапно, по волшебству уменьшается.

К. Г.: По волшебству? Можно о волшебстве поподробнее?

Дж. В.: Волшебство на Земле существует и действует, чему имеется великое множество доказательств. Да, в силу нашей сверхрелигии, нашей философской ориентации, у нас принято считать, что волшебство не действует, и оттого все мы по кругу вновь и вновь соглашаемся один с другим: и вправду, дескать, не действует… а доказательств обратного предпочитаем не замечать. На прошлых выборах баллотировался как независимый кандидат некий Джон Андерсон, набравший около девяти процентов от общего числа голосов. Очевидно, он-то и был лучшим из кандидатов, если прислушаться к его речам и приглядеться к прежней работе всех трёх баллотировавшихся на государственных должностях, но… Но на Соединённые Штаты наложено заклятие, и заклятие это гласит: «Не принадлежа к одной из двух основных политических партий, выиграть выборы невозможно». И пока все вокруг в это верят, заклятие работает без сучка и задоринки. Вот вам волшебство в чистом виде! А ведь в самом начале было не так. Первый наш президент, Джордж Вашингтон, предупреждал: не заводите политических партий, политические партии – зло. Позволь им – разрушат, разорят страну, которую мы с вами начали строить. Не надо партий, выбирайте граждан, которых считаете способными к управлению: пусть те, кто возглавляет собственные общины, возглавят и государство… однако мы так не поступаем. Не можем. Заклятие не позволяет.

К. Г.: Ну и парадокс у нас получается! Волшебство действует, поскольку все мы согласны, что оно действует, и в то же время не действует, поскольку все мы согласны, что нет!

Дж. В.: Да, это сущая правда, и притом очень типично для всего, что происходит в нашей жизни вообще. К примеру, микробная теория инфекционных заболеваний была сформулирована ещё веке этак в тринадцатом, неким священником, утверждавшим, что болезни порождают маленькие, настолько крохотные, что глазом не углядишь, существа, проникающие в человеческое тело. Нам неизвестно даже, как он пришёл к этой мысли. Известно лишь, что он её высказал, причём только благодаря тем, кто высмеивал его идеи. Только насмешки и дожили до наших дней. Так вот, если мы скажем: о’кей, я согласен, что инфекционных заболеваний не существует, и вы согласны, что инфекционных заболеваний не существует, инфекционные заболевания расцветут пышным цветом. И погубят чёртову уйму народу. И вот тогда вы все поймёте, скажете: да, они существуют, действуют, начнёте разбираться с ними, а взявшись за дело, искорените их – если не полностью, то в большинстве. Что получается? Не признавая что-либо существующим, вы не в силах от него защититься, а значит, подобные вещи обладают над вами колоссальных масштабов властью. Лафферти, помнится, где-то сказал: мы полагаем, что величайшие идеалистические концепты существуют где-то внутри нас, но в действительности это мы существуем где-то внутри них. Именно поэтому с ними настолько трудно справляться. Мы полагаем себя много больше мужества, или чувства вины, или ещё чего-то подобного, но это же абсурд: все эти вещи – вещи титанической величины, окружающие нас тысячи тысяч лет. Нет, это мы существуем в них, а не они в нас. Социобиологи утверждают, будто мы – существа, созданные генами, называемыми среди нас «нашими», с целью воспроизводства, создания новых генов с тем же строением. Будь это так, к примеру, машины тоже имели бы полное право рассматривать нас как нечто, сотворённое исключительно ради того, чтобы делать машины!

К. Г.: Очень похоже на идею Джона Слейдека: человечество есть репродуктивная система машин. Вот вы вспоминали Лафферти… Кто ещё из современных фантастов вам особенно нравится?

Дж. В.: Совсем недавно я прочёл очень хорошую книгу Джона М. Форда. Раньше его не читал, но теперь собираюсь добавить в список для чтения.

К. Г.: «Дракон не дремлет»?

Дж. В.: Именно. Альтернативная история, однако очень, очень хорошая альтернативная история. Автор способен заглянуть в голову римлянина и знает, как римляне мыслят. Кто ещё… даже не знаю. К несчастью, в США очень немногие издатели готовы иметь дело с научной фантастикой.

К. Г.: Здесь, у нас, тоже – хотя на данный момент НФ считается весьма популярным жанром. Она отражена и в кинематографе, и в видеоиграх, изрядно влияет на дизайн и лексику детских игрушек, не говоря уж обо всём остальном… но где же литература? Куда движется литература?

Дж. В.: Что станется с нею дальше, я сказать не могу. Не знаю. Возможно, НФ займутся какие-нибудь новые издательства, возможно, некоторые из мелких издательств станут крупнее… Нет, некоторые издатели работают с ней очень даже неплохо, но что будет дальше, мне неизвестно. Очередной кризис нанёс ей немалый урон, поскольку наши читатели обычно из тех, кого кризисы не щадят. Всё это молодёжь с невеликой выслугой лет, и зачастую, если кого-либо нужно уволить, начинают именно с них. Живя на пособие по безработице, они не могут позволить себе покупку тех же книг, которые покупали, заколачивая по десять долларов в час.

К. Г.: Вот об этой стороне дела я прежде не думал, но, на мой взгляд, фантастике нанесён удар и с другой стороны: сама НФ переживает сейчас кризис жанра. То есть люди возвращаются к жанровым канонам, к привычным формулам гораздо, гораздо чаще, чем десять лет тому назад.

Дж. В.: Определённо, так оно и есть. Думаю, одна из причин – управляющие издательствами коммерсанты. Они же видели «Звёздные войны», а стало быть, знают, какой должна быть НФ: чтоб непременно ракеты, и роботы, и бластерные пушки с лучемётами. Отсюда постоянное давление на редакторов, причём некоторые редакторы – тоже не особенно разбираются в НФ… Дэйвов Хартвеллов у нас не так много.

К. Г.: Однако в «Книге Нового Солнца» тоже есть и космические корабли, и киборги, и лучемёты, не так ли? Просто вы, воспользовавшись множеством жанровых штампов, вывернули их наизнанку. Мы-то читаем, ни сном ни духом не ведаем, что Иона – киборг, и вдруг – вот, пожалуйста! Чего вы хотели всем этим добиться?

Дж. В.: Думаю, при помощи всего этого я хотел показать, чем может обернуться будущее. В будущем лучемёты и роботы могут стать памятью о давнем прошлом, поскольку всё это у нас имеется уже сейчас. К примеру, я – член «Международной федерации робототехники», технического сообщества инженеров, интересующихся роботами. Ещё я прошёл два учебных курса в «Юнимейшн», крупнейшем производителе роботов в Соединённых Штатах. Ездил взглянуть на калифорнийскую «Машин Интеллидженс Корпорэйшн»: у них там уже есть системы компьютерного зрения. От появления мобильных промышленных роботов нас отделяет, скорее всего, не более пяти лет. Я был весьма рад, узнав, что множество сил и средств вкладывают в создание мобильных роботов Вооружённые силы США. Космические корабли – вон, грузовик, летающий в космос, у нас уже есть. Подростками мы читали об электронном мозге в научно-фантастических книгах – так вот, есть у нас и IBM. HAL в «Космической одиссее 2001 года» – это же IBM, только буквы сдвинуты на одну влево… И всё, всё это останется в прошлом.

Беседа с Джином Вулфом. Изначальная редакция – Эрл Дж. Ингерсолл Нэнси Кресс и Кельвин Рич

В 1983 г. коммерческие успехи «Книги Нового Солнца» позволили Вулфу оставить редакторскую должность в журнале «Plant Engineering» и целиком посвятить себя литературным трудам. На следующий же год он опубликовал три небольших авторских сборника: «Архипелаг Вулфа», крайне остроумно озаглавленный «Plan[e]t Engineering» (куда вошли и «Книги из “Книги Нового Солнца”») и серию вымышленных биографий под названием «Библиолюди: Двадцать героев, дожидающихся своих книг». Кроме этого, в 1984 г. весьма ограниченным тиражом был издан его роман «Свободный живёт свободно». Всё это укрыла густая тень продолжавшегося успеха «Книги Нового Солнца». В следующем интервью, впервые опубликованном на страницах «Australian Science Fiction Review» за ноябрь 1985 г., Нэнси Кресс и Кельвин Рич, изо всех сил противясь соблазну расспрашивать Вулфа исключительно о его тетралогии, обсуждают с ним куда более широкий круг вопросов, волнующих его как писателя.

Н. К.: Многие читатели, особенно критики, наверняка скажут: если главная ваша забота – жизнь, фантастику и фэнтези следует исключить из общелитературного русла. Что побуждает вас писать фэнтези с научной фантастикой, отдавая им предпочтение перед литературой реалистической, злободневной?

Дж. В.: Я с этими людьми не согласен. Они отчего-то считают эфемерности дня нынешнего чем-то значительным, непреходящим, полагают, что жёлтые автобусы и пожарные краны останутся с нами навеки. Однако на деле значительны и непреходящи только творения человеческого разума (среди каковых автобусы с пожарными кранами – сущие мелочи) и вещный, физический мир. В литературном контексте первое – епархия фэнтези, а второе – научной фантастики. По-моему, реальность нельзя считать чем-то вроде «лезвия ножа» в ткани времени. И, разумеется, всерьёз взявшись за изучение физики, вы обнаружите, что никакого ножевого лезвия во времени на самом деле не существует. Если рассекать, резать время всё тоньше и тоньше, момента, называемого настоящим, просто не станет. Останутся только будущее и прошлое.

Н. К.: Похожие мысли вы высказывали в одной из своих статей о фэнтези: там говорилось, что ландшафт фэнтези – вовсе не ландшафт мифа, но ландшафт будущего. Будьте добры, объясните, как это понимать?

Дж. В.: Ну, я полагаю вполне очевидным, что способности человечества изменять окружающий мир в угодных ему направлениях возрастают день ото дня. Возьмём случай наиочевиднейший: сейчас мы в самом начале биологической революции; примеры тому – клонирование и умение объединять биологический материал двух разных организмов. Под «разными» – и это уточнение отнюдь не излишне – я имею в виду организмы с разной видовой принадлежностью. Развив умение воплощать мир наших грёз в реальность далее, мы сотворим волшебного летающего коня из «Тысячи и одной ночи». И ещё в нашем веке (а в первой половине следующего столетия уж точно) увидим живых единорогов, поскольку людям единороги нравятся, а создавать их, как только генная инженерия до этого дорастёт, станет проще простого. Начинаем с коня, добавляем пару-другую модификаций – и вот вам, пожалуйста, мифический единорог. А хочешь – вот тебе и сатир либо фавн из древних мифов. На этом у меня построена пара рассказов – например, «Женщина, которая любила кентавра Фола» [и «Женщина, которую любил единорог» – П. Р.]. Но если даже вы прирастите человеческую голову к конскому туловищу и решите вопрос с питанием сотворённого существа, всю жизнь держать его на кухне, будто кошку, у вас не получится: со временем оно вырвется на свободу. А может статься, кентавр окажется куда лучшим человеком, чем вы, и вы обнаружите, что не можете до бесконечности держать его взаперти, и это далеко не все связанные с генной инженерией проблемы, с которыми людям придётся когда-нибудь разбираться. В частности, разумеется, с проблемами куда более опасными – например, с созданием новых инфекционных болезней.

К. Р.: Как по-вашему, быть может, это и есть одна из причин тому, что некоторые читатели, некоторые из моих студентов обвиняют научную фантастику и фэнтези в чрезмерных самоповторениях? Они ведь постоянно твердят, что вы раз за разом используете те же материалы и те же темы, а я твержу им в ответ: оценивайте вариации!

Дж. В.: Да, на мой взгляд, повторяемость в них наблюдается нередко, однако определённые механизмы применяются в научной фантастике просто постольку, поскольку без них никуда: вот, например, идея межпланетных и межзвёздных путешествий позволила написать уйму произведений, которые не смогли бы появиться на свет, если б у автора не нашлось хоть какого-нибудь способа забросить героев на иную планету. В этом смысле НФ – да, повторяется, но я не думаю, что сейчас так уж много пишут именно о межзвёздных путешествиях самих по себе.

Н. К.: Та же самая повторяемость проявляется и в фэнтези. Сейчас я думаю о вашей «Книге Нового Солнца» – о том, как в ней используются традиционные для фэнтези мотивы. Такое чувство, будто вы целенаправленно воздаёте должное жанру. Тут и полученный в подарок драгоценный, надёжный меч, напоминающий Эскалибур, и наделённый таинственной силой самоцвет под названием «Коготь Миротворца», заставляющий сразу же вспомнить о толкиновском Кольце. Всё это сделано намеренно, в качестве дани канонам?

Дж. В.: В некотором смысле, да. Однако прежде всего я ставил перед собою задачу показать, как нечто подобное может произойти, а во-вторых, какой эффект может возыметь в действительности обретение подобного меча, подобного самоцвета, либо реликвии. На самом деле Коготь Миротворца и есть реликвия, а около половины обозревателей, читавших мою книгу, сочли «Терминус Эст» волшебным мечом, но нет, ничего подобного. «Терминус Эст» – просто невероятно древний, драгоценный меч весьма искусной работы.

Н. К.: Вы не раз по самым различным поводам признавались, что до смерти боитесь академических исследований вашего творчества, того самого, что мы старательно обходим по краешку в сегодняшнем разговоре о «Книге Нового Солнца». Отчего же?

Дж. В.: Я полагаю, студенты склонны проникаться антипатией к тому, что их заставляют читать на занятиях, и очень, очень не хотел бы увидеть, как научная фантастика и фэнтези, лишённые клейма скверных, едва ли не преступных жанров, обретут этакую академическую благопристойность, поскольку, на мой взгляд, чуть только это произойдёт, многие наверняка скажут: «А, скукотища, не желаю я их читать». Вот я читал дешёвые «бульварные» журнальчики, когда увлекавшимся ими ребятам зачастую приходилось читать их под одеялом, с фонариком. Почему? Потому что родители запрещали чтение «этой макулатуры» настрого, а в результате мальчишек только ещё сильнее тянуло к ней.

Н. К.: Таким образом, вы возражаете против научного анализа вашего творчества скорее из-за воздействия, которое он окажет на читателей, чем на вас как писателя. А не досаждают ли вам критики и обозреватели, отзывающиеся о ваших произведениях нелестно? Не считаете ли вы, что в неких кругах отзывы критиков влияют на творчество авторов?

Дж. В.: Думаю, с некоторыми из авторов так и выходит, но сам я себя к таковым не отношу. Если писатель настолько зависит от мнения критиков, особенно критиков из академической среды, по-моему, ему следует попросту прекратить чтение критических статей. Лично я не вижу в них никакой пользы. Да, прочитав нелестный обзор или статью критика, разносящего моё произведение в пух и прах, я здорово падаю духом, но ненадолго, от силы минут на сорок пять. А есть ведь люди, которых вещи подобного сорта выбивают из колеи на годы!

Н. К.: Отчего же «особенно критиков из академической среды»? Отчего вы к ним особенно строги?

Дж. В.: На мой взгляд, критики-литературоведы гораздо дальше от общих, народных вкусов, чем газетные обозреватели. Во-вторых, писатели, принимающие всерьёз критику вообще, склонны воспринимать их гораздо серьёзнее, а почему? Литературоведы умеют выражаться сногсшибательными словесами, ссылаться на творчество Джеймса Джойса и ещё Бог знает на что. Всё это весьма, весьма впечатляюще, но если подобная критика деструктивна, на неё не следует обращать внимания. Это же всё равно что биться головой о стену.

Н. К.: Считаете ли вы, что поклонники научной фантастики отличаются от читателей, предпочитающих классическую беллетристику?

Дж. В.: Да. Думаю, да.

Н. К.: Чем же именно?

Дж. В.: Так и знал, что спросите. Надо было ответить «нет».

Н. К.: Ну извините.

Дж. В.: Так вот, от общей массы они отличаются очень. Начать с того, что поклонники научной фантастики, по-моему, гораздо понятливее. Умнее. Тут надо заметить, что под поклонниками «классической беллетристики» я имею в виду вовсе не тех, кто читает Шекспира и Данте. Я говорю о людях, читающих что-нибудь вроде «Бастарда» Джона Джейкса. На мой взгляд, поклонники научной фантастики куда меньше пугаются новых идей, охотно бегут от сиюминутной действительности, тогда как читающие классическую беллетристику откровенно боятся разлуки со «здесь и сейчас».

Н. К.: Однако же множество произведений классической беллетристики – например, те же любовные романы от «Harlequin Enterprises» – литература куда более эскапистская, чем НФ, поскольку гораздо меньше связаны с какой-либо реальностью вообще.

Дж. В.: Да, я с этим согласен, но оцените разницу. Это бегство от действительности не пугает, какие бы там ни описывались приключения. По-моему, те, кто читает научную фантастику либо фэнтези, ищут своего рода приключений, а те, кто читает романы от «Harlequin», ищут своего рода рай.

Н. К.: И приключения, конечно же, могут быть не просто телесными – интеллектуальными!

Дж. В.: О, разумеется, разумеется! В идеале необходимо и то и другое. И интеллектуальный, либо духовный компонент, и компонент физический.

Н. К.: Из всего вами сказанного, да и из «Книги Нового Солнца» следует, что вы не проводите отчётливой границы между научной фантастикой и фэнтези.

Дж. В.: Ваша правда, не провожу, и, мало этого, не вижу, каким образом их отчётливо разграничить. По сути, речь-то тут всего-навсего о книгоиздательских категориях – на какой из стеллажей отправить эту книгу, а на какой ту. Научная фантастика всегда до определённой степени фэнтези. Если я, скажем, пущусь в экстраполяции, начну предугадывать, какой окажется наука следующего пятидесятилетия, мои экстраполяции – уже фантазия сами по себе: делать вид, будто считаешь их стопроцентно верными, значит изрядно кривить душой. Верными на сто процентов они не окажутся ни за что, хотя несколько потрясающих попаданий в точку возможны вполне. На мой взгляд, единороги, помещённые в наш мир, а не в мир средневекового прошлого, – научная фантастика чистой воды, и… сами видите, спорить на эту тему можно до бесконечности. Если кто-либо в девятнадцатом столетии писал книги о роботах или механических людях – а таких было написано не одна и не две, – роботы, как правило, изображались заводными, наподобие часовых механизмов. В то время всякий, считавший подобные вещи невозможными в принципе, воспринимал эти книги как сказки. Как фэнтези. Ну а мы, вспоминающие механических людей прошлого, можем видеть, что роботы, мобильные роботы – дело вполне возможное, будь то промышленные машины, электронные игрушки Диснея или ещё что-то этакое. Посему для нас они – научная фантастика. Но разве минувшая сотня или две сотни лет способны изменить жанр книги? Нет, всё зависит исключительно от предубеждений, с которыми её воспринимаем мы.

Н. К.: Так вот отчего в «Книге Нового Солнца» наука так часто, порой прямо в одном и том же абзаце, переплетается с магией – либо явлениями, ею кажущимися! Таким образом вы выражаете собственную позицию в отношении науки и магии.

Дж. В.: Именно. Если вы считаете, что не знаете, как работает радио – а большинству ведь, как оно работает, неизвестно, все они только думают, будто разбираются в вопросе, поскольку знакомы с радио всю жизнь, – радиоприёмник становится для вас волшебным устройством. Ларчик, говорящий с вами на разные голоса… чем не фэнтезийный артефакт? Ну а если вы знающий радиолюбитель, способный самостоятельно собрать приёмник из набора деталей, приобретённых в «Тэнди», перед вами уже аппарат из НФ.

К. Р.: Именно этим ваша книга, среди прочего, и поразила меня с самого начала. Восхищаюсь писателем, не боящимся браться за такие трудные задачи… по-моему, это ещё одно из ваших достижений!

Н. К.: Севериан не внушал мне антипатии даже в самом начале, а прочитав до конца три первых тома, я задалась вопросом, отчего же не нахожу палача отталкивающим, и решила: наверное, отчасти потому, что вы начали с его детства. Показали мне, как окружающий мир влияет на его образ мыслей, на отношение к тем или иным явлениям, свойственное ему изначально. Начни вы с описания исполняемой им казни, возможно, я отнеслась бы к нему иначе, но к такому, как есть, антипатии не испытывала никакой.

Дж. В.: Некоторые попросту бросали читать первую книгу, одолев около сотни страниц, поскольку главный герой – палач, а для них это невыносимо. Не могут они с этим смириться, а может быть, не хотят.

К. Р.: Ну описания палача действительно без определённой выдержки, стойкости духа не одолеть.

Н. К.: Рукописи первого тома вы к публикации не предлагали, пока не закончили всех четырёх томов, верно?

Дж. В.: На тот момент все они были завершены во второй редакции. Вначале я закончил первую редакцию тетралогии, затем вторую редакцию каждого из четырёх томов, и только после этого взялся за окончательные редакции первой книги.

Н. К.: И, таким образом, ещё до публикации первого тома точно знали, чем всё закончится и что из этого выйдет.

Дж. В.: Ещё бы.

Н. К.: Помнится, как-то раз вы признались, что не можете писать, не видя концовки в самом начале.

Дж. В.: По-моему, без этого начинать просто глупо. Я думаю так: вот мы стараемся изобразить на бумаге ход собственной мысли. Любая история должна с самого начала подсказывать, чем кончится дело. Когда же дело доходит до концовки, читатель должен сказать, во-первых: «Да, я не понимал, к чему всё идёт, однако шло всё именно к этому», а во-вторых: «Не понимаю, как писатель мог написать нечто подобное, не зная концовки заранее».

Н. К.: Допустим, история у вас в голове сложилась. Каков дальнейший порядок работы? Нужен ли долгий период проращивания её из семени, прежде чем вы начнёте излагать ход собственной мысли на бумаге?

Дж. В.: Да. Думаю, да. В основе своей «период проращивания» состоит из соединения… из состыковки между собою ряда идей. Идей у меня в голове обычно болтается множество: что, если б такой-то и такой-то герой существовал в действительности, что, если б в действительности существовали такие-то и такие-то места… Думаешь над этим, думаешь, и рано или поздно всё… вернее сказать, ряд подобных идей – щёлк! – становятся по местам. Становятся, а я говорю: «Ух ты, если с этим героем, да в таком вот месте, произойдёт то-то, дальше, естественно, выйдет так-то и так-то»… и вот тогда уже вижу историю, понимаю в основных, в общих чертах, с чего её следует начать, куда направить и чем закончить. Но без фальстартов тут, конечно же, не обходится.

К. Р.: То есть начинается у вас всё с «что, если»?

Дж. В.: Можно сказать и так.

К. Р.: Однако откуда же берутся эти «что, если»? Имеется ли у «что, если» тех разновидностей, которые вы начинаете состыковывать воедино, какой-то определённый генезис?

Н. К.: Другими словами, старое доброе: «Где вы берёте идеи»?

Дж. В.: Да…

К. Р.: Нет ли у вас чего-то вроде непременного комплекса упражнений, установленного порядка подобной работы? Читая курс «Фэнтези и любовный роман», я заставляю студентов работать над собственными «что, если», и некоторым из них никак не удаётся даже начать. Поэтому мне и пришло в голову: может, у вас какие-то определённые методы, упражнения есть?

Дж. В.: Подобные упражнения, а называются они мозговым штурмом, я проделывал бессчётное множество раз – выдумывал всевозможные истории, заключая каждую в одно предложение. Могу сесть с блокнотом и за полчаса навыдумывать себе столько работы, сколько не переделаю и за два года. Вот вы можете сказать, что произойдёт, если урод из ярмарочного паноптикума действительно окажется тем, кого должен изображать? Допустим, русалка. Изобразить её, имея определённым образом искалеченные ноги и так далее, вполне возможно. Но что, если одна из уродов, русалка, окажется настоящей русалкой? Поймёт ли это она сама? Поймут ли остальные? Если поймут, каким образом? Чем всё это обернётся в результате, и так далее и так далее?

Н. К.: В какой же истории воплотилась эта идея?

Дж. В.: О, ни в какой. Этой истории я ещё не написал. Просто выдумал нечто с ходу, специально для вас, чтоб показать вам, как это делается.

К. Р.: А завершив мозговой штурм, вы возвращаетесь к началу и выбираете из выдуманного самые плодотворные идеи.

Дж. В.: Да, случается.

Н. К.: Раз уж речь зашла об упражнениях. Прежде нам часто доводилось сталкиваться с писателями, имевшими (и высказывавшими) весьма невысокое мнение о литературных семинарах и о любых курсах литературного мастерства вообще. Они утверждали: единственный способ научиться писать – это писать. Что думаете о курсах литературного мастерства вы?

Дж. В.: Совершенно верно, единственный способ, которым можно научиться писать, – это писать. А единственный способ научиться плаванию – плавать, а единственный способ освоить игру на скрипке – играть на скрипке. Однако на курсах литературного мастерства учащиеся, среди всего прочего, именно пишут и, благодаря кое-каким немедленным замечаниям и комментариям (надеюсь, от действительно сведущих, неравнодушных людей), могут развиваться гораздо быстрее, чем отправляя любительские рассказы в какой-нибудь из журналов и полтора месяца спустя получая по почте стандартное извещение об отказе. Таким манером учился писать я сам, и заняло это около семи лет. По-моему, на освоение писательского ремесла вовсе не обязательно тратить целых семь лет.

Н. К.: То есть назначение курсов литературного мастерства – развивать в первую очередь критическое, не обязательно творческое мышление?

Дж. В.: Нет, совершенно наоборот. Их назначение – оттачивать творческое, а не критическое мышление. Но, если прислушиваться к отзывам, творческое мышление развивается неизбежно. По-моему, к этому нам главным образом и нужно стремиться. Допустим, люди говорят: «Нет, липа всё это, пустышка, не верю, нужны подробности, характерные черты». В следующий раз, попытавшись писать подробнее, ярче, учащийся станет мыслить более творчески, поскольку ему придётся что-то создавать. Не сможет он больше просто сказать: «В дверь входят трое». Кто эти трое? Зачем пожаловали? А люди говорят: «Скучно. Хочу, чтоб интереснее было. Хочу, чтоб энергии больше». Всё это и стимулирует творческий подход. А изучая одну только критику, высиживая многочасовые курсы, разбирая по косточкам произведения классиков одно за другим, учащийся не освоит ничего, кроме критики, и тогда на нём как на писателе можно ставить крест. Поскольку он сразу видит, что пишет очень и очень скверно, но не видит ни единого способа исправить дело к лучшему.

Н. К.: Итак, учитывая всё сказанное, что бы вы посоветовали талантливой молодёжи, стремящейся стать писателями-фантастами?

Дж. В.: Прежде всего расширять кругозор. Как можно больше читать. По-моему, большинство студентов читает гораздо меньше, чем следовало бы.

Н. К.: И не только фантастику?

Дж. В.: Нет, шире, намного шире, но с особым упором на материал, с которым они собираются работать. А во-вторых, как вы и сказали, писать. Беда многих талантливых «писателей», с которыми я работал, в том, что они не пишут почти ничего. Таланта-то им хватает, и ещё как; работа их, когда они за неё берутся, весьма, весьма недурна, но пишут они хорошо если по два рассказа в год, а это – путь тупиковый. Путь в никуда.

Интервью с Джином Вулфом. Элиот Суонсон

Интервью, взятое у Джина Вулфа Элиотом Суонсоном, впервые печаталось на страницах «Interzone» (осень 1986 г.), по следам второго, многотиражного издания романа «Свободный живёт свободно» в 1985 г. Здесь Вулф, помимо прочего, указывает на отличия первого, малотиражного издания, выпущенного Марком Цизингом, от новых американского и английского изданий этого сложного произведения с транстемпоральным сюжетом.

Когда учёные будущего, задавшись целью точно установить момент прыжка научной фантастики в литературу, обратят взгляды в прошлое, одним из писателей, с которыми им поневоле придётся иметь дело, окажется Джин Вулф. Родившийся в 1931 г., Вулф недавно оставил пост редактора технического журнала, чтоб полностью посвятить себя литературному творчеству. Первые его рассказы были опубликованы ещё в 1960-х, однако «проснулся поутру знаменитым» он лишь после издания первого тома «Книги Нового Солнца», спустя двадцать лет литературных трудов.

Э. С.: Многие писатели с техническим образованием держатся главным образом «твёрдой» НФ. Как вам, бывшему инженеру, удалось избежать этого стереотипа?

Дж. В.: На самом деле, твёрдой научной фантастики я написал не так уж мало. По-моему, люди вроде меня, с богатым опытом в прикладной инженерии, понимают всю сложность этого дела. Мне лично не так-то просто ужиться с героями, собирающими в подвале машину времени или мастерящими сверхмощные лазеры из прохудившихся сковородок. Не верю я, что такое возможно, и всё тут. И, мало этого, успел на опыте убедиться: то, что теоретически должно работать, на практике работает далеко не всегда, а большая часть действительно сложных инженерных проблем в первую очередь связана с людьми и политикой.

Э. С.: По-моему, одна из постоянных тем вашего творчества – оглупляющие эффекты новых технологий. Каким вы видите воздействие развития технологий на наше ближайшее будущее?

Дж. В.: По сути, дело не столько в технологиях, сколько в нас же самих. Технологии – отнюдь не бог и не дьявол, а всего-навсего инструмент. Радио и телевидение могли стать величайшими изобретениями со времён книгопечатного станка, однако нам нужна музыка в магазинах да лифтах, пропаганда и коммерческая реклама, поэтому их мы по большей части и получаем. Создание и применение технологий требует серьёзного образования и гигантского опыта, но широким массам вдолбили в головы, будто технологии покончили с необходимостью образования – зачем учиться правописанию, если можно добавить к текстовому редактору орфографический блок? Зачем учиться читать, если «Гамлета» и по образовательному каналу покажут? Именно это нам очень, очень хочется слышать, и мы внимаем, внимаем подобным увещеваниям со всем возможным усердием. Кстати заметить, всё это было предсказано многие годы тому назад [Сирилом М. Корнблатом. – Э. С.], в рассказе «Марширующие идиоты».

Э. С.: В четырёхтомной «Книге Нового Солнца» границы, отделяющие технологии от магии, весьма расплывчаты – по крайней мере, в глазах большинства обитателей того, грядущего мира, что порождает на свет новую, изрядно причудливую систему мифов. Возможно ли распознать корни той будущей мифологии в сегодняшней действительности?

Дж. В.: Если вы о всевозможных историях из книги в коричневом переплёте [одной из вымышленных книг, описанных в тексте «Книги Нового Солнца». – Э. С.], всё это – сказки из нашей собственной либо куда более ранней эпохи, смешавшиеся друг с дружкой, затуманившиеся, как и положено сказкам с течением времени. Один из фэнов в письме ко мне заявил: я небось думаю, что никто не заметит в «Сказке о мальчике по прозванию Лягушонок» плагиата из Киплинга, однако он поймал меня на краже. Я как можно вежливее ответил: что ж, рад за вас… а в ответ получил лишь наказ впредь так больше не делать. Хотя там же использована, разумеется, и история Ромула с Ремом, не говоря уж о высадке первых колонистов у Плимут-Рок.

Э. С.: В одном из ваших рассказов, называется он «Синяя мышь», описана сортировка солдат согласно психологическим склонностям, отделение способных убивать («Стрелков»), от неспособных («Техников»). Однако же подлинно жестоки именно Техники, а не Стрелки. Повлиял ли на этот рассказ каким-либо образом ваш собственный опыт военной службы?

Дж. В.: Да, и ещё как! Обычно солдаты, идущие в бой, – люди мягкие, совсем не желающие воевать, хотя того, в ком видят угрозу собственной жизни, убьют не задумываясь. А писаря, повара, шофёры… вот этих, как правило, ежеминутно тянет доказывать, что они – вояки ничем не хуже коммандос. Хотя, разумеется, исключения среди тех и других существуют. К примеру, наш ротный писарь в Корее был, вероятно, самым умным, образованным человеком во всей роте, причём всеобщим любимцем.

Э. С.: Возможно, после разговора о передовых технологиях в следующем вопросе нетрудно заподозрить подвох, но… Сами вы, когда пишете, текстовым редактором пользуетесь?

Дж. В.: Я пользуюсь так называемой «умной», электронно-цифровой пишущей машинкой. По сути, текстовым редактором, реализованным не программно, а аппаратно. Конечно, завести дома компьютер хочется тоже, но я пока не сумел оправдать перед самим собой такой серьёзной траты денег.

Э. С.: Библиотекари нередко лепят на корешки ваших книг жёлто-красные ярлычки «НФ». Как вы относитесь к подобному «жанровому клеймению»?

Дж. В.: На мой взгляд, это часть библиотекарских обязанностей. Однажды, придя в библиотеку, я застал там этакую симпатичную крохотную старушку, спрашивавшую «истории с привидениями». Разумеется, раздела «Истории о привидениях» в библиотеке не имелось, а вспомнить кого-либо из авторов, писавших о духах, призраках и привидениях, библиотекари не смогли. Послушал я их беседу, и всю мою возможную неприязнь к ярлыкам как рукой сняло. А как-то раз, на Всемирном конвенте фэнтези, мой издатель сказал мне, что одна из крупных розничных книготорговых сетей недовольна обложкой к роману «Свободный живёт свободно», изданному в твёрдом переплете, поскольку она «не говорит» о научной фантастике. Они с главным редактором объяснили, что теперь стараются придумать для обложки изображение, «говорящее», но не раскрывающее концовки. Пришлось напомнить им, что в самом начале книги прекрасная обнажённая ведьма призывает демона при помощи портативного компьютера, и, видимо, издание в мягком переплёте обзаведётся другой, новой обложкой…

Э. С.: Библиотеки и библиотекари появляются на страницах ваших книг довольно-таки часто. Отчего?

Дж. В.: Вероятно, оттого что я часто ездил на велосипеде в волшебную, таинственную Публичную библиотеку Хьюстона, в то время – одно из самых больших зданий города. Сейчас оно – одно из самых маленьких в деловой части города, да ещё отдано под какой-то «административный центр» или что-то подобное. Ну а библиотека в новеньком, ярко освещённом, ужасно шумном здании, каждой мелочью, на каждом шагу напоминающем: книги – они так, сбоку припёка. В городке, где я живу сейчас, библиотека, очевидно, считает себя филиалом библиотеки для старшеклассников из средней школы, а Чикаго, ближайший к нам большой город, усовершенствовал собственную библиотеку, избавив её от книг вообще. Тем не менее когда-то библиотеки были средоточиями волшебства и вполне могут стать ими снова. По-моему, нам давно пора оставить почтовой службе только доставку рекламной макулатуры, организовав для доставки писем, журналов и посылок новую независимую службу, а библиотекам точно таким же манером оставить только звукозаписи, программное обеспечение, детские клубы и видеоплёнки, и основать взамен новый общественный институт – с человеческим лицом, дорожащий книгами, от случая к случаю выдающий их на время читателям, и чтоб библиотекари непременно говорили то самое: «Ш-ш-ш!»

Э. С.: Один из обозревателей написал, что недавний выпуск вашего романа «Свободный живёт свободно» [«Gollancz», Великобритания, и «Tor», США – в сравнении с малотиражным изданием Марка Цизинга] «может считаться публикацией новой книги». Какого рода изменения внесены в новую редакцию?

Дж. В.: Если не ошибаюсь, роман сокращён примерно на четыре тысячи слов. Примерно наполовину – за счёт удалённой главы, а остальное за счёт избавления от длиннот. Ещё слегка изменился порядок глав, а в конце добавлено хронологическое приложение. Британское издание, кстати заметить, точно такое же, как и от «Tor», только хронологического приложения в нём нет.

Э. С.: Кого вы взяли за образец, на кого равнялись, вырабатывая собственный литературный стиль?

Дж. В.: Говоря откровенно, ни на кого… просто стараюсь, чтоб стиль соответствовал материалу.

Э. С.: А кого из писателей читаете?

Дж. В.: Если отвечать коротко, всех. Однажды я признался Сомтоу Сухариткулу, что читаю всё, кроме вестернов, а он и говорит: «О да, истерны гораздо лучше!» Вчера вечером читал один из рассказов Дорис Питкин Бак. Попробуйте отыскать ещё пять человек, помнящих Дорис Питкин Бак! А сейчас читаю «Вехи» Альгиса Будриса. Рекомендую к прочтению, кстати сказать.

Э. С.: Как человеку, признанному мастером короткой прозы, пришло в голову написать роман из четырёхсот тысяч слов (то есть тетралогию «Книга Нового Солнца»)?

Дж. В.: Говоря откровенно, это отбившаяся от рук повесть. Я замышлял две части: о юности Севериана в Цитадели и о Севериане, возвращающемся в Цитадель, чтоб принудить Гильдию возвести его в мастера. Надеялся продать Дэймону Найту для антологии «Orbit». Однако Севериан выхватил у меня повесть и убежал с ней, а затем вытащил из этого растреклятого болота Доркас, оказавшуюся для меня полной неожиданностью – я чёртову уйму времени потратил, догадываясь, кто она такая… одним словом, чувствую: дело дрянь. О’кей, пусть будет не повесть – роман. А после – трилогия. А за «мастера короткой прозы» спасибо. Неправда, конечно, но я над этим работаю.

Э. С.: В «Книге Нового Солнца» встречается столько архаизмов и прочих мудрёных слов, что читателю впору обложиться со всех сторон словарями…

Дж. В.: Отправляясь на Марс, Джон Картер бросает нам марсианское словечко, что-то наподобие «тарк». Мне показалось, что в похожей истории, действие которой разворачивается на Урд, должны быть земные слова, не менее колоритные, чем это «тарк». Ну а раз уж Джеймс Блиш говорил, что не стоит называть кролика «смип», я и решил: ладно, назову его «хиколь». А может, попросту «заяц».

Э. С.: В словарике к «Книге Нового Солнца», включённом в американское издание «Замка Выдры», вы, извиняясь за ошибку в слове «онагры», писали: «Надо было в словарь заглянуть». Намекая, что будто бы держите весь этот чудной язык в голове. Шутка, конечно же. Розыгрыш.

Дж. В.: Да, только разыграл я прежде всего самого себя. Ведь вправду считал, будто знаю, как эти «онагры» правильно пишутся, однако ошибся. Что же до языка, некоторые из «чудных слов» я знал, о некоторых смутно помнил, а некоторые приходилось отыскивать часами. Совершенно очевидно: в этом смысле я не настолько сведущ, как думал. Ринг Ларднер, когда писал те письма от вымышленного профессионального бейсболиста, постоянно делал ошибки в простых словах, однако трудные писал правильно. Конечно, ему пришлось изрядно попотеть, отстаивая свою правоту перед редакторами, однако он всё сделал верно. Взявшись писать письмо, субъект вроде его героя наверняка поищет трудное слово в словаре, однако твёрдо уверен, что правильно написать простые сумеет без словаря. Уж я-то знаю: сам точно таков же.

Э. С.: Мир «Книги Нового Солнца» – место вполне узнаваемое, с намёками на Византию и Средневековье. По-вашему, история – череда повторяющихся циклов: то да сё постоянно устаревает и вновь входит в моду?

Дж. В.: Да, но эти циклы не беспричинны. У греков установилась и развилась демократия, поскольку в силу географических особенностей их страны народ вынужденно разделился на небольшие сообщества. Англичане вернули её к жизни, поскольку изобретение хомута покончило с римскими дорогами и Англия также оказалась раздроблена на небольшие сообщества. Мы возродили демократию вновь, а отчего? Из-за схемы расселения по восточному побережью. Конечно, не все греческие города были демократиями, и не все их демократии были хороши, поскольку в мелких, разрозненных сообществах могут устанавливаться не только демократические порядки. Однако, если страна разделена на небольшие, изолированные одно от другого сообщества, демократия – один из наиболее вероятных исходов. У нас, кстати заметить, демократии больше нет. У нас республика, управляемая выборными правителями, а не нами самими.

Э. С.: Избавленная от повествовательного материала и его опорных точек, «Книга Нового Солнца» станет философским трактатом… только чья же это философия? Джина Вулфа или палача Севериана?

Дж. В.: Разумеется, Севериана: книгу ведь пишет он.

Э. С.: В «Цитадели Автарха» Севериан размышляет о том, что все женщины склонны нас предавать… а не возмущались ли воинствующие феминистки по поводу роли женщин в «Книге Нового Солнца»?

Дж. В.: Я думаю, Севериан имеет в виду, что мужчинам хочется быть любимыми сильнее всего на свете, и пусть они порой способны внушить такую любовь, удержать, сохранить её никому из них не под силу. Ну а воинствующие феминистки вряд ли читают меня или каких-то других авторов настолько внимательно. Обычно они разносят меня в пух и прах из-за «отсутствия женщин на руководящих постах», хотя это не так, и из-за подвергнутой пыткам Теклы. А не так уж давно мой литагент передала мне письмо от некоей дамы, редакторши, искавшей романы ужасов без «жестокого обращения с детьми и сцен насилия в отношении женщин». Вот и гадай, что для неё приемлемо…

Э. С.: Хотелось бы вам, чтоб некоторые из ваших книг экранизировали – ну, если оставить в стороне очевидные финансовые соображения?

Дж. В.: Не особенно. Фильмы – вообще формат бросовый, ущербный: будь это не так, киносценарии издавались бы наравне с пьесами. Кроме того, для хорошего романа в кино просто мало места. Пространства. Я бы куда охотнее поглядел на экранизации некоторых из моих рассказов и повестей – скажем, «Детектива в сновидениях», «Марионеток», или «Уэствинда».

Э. С.: Владельцы специализированных книжных магазинов с полными полками киносценариев, пожалуй, кое в чём с вами не согласятся, но гораздо интереснее другое: каким образом публикация киносценариев связана с ущербностью кино как формата?

Дж. В.: Мне кажется, в большинстве случаев сценарии не влияют на качество фильмов почти никак. Причина, думаю, такова: сценарии, хотя и не могут влиять на качество кинофильмов, чаще всего настолько скверны, что удачные фильмы выходят удачными не благодаря сценариям, а вопреки. В противном случае мы, полагаю, видели бы их изданными на бумаге гораздо чаще. Магазинов такого рода, как вы говорите, я не встречал ни разу в жизни… возможно, они и существуют по всей Америке, но мне на глаза до сих пор не попадались.

Э. С.: Ну а, придерживаясь рамок жанра, что вы скажете о фильмах наподобие «Соляриса», «Заводного апельсина», или, скажем, «Бегущего по лезвию»?

Дж. В.: «Бегущий по лезвию» мне, так уж вышло, понравился очень. По-моему, фильм вышел просто великолепный. Однако в прокате он провалился, отчего всё его великолепие и не внушает мне особого желания увидеть экранизации собственных произведений. К примеру, кукол из «Звёздных войн» я видел немало, и, на мой взгляд, некоторые из них весьма хороши. Но это ещё не повод желать, чтоб в виде куклы изобразили Севериана, раз о финансовом аспекте у нас речь не идёт. Естественно, если кто-то захочет снять фильм по одному из моих произведений и отвалит мне кучу денег, деньги я приму и – наутёк, к поезду, но на хороший фильм рассчитывать вовсе не стану. Хотя, если ошибусь в этом, только порадуюсь.

Э. С.: Покупали ли у вас права на экранизацию какой-либо из ваших книг?

Дж. В.: Нет. Покупали только предварительные опционы на «Пятую голову Цербера» и «Смерть доктора Острова», но самих прав на экранизацию так и не купили. В начале прошлого года «Книгой Нового Солнца» интересовались из «Goldrush Studios» и «Lord and Lady», но с тех пор от них ни слуху ни духу. Правами на игры «по мотивам» вы не интересовались, однако разговоров о них было множество… только до дела опять-таки так и не дошло.

Э. С.: Ходят слухи, будто вы работаете над оперой. Если они верны, о чём будет опера и когда мы сможем её увидеть?

Дж. В.: Идея состояла в том, чтоб сделать оперу из «Смерти доктора Острова». Только в смысле сочинения музыки – а это, сдаётся мне, девяносто процентов работы – я оперу не пишу. Моё дело – либретто, а музыкой занимается Сомтоу Сухариткул. И ужас как далеко всё это до сих пор не продвинулось. В последнем письме он сообщал, что всё ещё работает над музыкальной частью, однако сделали мы куда меньше, чем предстоит сделать, хотя работа (на сегодняшний день) тянется уже четыре года… словом, ждать, затаив дух, не стоит.

Э. С.: Главный вопрос: когда выйдет в свет пятый том «Нового Солнца»?

Дж. В.: Понятия не имею. Закончить её должен где-то в этом году, а затем она отправится в «Simon and Shuster/Pocket»: у них на неё опцион, и они от него не откажутся, хотя прямое отношение к фантастике могут иметь, а могут и не иметь, книгу мою могут купить, а могут и не купить, а если купят, могут издать, а могут и не издать… другими словами, решения почти по всем вопросам принимаю не я.

Э. С.: А ещё что сейчас в работе?

Дж. В.: «Воин тумана». Научное фэнтези, действие происходит в Древней Греции. Как мне сообщили, выпуск романа назначен на октябрь. Ещё «Двери найдутся», роман о параллельной вселенной, завершён в первой редакции. Ещё я недавно закончил рассказ под названием «Шпион за мир», о ликвидации угрозы ядерной войны, но им пока что не заинтересовался никто. Ещё написал «Сказку об империях Листвы и Цветов», историю о Зелёной и Жёлтой империях, которую вспоминает Севериан в «Когте Миротворца».

Э. С.: Позаимствовав идею из «Замка Выдры»: как насчёт завершения беседы коротеньким интервью Джина Вулфа с Джином Вулфом?

Дж. В.: О’кей. Мистер Вулф, что вам сильнее всего не нравится в собственных произведениях? Ответ: что их очень часто не удаётся сделать доходчивыми. Казалось бы, пишешь «X», без обиняков, во всех подробностях, а после редакторы, обозреватели и читатели говорят: так вы же никакого «X» не писали! Я им показываю, что написал, вот здесь, в самом начале двадцать второй страницы, а они говорят: а-а, ну, значит, непонятно написано. Очевидно, написано действительно непонятно, но выражаться ещё понятнее я не умею. Вот, например, по крайней мере дюжина обозревателей утверждает, что у Севериана имеется волшебный меч. А меч вовсе не волшебный, и Севериан даже не думает его волшебным считать! В «Воине тумана» я уж сдался, выдал герою (зовут его Латро) волшебный меч – рубит всё, что угодно.

Об охвате всей Вселенной: интервью с Джином Вулфом. Ларри Маккафри

С 1985 г. и до публикации интервью Ларри Маккафри на страницах «Science Fiction Studies» в 1988 г. Вулф выпустил в свет «Воина тумана» (1986 г.), историческое фэнтези, действие которого разворачивается в Древней Греции, удостоенное «Locus» премии за лучший фэнтезийный роман; «Урд Нового Солнца» (1987 г.), коду к «Книге Нового Солнца»; и «Двери найдутся» (1988 г.), интертекстуальное повествование о маниакальной любви. Здесь Маккафри великолепно раскрывает перед нами комплекс пристрастий, увлечений, порождающих в голове Вулфа столь разнообразные творческие замыслы.

Л. М.: Не могли бы вы рассказать, что именно привело вас в научную фантастику? Быть может, за рамками «традиционной беллетристики» нашлись какие-то формальные преимущества – скажем, свобода, предоставляющая больше возможностей для проработки интересующих вас вопросов?

Дж. В.: Дело не столько в «преимуществах», сколько в том, что НФ импонирует моему складу ума, моему литературному воображению. Единственный известный мне творческий путь – писать то, что я с удовольствием прочёл бы сам, а когда я пишу нечто подобное, в итоге написанное относят к НФ либо к «научному фэнтези», как я и называю большинство собственных произведений. К слову заметить, я утверждаю, что подлинная традиционная беллетристика – это и есть НФ. А то, что у нас принято считать «классической традицией», так называемая реалистическая проза – мелкий литературный жанр, появившийся довольно-таки недавно и, скорее всего, обречённый на скорую гибель. Оглядываясь в прошлое, мысленно возвращаясь к началам литературы, я вижу множество литературных деятелей, которые, будь они ныне живы, скорее всего, состояли бы в Американской ассоциации писателей-фантастов. Гомер? Ему уж точно в ААПФ самое место! Как и Данте, и Мильтону, и Шекспиру. Вот это и есть традиционная литература, и именно то, что выросло из её традиций, сейчас называется научной фантастикой, но, как ни назови, суть одна!

Л. М.: Поэтому я и начал с вопроса, не привлекает ли вас в НФ предоставляемая ею свобода: более-менее ограничиваться описаниями обыденного мира, окружающего нас со всех сторон, писатели начали лишь в восемнадцатом веке, с расцветом романа…

Дж. В.: Все зависит от того, чего вам хочется – сосредоточиться на повседневных событиях или, не довольствуясь обыденностью, попробовать охватить разумом всю вселенную. Если как следует приглядеться к литературе, созданной в Древней Греции или Риме, или в Средневековье, а особенно в эпоху Возрождения, сразу увидишь писателей, старавшихся писать не только обо всём существующем, но и обо всём, что может существовать. Приняв эту точку зрения, вы сразу, помимо собственной воли, заговорите о чём-либо наподобие разумных роботов, или чудовищ с головами Горгоны, по-новому, поскольку с каждым днём становится всё очевиднее, что подобное вправду может существовать. Однако меня изумляют, приводят в восхищение древние греки, осознавшие то же самое лет за пятьсот до явления Христа, не располагая откровениями современной физики и биологии, знать не зная о чём-либо сродни кибернетике! Читая историю о Ясоне и аргонавтах, вы обнаружите, что берега острова Крит охранял робот. Иными словами, греки, располагавшие крайне примитивными технологиями, сознавали: да, такое возможно, и помещали эти идеи в сказания, а ныне подобные вещи исследуют, описывают в современных сказаниях писатели-фантасты.

Л. М.: Много ли вы читали фантастики в детстве?

Дж. В.: Не упускал ни единого случая. Бабушка у меня была замечательная, Альма Вулф, так она сберегала для меня воскресные газеты, и когда я приезжал к ней в гости, меня всякий раз поджидала громадная кипа страничек с комиксами. Я прочитывал всё, уделяя особое внимание Баку Роджерсу и Флэшу Гордону. А как-то раз, в Хьюстоне, ещё мальчишкой, я упал с велосипеда и так серьёзно повредил ногу, что матери пришлось некоторое время возить меня в школу на нашей семейной машине. Во время одной из таких поездок я заметил рядом с ней, на переднем сиденье, книжку в мягком переплёте и, приглядевшись к обложке, увидел знакомую, вроде рисунков из комиксов о Баке Роджерсе с Флэшем Гордоном, картинку: громадная, сверкающая хромом вышка, взлетающая ракета… Книжка в мягкой обложке оказалась сборником научно-фантастических рассказов, составленным Доном Уоллхеймом – ему в те дни было около двадцати двух. Мать прихватила её с собой, почитать, дожидаясь меня из школы (вообще-то она была страстной любительницей детективов, но для разнообразия решила купить что-нибудь из НФ). Я спросил, можно ли мне почитать эту книжку после неё, а мать отвечает: забирай хоть сейчас, мне она всё равно не особенно нравится. Первым мне на глаза попался рассказ Теодора Старджона «Бог микрокосмоса» – он-то, можно сказать, и познакомил меня с НФ. Именно в этот момент я осознал, что так нравившиеся мне истории – наподобие рассказов Эдгара Аллана По, сказок о стране Оз, написанных Л. Фрэнком Баумом и Рут Плампли Томпсон – не просто истории, но части единого жанра. Отталкиваясь от сборника Уоллхейма, первой из американских антологий НФ в мягких обложках, я оглянулся назад и открыл для себя дешёвые научно-фантастические журнальчики – «Planet Stories», «Thrilling Wonder Stories», «Weird Tales», мой любимый «Famous Fantastic Mysteries» и «Amazing Stories», до сих пор продававшиеся по 20–25 центов за выпуск. Мальчишкой, едва перешедшим в старшие классы, я повадился ходить кварталов этак за шесть, в аптеку Ричмонда, выбирать один из этих журнальчиков, прятаться в щели за витриной с леденцами и читать, пока аптекарь не заметит меня и не вышвырнет за порог. Обычно чтение приходилось прерывать на самой середине истории, а потому я, выждав денька два-три, вновь пробирался в аптеку и продолжал читать с того же самого места.

Л. М.: Как вам жилось дома в детстве? В какой атмосфере вы росли?

Дж. В.: Одно из самых важных обстоятельств – мать, читавшая мне вслух. Полагаю, таким же образом посчастливилось всем или почти всем, кто пишет. Отец мой, парень из крохотного городка в южном Огайо, по молодости лет был весьма склонен к всевозможным авантюрам, но в итоге стал управляющим региональной службой сбыта в Нью-Йорк Сити. Затем его командировали в Белхейвен, штат Северная Каролина, где родилась и росла в семье прямиком из романа Фолкнера моя мать; за шесть месяцев, проведённых им там, они познакомились, поженились, а затем отца вновь отозвали в Нью-Йорк. Сбытовиком отец был практически идеальным, человеком, способным понравиться всем вокруг. Вот я живу здесь, в Баррингтоне, штат Иллинойс, уже тринадцать лет, но, если б отец был ещё жив и заглянул к нам, в Баррингтон, у него за две недели завелось бы куда больше друзей, чем у меня. В колледжах ни он, ни мать не обучались (мама, подозреваю, даже не окончила средней школы), однако читали потрясающе много. И этот мир, мир литературы, был для меня крайне важен, пока я рос, поскольку парнишкой я рос замкнутым, уйму времени проводил в собственном воображении… поневоле, так как был единственным ребёнком в семье, да ещё постоянно болел. Полиомиелит в раннем детстве (я тогда был настолько мал, что сам этого не помню), аллергия на кучу разных вещей вроде пшеницы и шоколада – для мальчишки, надо заметить, изрядное неудобство!

Л. М.: Возможно, эти часы чтения украдкой, за витриной с леденцами, и привели вас к решению стать писателем?

Дж. В.: Нет, боюсь, тут дело, скорее, в практическом, трезвом расчёте. Первые рассказы я написал, обучаясь инженерному делу в техасском «A&M». Парень, назначенный мне в соседи по комнате, рисовал иллюстрации для журнала колледжа и предложил мне написать пару-другую рассказов, а он бы их проиллюстрировал. Я написал для журнала три или четыре ничем не примечательных вещицы, но вскоре вылетел из колледжа (из-за ужасных отметок), отправился в армию, на Корейскую войну, а после службы, благодаря «Биллю о Джи-Ай», смог вернуться в колледж. В 1956-м женился на Розмари, получил работу в проектно-конструкторском бюро «Procter and Gamble». Зарабатывали мы оба очень неплохо, однако никаких резервов за душой не имели и потому жили в меблированной мансарде, хотя нам там вовсе не нравилось: две комнаты, и потолки в обеих наклонены так, что выпрямиться во весь рост позволяли лишь посередине. Тогда-то я и решил: попробую написать что-нибудь, как в колледже, продать, заработать деньжат на покупку мебели, а после мы сможем переехать в нормальный дом и заживём по-людски. Пытался роман написать, но он оказался ужасным настолько, что продать его не удалось до сих пор и никогда не удастся… однако та самая муха меня уже укусила. Писать мне понравилось, творчество превратилось в хобби, и потому я продолжил писать всякую всячину, пока, наконец, в 1965-м не продал крохотный рассказик о привидениях под названием «Мертвец» журналу «Sir» – из этих, с девицами. Как говорится, в «Playboy» для бедных.

Л. М.: Почему же у вас за эти восемь лет попыток продать первую вещь ничего не купили? Оттого, что рассказы действительно получались настолько плохими, или ваши произведения уже в те времена выходили так далеко за рамки общепризнанных канонов жанра, что на них оказалось нелегко найти покупателя?

Дж. В.: Тут всё сложилось одно к одному. Они не просто выходили за рамки канонов НФ: я именно это проделываю и сейчас, только намного лучше. Разумеется, серьёзной проблемой на старте оказалось также полное незнание законов литературной коммерции… но в основном всё это время я просто учился литературному мастерству. Пойди вы в магазин и купи скрипку, вам же не предложат в тот же миг работу в симфоническом оркестре – вначале нужно выучиться играть на этой треклятой штуковине. Вот и с литературой, по большому счёту, то же самое. Случается, конечно, как с Трумэном Капоте, семнадцати лет от роду, в один день получившим пять извещений о принятии предложенных им произведений к публикации, однако он был весьма необычным, не по годам даровитым писателем. Я лично очень ярко помню, как, продав первый рассказ, боялся, что это просто слепое везение и больше у меня не купят ни строчки!

Л. М.: Вы посвятили «Пятую голову Цербера» Дэймону Найту, «однажды вечером, в 1966-м, вырастившему меня из бобового зёрнышка». Подозреваю, за этим посвящением кроется некий анекдот…

Дж. В.: Причины этого посвящения Найту не слишком просты, но, вероятно, достойны изложения. Мне не расплатиться с Дэймоном Найтом за помощь и поддержку до самой смерти, хотя в прошлом я несколько раз и замахивался на этакий подвиг… Снискав кое-какое признание, я получил уйму помощи от других, но единственным, кто помог мне с литературным творчеством, когда помощь действительно требовалась, стал он, Дэймон Найт. Продав тот рассказик в журнал с девицами, я отправил другой, под названием «Горы как мыши», в «Galaxy», но в делах коммерческих, как уже говорил, был ещё крайне наивен, не знал даже, кто где редакторствует, а «Galaxy», как выяснилось, редактировал Фред Пол. Как бы там ни было, «Горы как мыши» вернулись обратно с простым уведомлением об отказе, подобно всем остальным моим произведениям в те времена. А ориентировался я по одному из реестров издателей, публиковавшихся в «The Writer», и следующим после отказавшего мне «Galaxy» журналом в списке числился «If». Посему я, надписав новый конверт, отправил рассказ в «If», и получил от Пола («If» тоже редактировал он!) уведомление о публикации с приложенным к оному чеком. В сопроводительном письме говорилось: «Рад, что вы показали мне эту вещицу снова. Переработка определённо пошла ей на пользу». Рассказ я, должен признаться, не перерабатывал вовсе. Как только он появился в печати, я получил от Ллойда Биггла приглашение вступить в ААПФ, а у ААПФ имелся свой перечень возможных покупателей, где и обнаружилась «Orbit», антология, которую составлял Дэймон Найт. Я написал рассказ под названием «Цок-цок», отправил его в «Orbit» и получил обратно с письмом от Найта, где говорилось нечто вроде: «Рассказ мне очень, очень понравился, но, по-моему, вот здесь нужно изменить точку зрения с A на B – и вот почему, а затем переключиться с B на С» – и вновь объяснение… и далее длиннющий перечень весьма осмысленных предложений того же рода. Прочитав это письмо, я долгое время лежал на кровати и вдруг осознал: бог ты мой, теперь я вправду писатель! В следующем письме к Дэймону я рассказал об этом, а он в ответ отписал: «Вот уж не думал, что выращу вас из бобового зёрнышка». Эту-то строчку я и позаимствовал для посвящения к «Пятой голове Цербера». В течение следующих нескольких лет Найт покупал мои произведения, делясь со мной множеством крайне полезных замечаний насчёт моего творчества и практически внушая мне веру в себя, тогда как никто другой не расщедрился хотя бы на пару слов ободрения.

Л. М.: Глядя в прошлое из дня сегодняшнего, назвали бы вы какие-нибудь из тех рассказов произведениями выдающимися, «прорывными»?

Дж. В.: Настоящие прорывы случались прежде, чем я начал хоть что-нибудь продавать. Вот, например, однажды я написал так до сих пор и не опубликованный рассказ под названием «В джунглях», историю о мальчишке, блуждающем в «джунглях» становища бродяг возле железной дороги. В то время, когда написал его, я считал, что сотворил ни много ни мало один из краеугольных камней американской литературы. Ну помните, в самом начале «Романа с камнем»: смотрит эта писательница на пишущую машинку и, вся в слезах, восклицает что-то вроде: «Бог ты мой, чудесно-то как»? Вот и мне тот рассказ казался просто чудесным, и потому разослал я его этак по восемнадцати адресам, а после в изумлении дивился на растущую стопку отказных бланков. А два-три года спустя вытащил этот рассказ с полки, перечитал и понял, что история, сложившаяся у меня в голове, на бумагу так и не попала. Одним словом, годы ученичества ушли на то, чтоб истории текли из головы вниз, вдоль руки, и укладывались куда следует.

Л. М.: Некоторые из ваших произведений написаны в относительно прямой, линейной манере, но многие разворачиваются куда более замысловатым образом: события процеживаются сквозь воспоминания, грёзы, ненадёжность рассказчика, истории в историях, различные точки зрения. Что привлекает вас в «преломлённых» методах подобного рода?

Дж. В.: Прежде всего, используя подобные приёмы, я вовсе не ставлю перед собою цели запутать читателей. Однажды моя литагент сообщила: «Знаю, ты думал, этого в твоём рассказе не “просечёт” никто, но я поняла, что ты задумал». Пришлось написать в ответ: думая, что этого никто не просечёт, я бы не стал помещать это в рассказ. Автору вовсе незачем нарочно затуманивать повествование. Я просто стараюсь изобразить, каким образом всё в действительности выглядит для меня – и отыскать самый подходящий способ изложить ту самую историю, которую взялся рассказывать. Садясь за рабочий стол, я уж точно никогда не говорю себе: так-так, поведу-ка рассказ от первого, или, допустим, от третьего лица! Некоторым историям попросту нужен рассказчик, излагающий их от первого лица, другие – истории-грёзы, для третьих может потребоваться изложение от третьего лица. Я всего лишь стремлюсь подыскать тип повествования, наиболее подходящий к содержанию истории.

Л. М.: А поскольку множество ваших произведений имеют дело с самой природой человеческого восприятия, с трудностями в понимании, что происходит вокруг, прямой подход не годится.

Дж. В.: Всё тот же банальный принцип Маклюэна: «Средство передачи сообщения и есть содержание сообщения». В то время как я работаю над очередной историей, её содержание нередко словно бы становится наиболее подходящим способом её изложения – этакой, в некотором роде, тварью, кусающей собственный хвост, поскольку содержание и форма не сводятся к простому «то либо это». «То» и «это» взаимодействуют на протяжении всей истории. Вот что я имел в виду под стремлением изобразить, каким образом всё в действительности выглядит для меня: лично мой опыт показывает, что содержания и формы постоянно взаимодействуют и в повседневной жизни. Именно это и есть чистой воды реализм, именно так обстоят дела в действительности. Ирреально как раз противоположное – сухое, скучное допущение, будто и автор, и персонажи воспринимают всё окружающее отчётливо и объективно, на котором основано множество произведений. То есть вот вы сидите напротив и думаете, что видите меня, а я сижу здесь и думаю, что вижу вас, однако на самом деле оба мы реагируем на отражающиеся от нас лучи света, стимулирующие нервные окончания в сетчатке наших глаз. Именно этот своеобразный, затейливый процесс взаимодействия световых волн с нашей сетчаткой и нашим мозгом у меня и называется «видеть вас», а у вас «видеть меня». Однако поменяй механику моего зрения, поменяй природу света, и «я» и «вы» на наш собственный взгляд сделаемся совершенно другими. Вы полагаете, будто слышите мои слова в тот же миг, как они сказаны, но на самом деле звук достигает вас чуточку позже, поскольку для этого требуется весьма ограниченный, однако вполне поддающийся измерению промежуток времени. Произведения, где не учитываются подобные нюансы общения, от реализма в моём понимании этого слова весьма и весьма далеки.

Л. М.: Возможно, в силу осознания подобных взаимоотношений формы и содержания вы и относитесь к немногочисленной группе избранных, самых утончённых, строгих к себе фантастов (тут мне ещё приходят на ум Дилэни и Ле Гуин), обращающих на язык и прочие стилистические особенности повествования не меньше внимания, чем на развитие сюжета или содержание (в общем смысле). Вне всяких сомнений, тексты вы правите подолгу, без пощады, но на какого рода деталях сосредоточиваетесь при редактировании?

Дж. В.: Всё, что я пишу, проходит как минимум три редакции: оригинал, а после ещё, по крайней мере, два цикла правок. Многие вещи переписываются четырежды, а с некоторыми доходит и до пятнадцати редакций, и даже это ещё не предел: обычно я готов править текст, пока он не получится именно таким, как нужно. На чём я сосредоточиваюсь во время правок? На разном. Разумеется, дело не только в том, чтоб выправить язык, хотя это – момент очень важный, особенно когда я стараюсь придать повествованию некую особую атмосферу, или культурологический менталитет. Помнится, начиная «Пятую голову Цербера», я полностью переписывал первые страницы, по крайней мере, восемь, если не десять раз, поскольку хотел непременно придать повествованию определённый дух, отразить ощущение застоя, безвременья, очень сильно влияющее на дальнейший ход действия. Особенно ярко помню, как боролся с пассажем насчёт серебристой бругмансии, карабкавшейся со двора наверх, по стене, и почти заслонявшей окно. Однако, поскольку в собственных произведениях меня, пожалуй, сильнее всего интересуют персонажи, множество правок – не что иное, как попытки довести того или другого героя до ума. Чаще всего это происходит, когда я работаю над романами: в романах у персонажа куда больше времени на возвышение, чем в рассказах и повестях, где основная идея либо сюжетные повороты зачастую кажутся много важнее. Трудней всего сладить с персонажами наподобие мастера Мальрубия из «Книги Нового Солнца», появляющимися в далеко отстоящих одно от другого местах: нужно же убедиться, что на трёхсотой странице он – тот же самый человек, что и на десятой. Разумеется, порой человек с трёхсотой страницы мне нравится больше, чем прежде, и тогда, хочешь не хочешь, приходится возвращаться назад, переписывать десятую страницу, придавая ему тот же вид, в каком он предстанет позже.

Л. М.: Вы не только обладаете, можно сказать, энциклопедическими познаниями о словах и их происхождении, но, очевидно, невероятно чутки к тонкостям языка и мастерски создаёте контексты, как нельзя лучше подходящие для экзотической, малопонятной фразеологии. Однако же во многих ваших произведениях (и от начала до конца «Книги Нового Солнца») постоянно всплывает тема ограниченности слова, способности языка искажать восприятие, позволяющей манипулировать окружающими. Что это? Парадокс или профессиональная деформация?

Дж. В.: Любой писатель, стремящийся раздвинуть границы прозы, старающийся создать произведение подлинно новое, действительно отличающееся от всего существовавшего до него, сталкивается с парадоксами касательно силы и ограниченности языка постоянно. Язык – его средство передачи сообщения, и посему он со временем понимает, до какой степени язык управляет нашим мышлением, до какой степени мы подвержены вербальным манипуляциям – и в какой мере слова неизбежно ограничивают наше внимание, а следовательно, искажают картину окружающего мира. Гораздо лучше, чем когда-либо удавалось мне, со всем этим разобрался Оруэлл в «1984», по сути, сказавший: дайте мне власть над языком, и я овладею умами, смогу направлять мысли людей, куда захочу. Не далее как в 1930-х у японцев действительно существовала, так сказать, «полиция мыслей». Приходили к людям и спрашивали: какого вы, дескать, мнения о нашей экспедиции в Китай, или ещё о чём-нибудь наподобие? И тех, чей ответ им не нравился, брали под арест. Однако то, к чему клонил Оруэлл, лежит далеко за пределами подобного, вполне очевидного контролирующего механизма: он подразумевал, что власть над языком позволяет, организовав язык определённым образом, лишить вас возможности даже помыслить о чём-либо неугодном властям. На мой взгляд, это не совсем так. Одна из глупейших вещей, от случая к случаю встречающихся в комиксах… вот, скажем, Человек-Паук падает с крыши высотного здания, смотрит вниз, видит флагшток и думает про себя: «Только бы ухватиться за этот флагшток, и всё будет о’кей». Между тем в подобных обстоятельствах никто бы так не подумал: падая с высотного здания, не облекают мыслей в слова, пусть даже каким-то образом успев осознать необходимость ухватиться за этот флагшток. Падающий мыслит ниже языкового порога, что предполагает существование доречевого подуровня мышления, мышления, не нуждающегося в словах. До этого подуровня мышления Оруэлл не добрался, но точность его предсказаний относительно способа, позволяющего власть имущим манипулировать народом при помощи слов, в окружающем нас мире очевидна на каждом шагу.

Л. М.: Похоже, в своих произведениях вы часто опираетесь на фэнтезийные формы в поисках способов совладать с этими «доречевыми» аспектами разума. Вот, например, в полудюжине эпизодов из «Книги Нового Солнца» с их помощью словно бы усугубляется, драматизируется внутренняя психологическая борьба, что довольно трудно изобразить, придерживаясь реалистических форм. Что я имею в виду? Ну, скажем, столкновение Севериана с уэллсовскими человекообезьянами из «Когтя Миротворца», и далее – противоборство с альзабо. Оба эпизода во многом похожи на сновидения, или волшебные сказки, в которых наши подспудные страхи, либо навязчивые идеи, либо другие иррациональные аспекты человеческого сознания, кажущиеся большинству реалистов неуместными в обыденном мире, буквализируются, превращаются в душевные драмы.

Дж. В.: Замечательно сформулировано. Одно из преимуществ фэнтези в том, что мне не нужно затрачивать уйму времени, выдумывая логические или причинно-следственные обоснования того и сего, как требуют каноны реализма. Я могу просто привести альзабо на порог избушки, не оправдывая его появления никак и ничем (а ведь учтите: даже в стандартном научно-фантастическом романе мне пришлось бы добавить сюда что-то вроде космического корабля, приземлившегося неподалёку, а затем выгнать из корабля альзабо). Вот вам одно из препятствий, обусловленных формами, ограниченными описанием повседневной реальности либо событий, возможных с точки зрения современной науки. Конечно, с последним я мог бы поспорить, заявив, что альзабо и прочие твари, встречающиеся на пути Севериана, хотя и кажутся порождениями грёз, однако в диапазоне человеческого потенциала вполне, вполне существуют, поскольку в действительности они вовсе не фантастические создания, а воплощения сущностей, таящихся в каждом из нас. А людям, по-моему, очень нужна возможность от случая к случаю противостоять этим сущностям (в чём нам испокон веку помогали сны и волшебные сказки). Ясное дело, альзабо – чудовище, но при этом он есть именно то, чего не на шутку боятся многие: работая в крупных корпорациях, мы боимся, что, поглощённые «Proctor and Gamble», станем всего-навсего шестерёнками в их потрохах, либо, слившись с компанией целиком, превратимся в бесплотный голос из её пасти. Вдобавок звероподобие альзабо – именно то, чего люди так не хотят признавать за собой, глядя в зеркало. Будучи человеческим существом, вы, всего вероятнее, сознаёте, что можете деградировать до звериного уровня: те, кто этого не признаёт, уже деградировали, только иным образом, утратив изрядную долю самопонимания. Кроме этого, искренне того пожелав, вы можете, пусть на время, переродиться в человекообразную обезьяну. Желая выпустить наружу своё животное начало, люди обычно добиваются этого при помощи выпивки, помогающей отключить высшие нервные центры и стать существом, во многом похожим на неандертальского человека, каким он представляется нам (надеюсь, неандертальцы не сочтут это попыткой очернить их). Люди пьют либо прибегают к наркотикам, дабы избавиться от мук человеческого существования (возможно, от мук обладания самим разумом), дабы отыскать путь назад, вниз по лестнице эволюции. В книгах о Тарзане Тарзану время от времени надоедает цивилизация, и тогда ему отчаянно хочется снова вернуться к прежней, обезьяньей жизни. Возможно, многим это влечение покажется пугающим, однако оно таится в каждом, в каждом из нас!

Л. М.: Кем из писателей вы зачитывались в пятидесятые и шестидесятые? Чьи книги могли повлиять на ваше творческое развитие? Насколько я понимаю, читали вы далеко не только фантастов: к примеру, ваша «Пятая голова Цербера» во многих отношениях перекликается с творчеством Пруста.

Дж. В.: Ограничивать круг чтения исключительно чем-то одним – несусветная глупость. Однажды кто-то спросил меня в письме, долго ли ещё мне не надоест чтение научной фантастики. В ответ я написал, что научная фантастика не надоест мне никогда, поскольку я никогда в жизни не ограничивался только ей. С малых лет разбавлял НФ чтением ужастиков, детективов, бесхитростных рядовых романов и всякого прочего. Как бы там ни было, помнится, когда Дэймон Найт ещё в шестидесятых спрашивал, кого я читал, я написал в ответ: Дж. Р. Р. Толкина, Г. К. Честертона и Марксов «Справочник инженера-механика». Честертон в наши дни не особенно популярен, но я считаю, что он, один из величайших писателей, наверняка войдёт в моду снова. «Человек, который был Четвергом» – роман просто-таки потрясающий, а «Наполеон из Ноттинг-Хилла» – чудесное, хотя и изрядно забытое фэнтези. Разумеется, в те дни я читал и других авторов: Пруста, Диккенса, Борхеса, Г. Дж. Уэллса. Пруст, разумеется, страстно увлекался всем тем, с чем я от души поработал в «Книге Нового Солнца» – памятью и влиянием воспоминаний на нас… вот только создал свои замечательные произведения за восемьдесят лет до меня.

Л. М.: На теме памяти строятся многие ваши произведения – «Покой», «Пятая голова Цербера», все тома «Книги Нового Солнца», не говоря уж об уйме рассказов. Будьте добры, объясните хоть вкратце, отчего вы так часто возвращаетесь к ней?

Дж. В.: Память – это всё, что у нас есть. Настоящее тонко, словно лезвие ножа, а будущего в действительности не существует (поэтому-то писатели-фантасты и разворачивают самые странные истории именно там, в нигде, в краях ещё не существующих). Таким образом, кроме памяти, способной воссоединять нас с прошлым, или с некоей версией прошлого, нам не остаётся ничего. Сюда же я отношу и память наследственную, коллективную, и инстинкты (в действительности, «инстинкт» и есть форма наследственной памяти). Птенец цепляется за ветку изо всех сил, поскольку в нём жива наследственная память сотен поколений птиц, свалившихся с деревьев. Мальчишки, похоже, едва ли не от рождения знают, что в темноте за порогом прячутся жуткие твари, готовые сожрать неосторожного, а почему? Несомненно, благодаря сотням сотен мальчишек, живших в пещерах, когда вокруг по ночам рыскало множество жутких тварей. Все эти дела насчёт памяти вообще крайне непросты, поскольку мы помним не только происходившее в прошлом, но и воспоминания прежних времён. Я затрагивал этот вопрос в «Книге Нового Солнца», подчёркивая, что Севериан вспоминает не только события, но и каким образом вспоминал о чём-либо ранее – то есть видит, чем отличаются прежние воспоминания от сегодняшних.

Л. М.: Вспоминая авторов, повлиявших на ваше творчество, вы не назвали ни одного из писателей Новой Волны, появившихся в шестидесятые, когда Майкл Муркок редактировал «New Worlds». Знали ли вы в то время об этих писателях, об их идеях?

Дж. В.: Не только знал, но и сам как-то опубликовал в «New Worlds» рассказ. С Новой Волной вышло как: множество фантастов-гуманитариев, людей далёких от точных наук, начали применять собственные познания в творчестве таким же образом, как до них пользовались собственными знаниями авторы с научно-техническим прошлым – к примеру, Хайнлайн или Азимов. По сути, подход этот себя не оправдал… по крайней мере, так и не снискал популярности, ну а в смысле творческом, бывало, приносил плоды, бывало – нет, как, надо думать, и вообще всё на свете.

Л. М.: Почему же этот «гуманитарный» подход не зацепил поклонников НФ?

Дж. В.: Вероятнее всего, причина в следующем: многие эксперименты преподносились так, что оттолкнули читателей, по большей части воспитывавшихся на макулатурных журнальчиках и ни в грош не ставивших «литературу» в сколь-нибудь возвышенном смысле этого слова. Лично я очень жалел, что он не прижился, поскольку то, чего пытались добиться авторы Новой Волны, определённо нашло отклик и в моём сердце. Составляя «Новые опасные видения», Харлан Эллисон включил туда три моих рассказа, отчего к Новой Волне причислили и меня. В то время уйма народу во всю глотку проклинала нашу затею, мы в ответ не менее громогласно проклинали их… А вообще разные люди в разное время причисляли меня к обоим лагерям, и я даже не думаю возражать.

Л. М.: Так или иначе, три взаимосвязанные повести «Пятой головы Цербера» разворачиваются, словно фолкнеровский роман: в каждом следующем разделе раскрываются новые аспекты главной загадки, а общая её картина складывается только в конце книги. Сознавали ли вы, начиная работу, что она разовьётся в такого рода структуру?

Дж. В.: Совершенно не сознавал. Заглавную повесть я написал для «Orbit» Дэймона Найта, где она изначально и была напечатана. В том же году я отправился на Милфордскую литконференцию и представил повесть там. На той встрече присутствовал Норберт Слепьян из «Scribner», и повесть ему очень понравилась – настолько, что он сказал: напишете ещё две повести примерно того же объёма, отдельной книгой все три издадим. Согласились мы с ним на том, что я напишу одну из двух повестей, и, если она окажется удачной, он сможет в тот же момент предложить мне договор. Так я написал «Историю, записанную Джоном В. Маршем», и он посчитал её достаточно впечатляющей, чтоб подписать со мной договор. Как бы там ни было, те самые, подмеченные вами взаимосвязи создавались по ходу работы.

Л. М.: Первое предложение в «Пятой голове Цербера» перекликается с Прустом, действие повести происходит в городке под названием Французский Причал, и прочих французских элементов в истории тоже хватает. Что побудило вас воспользоваться всеми этими отсылками к Франции?

Дж. В.: Мне уже довольно давно пришло в голову, что предполагать, как предполагается практически во всех научно-фантастических историях, будто людьми, которые отправятся к звёздам и оснуют там колонии, непременно станут американцы, просто нелепо. Что можно противопоставить этакому узколобому местничеству? Развернуть действие повести во французской колонии. Правду сказать, Французский Причал в основе своей списан с Нового Орлеана, города, до сих пор находящегося под сильным французским влиянием. Кто-то – по-моему, Джон Браннер – написал фантастическую книгу, где в самом начале говорилось: «Капитана звали Чанг – хорошее земное имя». Вне всяких сомнений, Чангов среди первых космических капитанов в дальнем космосе окажется множество…

Л. М.: Размещённые в книге вне хронологического порядка, разделы «Пятой головы Цербера» вынуждают читателей переоценивать полученную ранее информацию. Не думали ли вы реорганизовать их, упорядочив хронологически, поставив первой историю Джона Марша о Пескоходце?

Дж. В.: Нет, поскольку мне не хотелось показывать, что именно исследует Джон Марш – материал, составивший его «историю» во второй повести, – пока я не представлю читателю исследователя Джона Марша в «Пятой голове». Ну а преподнести читателю историю о Пескоходце в виде легенды, сказки, обнаруженной Маршем, а не серьёзного репортажа, я решил из желания ограничить действие всех трёх повестей примерно одинаковыми временными рамками, рамками «настоящего» первой повести. Поскольку период, к которому относится эпизод с Пескоходцем, есть – в понятиях «настоящего» прочих частей книги – далёкое прошлое планеты, куда логичнее казалось объявить: вот, дескать, легенда, дошедшая до нас из тех времён, чем попросту прыгать в прошлое и преподносить её непосредственно. Последнюю повесть, «V.R.T.», я завершаю объяснениями, что сталось с миром Пескоходца («Пятая голова» на это лишь намекает) и что в итоге случилось с Маршем.

Л. М.: Путаница с тем, кто таков «Марш» в действительности, придаёт всем этим «объяснениям» из «V.R.T.» интригующую неоднозначность.

Дж. В.: Ну а в конце, конечно же, самое главное – развеять сомнения читателя на сей счёт, хотя самое занятное отчасти и заключено в попытках догадаться, что, собственно, произошло. Для этого в тексте имеется ряд намёков на подлинную личность рассказчика. К примеру, и V.R.T., и рассказчик изображены весьма скверными стрелками, тогда как Марш – стрелок превосходный, да и других подсказок подобного рода тоже хватает. Если уж нанимаешь в проводники оборотня, не забывай: в один прекрасный момент он может принять твой собственный облик. Что со временем и происходит.

Л. М.: Не могли бы вы рассказать, каким образом у вас обычно зарождаются рассказы или романы? Есть ли какая-либо определённая повторяющаяся схема?

Дж. В.: Единственный правдивый ответ, который я могу дать: обычно у меня в голове болтается куча мыслей самого разного рода, пока я вдруг не пойму, что из них можно сложить историю. Обычно читаю я что-нибудь, или смотрю, или вижу во сне, и думаю: «Так-так, а вот это неплохо бы вставить в рассказ». И только затем придумываю героя либо личность, каким-либо интересным образом подходящую к контексту изначального «вот этого». А спустя ещё какое-то время осознаю, что могу использовать весь материал из головы – взять вот это, и вот эту женщину, и вот этот корабль, и вон ту ситуацию, и свести всё в историю. О чём я толкую, великолепно изображалось в одном из комиксов «Peanuts»: пёс Снупи сидит на крыше собственной будки и пишет что-то вроде: «На горизонте появился фрегат. Причуды короля разоряли народ. Прогремел выстрел. Под окном зазвучал сладкий голос гитары». Затем он оборачивается, глядит на читателя и говорит: «А вместе всё это я буду сводить в последней главе!»

Л. М.: Но, насколько я понимаю, обычно вы сводили концы с концами загодя, чтоб, прежде чем действительно сесть и начать работу над очередной историей, знать, куда она направляется.

Дж. В.: Совершенно верно. Работы над историей я не начинаю, пока у меня не появится хотя бы смутное понимание, чем она завершится. Разумеется, порой довести её до конца оказывается непросто. С особенно широким размахом это проявилось, когда я начал работу над «Книгой Нового Солнца»: куда примерно направляюсь, понимал, однако, пытаясь туда попасть, обнаружил, что между «тут» и «там» имеется гораздо больше всякой всячины, чем ожидалось.

Л. М.: Куда же вы замышляли вести «Книгу Нового Солнца», начиная над ней работать?

Дж. В.: Знал, что хочу отправить Севериана в изгнание, а затем вернуть в Гильдию, да при такой власти, что гильдейская братия поневоле возведёт его в мастера. Ещё я хотел принудить Севериана к столкновению с проблемой Теклы, с проблемой пыток и ролью унижений и мук в человеческой жизни. «Волхва» я в то время ещё не прочёл, так что идея взялась не оттуда, однако вполне сознавал не только весь ужас истязуемого, но и весь ужас человека, вынужденного истязать либо казнить. Мне вовсе не хотелось, чтоб читатели смогли отмахнуться от мук и насилия с каким-нибудь избитым: «Ох, насилие, какой ужас!» Нет уж! Сказать, как ужасно хлестать человека бичом, либо сажать на тридцать лет под замок, либо казнить смертью, проще простого. Да, всё это – вещи вправду отталкивающие. Однако, будучи в действительности наделён властью, очень скоро обнаруживаешь, что без определённых отталкивающих действий не обойтись никак.

Л. М.: Севериан у вас где-то высказывается примерно в таком духе: не казни он некоторых из лишённых жизни его рукой, они сами отправились бы убивать…

Дж. В.: И он абсолютно прав. Как поступили бы вы с кем-нибудь вроде Джона Уэйна Гейси – кстати заметить, жившего милях примерно в восьми от этого самого места, где мы сейчас сидим, – будучи не готовы держать его под замком до конца дней? Выпустить – почти наверняка снова примется губить ни в чём не повинных людей. Мне хотелось, чтоб Севериан осознал, или, по крайней мере, допустил как возможное, что причиняющий муки и отнимающий жизнь вовсе не обязательно творит зло. Именно это он должен постичь и принять, решая оставить в камере Теклы нож, чтобы помочь ей покончить с собой. Поступив так, он принял на себя ответственность за кровь, текущую из-под двери её камеры, в той же мере, в какой всякий член общества ответственен за кровь, пролитую приговорёнными обществом к казни. Разумеется, позже полученное от Теклы письмо, в котором сообщается, что самоубийство – трюк, способствовавший её тайному освобождению, поставит перед ним и, конечно же, передо мной новые дилеммы всевозможных сортов. Начинал я, полагая, будто пишу повесть примерно из сорока тысяч слов под названием «Праздник святой Катарины», но тут начал понимать, что материал предоставляет куда больше возможностей. Да, если идеи, герои и так далее не приходят на ум или приходят, но недостаточно хороши, перед писателем возникает нешуточная проблема, но если они чересчур хороши и притом многочисленны, это тоже проблема, и как бы не серьёзнее первой. К моменту завершения «Тени палача» я дописал роман до конца, целиком, однако Севериан едва успел взять разгон! Вместо того, чтоб закруглить сюжет, я начал с полдюжины новых, требовавших развития. В итоге я решил, что для полного их завершения потребуется трилогия, а когда третий том оказался почти вдвое длинней первых двух, вместе взятых, наконец, расширил «Книгу Нового Солнца» до тетралогии. И, завершив её, обнаружил, что прибыл, куда направлялся, но путешествие в те края вышло совсем не таким, как ожидалось.

Л. М.: Что послужило изначальным импульсом, побудившим вас сделать Севериана палачом? Быть может, абстрактная идея, желание столкнуть героя лицом к лицу с самой природой мук и страданий?

Дж. В.: Нет, возможность сделать героя палачом была одной из множества изначальных идей, какое-то время не связанной ни с чем конкретным. Впервые это пришло мне в голову на одном из конвентов, куда приехал в качестве почётного гостя Боб Такер. По какой-то причине Боб счёл себя обязанным принять участие в «круглом столе» на тему костюмов, а поскольку ему требовался сопровождающий, я отправился с ним (иначе не пошёл бы туда ни за что, поскольку вовсе не костюмер). Так вот, пришёл я туда, слушаю, что Сандра Мизель и ещё с полдюжины человек рассказывают о костюмах – как смастерить плащ с капюшоном, хорошо или плохо дополнить костюм огнём и так далее и тому подобное. Сижу, слушаю их поучения и втихомолку дуюсь, поскольку моими героями на маскарадах не одевался ещё никто. Казалось бы, я придумал столько всякого, достойного воплощения на маскараде, однако, поразмыслив над этим вопросом как следует, понял: к тому, о чём говорят Сандра и остальные, из моих персонажей подходят считаные единицы. Всё это заставило задуматься о персонаже, который бы подошёл – то есть одетом просто, но впечатляюще. Драматически. Первым же, кто пришёл мне на ум, оказался палач: обнажённая грудь (грудь есть у каждого, остаётся только рубашку снять), чёрные брюки, чёрные же сапоги (то и другое можно добыть где угодно), чёрный плащ, маска и меч! Вот он, идеал: образ простейший, однако вполне достойный гражданства на любом фантастическом маскараде. Всё это – образ чёрного человека, олицетворения боли и смерти – почему-то засело в памяти крепко-накрепко, вот только я ещё не знал, куда сие применить. Но после, мало-помалу, в голове моей начали соединяться друг с дружкой множество самых разных вещей. Например, прочитанная и поразившая моё воображение книга о похитителях трупов (то есть о людях, некогда в прошлом выкапывавших из могил свежие трупы и продававших их медицинским институтам для упражнений в анатомировании). Ещё мне думалось, что интересно было бы при случае изобразить юношу, идущего навстречу войне. И вот принялся я соединять всё это: вначале юношу можно сделать свидетелем похищения трупа (взяться за такой эпизод уже руки чесались), далее тот же юноша может стать пареньком, увлекаемым в мясорубку войны, он же может быть и палачом и так далее и так далее.

Л. М.: Весьма смелый ход – сделать героя профессиональным палачом (при всём, что из этого следует) и в то же время человеком, наделённым способностью к сильным чувствам, к любви и нежности. Весьма смелый и, мало этого, подкрепляющий вашу идею о множественности «я», обитающих в каждом из нас.

Дж. В.: А меня особенно интересовало, каким образом эта множественность подчёркивает потенциальную склонность каждого к добру и к злу. Нравится нам это или нет, именно этот потенциал – одно из свойств, делающих нас людьми. Вот смотрим мы на кого-нибудь вроде охранников лагерей смерти в нацистской Германии и думаем про себя: «Слава Богу, я-то совсем не такой! А эти типы – не люди, демоны в человеческом облике!» Однако те охранники вовсе не были «демонами». Были они человеческими существами, втянутыми в некую игру с правилами, гласившими: охранник лагеря смерти в нацистской Германии? Ничего страшного, всё о’кей. Несколько позже пришли мы и изменили правила. Так вот, мне казалось исключительно важным показать, каким образом зло проявляется в людях, поскольку я считаю, что существование общей склонности к злу необходимо осознать, оценить по достоинству во что бы то ни стало. Без этого от подобного рода вещей не уберечься. Расхаживающий с гордо задранным носом: «Я, дескать, на отвратительные дела не способен, я не такой, я весь в белом», – способен практически на любые, самые отвратительные поступки. Если вы, видя идущего к эшафоту, не способны осознать, что сами могли бы оказаться на его месте, у вас нет права его вешать. Очень похожую идею я разбирал в «Острове доктора Смерти», под самый конец истории велев доктору Смерти сказать Такки, что если тот начнёт читать книгу сначала, «мы снова все появимся» (как выразился он сам). Без доктора Смерти не может быть и капитана Рэнсома. Рыцаря не может быть без дракона, положительного заряда – без отрицательного и так далее.

Л. М.: Должно быть, как только масштабы «Книги Нового Солнца» сделались очевидны, вы в какой-то момент сели и разработали нечто вроде плана, конспективного изложения сюжета?

Дж. В.: Правду сказать, изложениями сюжета я не пользуюсь никогда. Даже работая над чем-то подобным «Книге Нового Солнца», над произведением с крайне замысловатой структурой, держу сюжет исключительно в голове, не на бумаге. Единственным исключением из этого правила стала написанная не так давно книга под названием «Свободный живёт свободно», где большая часть действия разворачивается в старом кирпичном доме на одной из городских улиц. Для этой книги пришлось начертить планы обоих этажей дома, иначе я начинал путаться в мелочах наподобие: видна ли из этого окна улица? Возможно ли заглянуть из этой комнаты в ту? Слышны ли Бену Свободному, находящемуся у себя в комнате, чьи-либо шаги в комнате этажом выше? Таким образом, мне пришлось точно определить, где расположены спальни, ванные комнаты, лестницы и всё остальное… но, разумеется, планы этажей – вовсе не конспективное изложение сюжета в общепринятом смысле слова.

Л. М.: Четыре тома «Книги Нового Солнца», можно сказать, образуют единый роман точно так же, как образуют единое произведение отдельные книги, составившие «В поисках утраченного времени» Пруста. Однако стремились ли вы, работая над каждым томом в отдельности, прибегать к различным формальным эффектам, наилучшим образом подходящим для того, о чём идёт речь? Вот, например, перейдя от «Тени» к «Когтю Миротворца», я обнаружил, что эффекты, использованные в «Когте», куда необычнее, куда менее прямолинейны, зачастую основаны на вставных новеллах (не говоря уж о длинной пьесе, вставленной в текст)…

Дж. В.: Я обнаружил, что книга распадается на четыре отчётливо разграниченных сегмента: изображение Несса, дорогу из Несса в Тракс, собственно Тракс и войну. И, несмотря на некоторые огрехи, вы можете убедиться, что от книги к книге я в значительной мере сосредоточивался на каждой из этих четырёх областей, причём каждая требовала разработки соответствующего, наилучшим образом подходящего для неё способа изложения. Вот, например, завершая «Тень» – и не забывайте, что окончательную редакцию первого тома я заканчивал только после того, как довел до второй редакции все четыре, я вполне сознавал: в «Когте» мне предстоит, покинув Несс, изобразить атмосферу его окрестностей, описать внешний мир. Для этого требовалось показать элементы культуры внешнего мира, позволяющие читателю познакомиться с ним. Какого рода одежду там носят, какие рассказывают истории, как и над чем шутят, в конце концов? И тому подобное. Для этого пришлось прибегнуть к слегка иному подходу – возможно, он-то и придаёт книге особую текстуру, не такую, как у остальных.

Л. М.: Меня во всех четырёх томах поражало изобилие и разнообразие текстурных тонкостей – причём не только деталей вещного свойства, но скрупулёзного внимания автора к широчайшему диапазону культурных, антропологических, лингвистических элементов.

Дж. В.: Помимо прочего, я с самого начала задался целью изобразить крупную, многогранную цивилизацию, целое общество во всей его правдоподобной, неоднозначной красоте. Меня всю жизнь раздражали (и обычно вгоняли в скуку) цивилизации вроде Саймона-простачка, изображаемые в большинстве научно-фантастических романов, где вам показывают галактические империи, раскинувшиеся на чёртову уйму световых лет вдоль и поперёк Вселенной, однако в культурном отношении единообразные, будто какой-нибудь, к примеру сказать, Милуоки. Помимо случаев, когда жизненное пространство культуры невелико – по сути, единственный островок, или другая в той же мере изолированная область, либо речь идёт о немногочисленной популяции, обладающей развитыми, передовыми технологиями, допущения насчёт простой, единообразной культуры, охватывающей целый мир, попросту не внушают доверия.

Л. М.: Как вы уже рассказывали, одной из задумок, положивших начало «Книге Нового Солнца», стал образ юноши, идущего навстречу войне. Не навеян ли он пережитым вами самим по пути на войну в Корее?

Дж. В.: И ещё как! Вылетев из техасского «A&M», я прошёл этот «обряд посвящения» целиком, от и до. Вначале война кажется чем-то невообразимо далёким, а затем тебя постепенно, шаг за шагом, увлекает навстречу настоящим боям. В то время, когда меня призвали на службу, я даже не думал хоть раз угодить под вражий огонь – возможно, отчасти именно потому, что война казалась настолько далёкой. Отец – тот беспокоился жутко, хотел, чтоб я завербовался в Военно-воздушные силы, или ещё куда-нибудь в этом роде, однако вербующийся добровольцем подписывал договор сроком на шесть лет, а призванные служили всего по два года, что показалось мне куда более привлекательным. Не забывайте также, что американцам того времени Корейская война казалась гораздо отдалённее, чем вашему поколению – война во Вьетнаме. Тогда людям ещё не показывали прямых телерепортажей с театра боевых действий, и радио с прессой не бомбардировали страну непрерывным шквальным огнём фронтовых новостей. Тем не менее то самое чувство, будто меня медленно, но верно затягивает в водоворот, мне до сих пор помнится явственней некуда. Прибыв в Корею, я целый день и целую ночь ехал к передовой линии поездом, а поезд тащился медленно, по-черепашьи, так что времени на раздумья о происходящем у меня оказалось в избытке. Ну а сойдя с поезда, я услышал вдали грохот пушек, и тут-то меня осенило: «Бог ты мой, не пронесло! Вот оно, вот! И я здесь!» Примерно такое же движение навстречу войне описано в «Алом знаке доблести», но мне хотелось поместить своё в декорации НФ.

Л. М.: Невзирая на декорации НФ, за чтением ваших описаний батальных сцен я нередко вспоминал то Гражданскую войну, то Первую мировую. Наверное, ради этих сцен вам пришлось ознакомиться с множеством тематических материалов?

Дж. В.: Нет, ради них я специально ничего не читал, но, вероятнее всего, с ними помогло множество прочитанного о Наполеоновских войнах, о Гражданской войне, об обеих мировых войнах и так далее. Что касается описания самой войны, я много думал, как могут вестись войны в выродившемся обществе, сохранившем кое-какие передовые технологии, но растерявшем большую часть таковых навсегда. Кстати, подобное у нас, на планете Земля, уже случалось, и не так уж давно, в шестидесятые, в бывшем Бельгийском Конго, охваченном гражданской войной. Воевали там между собой местные племена, вооружённые копьями, а в бой их вели европейские офицеры с автоматическим оружием, при поддержке реактивной авиации. Мне хотелось показать, на что может быть похожа такая война, не беря ситуацию в Бельгийском Конго за образец в буквальном смысле слова, но просто как нечто весьма меня интересующее. Отсюда – всадники верхом на всевозможных животных, в то время как у других имеются лазерные пушки и прочая передовая военная техника.

Л. М.: Изменил ли военный опыт вашу восприимчивость, душевную организацию навсегда, как, очевидно, случилось с другими писателями наподобие Мейлера, Хемингуэя и Воннегута?

Дж. В.: Уверен: да, изменил, но каким образом, сказать нелегко. Войну я застал уже на самом излёте, провоевал всего месяцев около четырёх, а дальше последовало перемирие и довольно долгое время послевоенной службы. Однако понять, что такое бой, я успел. Несколько раз в меня стреляли, несколько раз я сам в кого-то стрелял, побывал под артиллерийским огнём. Получив такой опыт, прежнего, довоенного взгляда на жизнь сохранить невозможно. Только сегодня утром, перед вашим приездом, я говорил по телефону с Харланом Эллисоном о недавнем инциденте, завершившимся тем, что Харлан уложил на пол Чарльза Плэтта, и он отметил, сколь многие из друзей осудили его несдержанность. Ну а мне стыдить Харлана даже в голову не пришло, поскольку я признаю: не прибегая к силе в нужный момент, со временем станешь жертвой, будешь бит сам. Смиренно позволяя бить себе морду, насилия не искоренишь (а может, даже поспособствуешь его распространению), что и является одной из основополагающих тем «Книги Нового Солнца».

Л. М.: Какого рода исследований, ознакомления с какими материалами потребовала работа над «Книгой Нового Солнца»?

Дж. В.: Очень много пришлось прочесть о Византии и Византийской империи, инертном политическом образовании, пережившем своё время примерно в той же мере, что и Урд Содружества. Что мне, среди прочего, досаждает в обзорах «Книги Нового Солнца» сильнее всего, это частые сравнения моего мира со средневековой Европой. Тогда как я стремился создать всевозможные параллели с реальным историческим периодом здесь, на Земле, – и, очевидно, не замахивался на точные аналогии, – и держал в уме Византию. Между прочим, образ асциан, моего эквивалента турок, также навлёк на мою голову немало нападок со стороны некоторых обозревателей. Если читать книгу вдумчиво, довольно скоро становится ясно, что действие происходит в Южной Америке, а вторгшиеся в Содружество асциане – на самом деле североамериканцы. Посему я совершенно не ожидал, не предвидел, что девять из десяти читателей с обозревателями, увидев слово «асциане», скажут: «А-а, да это же у него азиаты!» Из-за этой путаницы меня заклеймили антиазиатским расистом, хотя я таковым не был сроду. На самом же деле слово «асцианин» в буквальном смысле означает «человек без тени». В Античном мире так называли людей, живущих возле экватора, где солнце в полдень стоит прямо над головой, отчего они не отбрасывают теней… а образ «человека с улицы», обычного жителя Южного полушария, знать не знающего, что нападающие идут из полушария Северного (о существовании другого полушария в Содружестве даже не подозревают), показался мне весьма интересным штрихом.

Л. М.: Употребление архаических либо малоизвестных, наводящих на размышления слов пронизывает всю тетралогию насквозь. Уверен, множество читателей, совершивших ту же ошибку, что и я, так и остались под впечатлением, будто все эти удивительные, причудливые слова выдуманы вами самим – в конце концов, неологизмы в НФ используются на каждом шагу. Не могли бы вы объяснить, отчего решили воспользоваться в основном реальными, существующими словами, а не изобретать собственных?

Дж. В.: Тут следует подчеркнуть, что все слова, использованные мной в «Книге Нового Солнца», вполне настоящие (пара-другая типографских ошибок не в счёт). Как вам прекрасно известно, в большинстве научно-фантастических книг об иных планетах автор вынужден выдумывать всевозможные диковины, а затем давать им названия. Однако для моего случая это явно не подходило. В самом начале работы над «Книгой Нового Солнца» мне пришло в голову, что на Урд достаточно собственных диковин – пусть даже всего-навсего унаследованных от Земли (а может, наоборот, чудеса Урд перешли по наследству к Земле). Некоторым из поклонников научной фантастики, похоже, способным вынести любое количество тарабарщины при условии, что тарабарщина эта вымышлена, показалось странным: зачем брать на себя столько хлопот, полагаясь исключительно на настоящую лексику? Моё же мнение таково: если хочешь узнать, куда направляешься, очень полезно вспомнить, откуда ты прибыл и с какой скоростью путешествовал. И львиную долю этого знания можно постичь интуитивно, зная хоть что-нибудь об используемых в языке словах. Я не филолог, но в одном убеждён твёрдо: почти о каждом из слов английского языка можно написать целую книгу. Впрочем, как бы там ни было, любой, удосужившийся обратиться к словарю, сразу увидит, что от себя я ничего не выдумывал. Например, «фульгуратор» – это святой праведник, способный видеть знамения во вспышках молний, «эйдолон» – фантом, привидение, «эпонимы» – те, чьими именами названы племена, города, и так далее… Кстати об именах: имена людей и прочих живых созданий в «Книге Нового Солнца» тоже настоящие, существующие (единственное приходящее в голову исключение – появляющийся в «Цитадели» асцианин по имени Верный Кругу Семнадцати). Севериан, Водал, Агил – всё это вполне обычные, хотя ныне редкие мужские имена. Если вам вдруг захочется назвать новорождённую дочь Валерией, Теклой или Доркас, будьте уверены, она получит настоящее, не вымышленное имя, принадлежавшее в прошлом множеству женщин (и, несомненно, принадлежащее кое-кому даже в наши дни). Что до имён чудовищ, все они без затей названы именами чудовищ. Эреб – изначально сын Хаоса, бог тьмы и супруг Никты, богини ночи (и, следовательно, если угодно, отчим нашей царевны Ноктуа). Мало этого, в Антарктиде находится гора Эребус, самый южный из действующих вулканов Земли – чем не средоточие тёмной, ледяной мощи Эреба?

Л. М.: А ещё я отметил, что имя одного из ваших созданий, Бальдандерса, взято из Борхеса…

Дж. В.: Да, имя Бальдандерса, великана, не прекращающего расти, взято из «Книги вымышленных существ» – возможно, не лучшего произведения Борхеса, но тем не менее кражи я стыжусь до сих пор, ведь даже Борхес второго сорта, вне всяких сомнений, весьма и весьма хорош. Борхес способен выдумывать гораздо лучшие книги, чудовищ и писателей, чем те, которых кому-либо удастся отыскать на полках библиотек.

Л. М.: Не показалось ли вам, что работа над нефантастическим романом «Покой» чем-то фундаментально отличается от создания прочих произведений?

Дж. В.: Вовсе нет – наверное, потому что субъективный характер этой книги предоставил мне столько свободы. Эту книгу я написал после «Пятой головы Цербера», и преемственности в ней хватает: «Покой» – тоже книга о памяти, о смысле историй, об историях как таковых… одним словом, ничего очевиднее в качестве следующей книги попросту не придумаешь. К слову, «Покой» остаётся моим любимым из собственных романов до сих пор.

Л. М.: По каким же критериям вы их оцениваете?

Дж. В.: Спрашивая себя самого, насколько близка готовая книга к тому, какой я хотел её видеть в начале работы, насколько близко я подошёл к поставленным перед собой целям – ведь в каждом случае, естественно, выходит по-разному. Да, стопроцентного достижения целей не получается никогда, всё дело в том, насколько завершённая книга близка к первоначальному идеалу, а «Покой» к нему пока ближе всех.

Л. М.: Отождествляете ли вы её главного героя, Денниса Вира, лично с собой?

Дж. В.: С собой я отождествляю всех своих главных героев без исключения, но, разумеется, у Вира со мной общего очень много – и инженерное образование, и связь с пищевой промышленностью, и замкнутость на себя, и постоянное ощущение одиночества… Ну а второе имя моей матери, Оливия, по-моему, улика из неопровержимых! А дом на холме, по сути, списан с дома её отца, где я не раз гостил в детстве. Впечатление дед на меня производил колоссальное, так как был человеком совершенно невероятным, шотландцем из тех, кто мальчишкой подался в моряки, в Техасе бежал с корабля, в 1880-х воевал с мексиканскими бандитами в рядах кавалерии США, затем выступал в цирке и закончил жизненный путь стариком на деревянной ноге – рядом питбуль, и кувшин с кукурузным виски (бокалов он не признавал) всегда под рукой… Образ деда из «Покоя», зажигавшего свечи на рождественской ёлке, во многом основан на нём, а городок в романе – по сути, творчески переосмысленное изображение Логана, штат Огайо, где рос мой отец. Одним словом, материала откровенно автобиографического тут использовано гораздо больше, чем в других моих книгах.

Л. М.: В «Книге Нового Солнца» – пожалуй, особенно в «Цитадели Автарха» – уделяется много внимания природе смерти и загробной жизни, роли человека и человечества в структуре космоса и прочим вопросам высшего плана. Разделяете ли вы лично те представления, выводы, к которым в итоге приходит Севериан?

Дж. В.: В самом деле, к моим убеждениям они очень близки, отчего «Цитадель» мне и нравится больше трёх первых томов (хотя всем прочим, похоже, больше всего нравится «Тень»). Я попытался подготовить читателя к этим выводам, несколько ранее изобразив Севериана на фоне великой войны. Севериан – солдат, и, как всякий солдат на всякой войне, считает ту часть поля боя, где находится сам, ключевой, наиважнейшей, хотя в действительности она – всего лишь крохотная частица большой, необъятно огромной картины. Обрисовав взаимоотношения Севериана с общей картиной происходящего, в последней части книги я хотел намекнуть: «Глядите, ведь это всего лишь крохотная, захолустная планетка, одна среди многих-многих планет, причём даже не в особенно интересный, не в переломный момент истории, а Солнечная система, к которой она принадлежит, всего-навсего часть галактики, такой же, как многие из ей подобных спиральных галактик, и существуют все они во вселенной, одной из целой череды циклически возникающих вселенных. Каждый отдельный человек, как ни обширны горизонты его зрения, видит лишь исчезающе маленький уголок мироздания». В «Расторжении брака» К. С. Льюиса есть эпизод, впечатливший меня на всю жизнь. Книга эта рассказывает об однодневной автобусной экскурсии для людей, находящихся в Аду и желающих побывать на Небесах, поглядеть, как там и что, и под конец поездки все говорят: «Ух ты, здесь всё так красиво; полюбуйтесь на эти пышные рощи, водопады, зверей… но где же инфернальный город, откуда мы недавно уехали?» Тут сопровождавший их ангел и отвечает: «Совсем рядом. Видите расселину между пары камней? Это и есть тот инфернальный город, откуда вы прибыли». Мне хотелось, чтобы в конце «Цитадели» читатели испытали то же самое потрясение, осознав, оценив меру собственного ничтожества.

Л. М.: Мировоззрение, выраженное в таком заключении, выглядит в корне религиозным.

Дж. В.: А я не глумлюсь над религией подобно многим, стоит им только увидеть хоть что-либо, имеющее какое-то отношение к размышлениям о том, чего нельзя потрогать. Я – воцерковлённый католик, хотя не думаю, что это определение даёт окружающим верное представление о моих убеждениях. Как правило, представления о католиках весьма ограничены, стереотипны, основаны на образах, взятых из кино либо из антикатолических памфлетов, однако католическая вера – нечто гораздо, гораздо большее. К примеру, я прекрасно знаю, что священнослужители не способны ходить по водам, что они – всего-навсего люди, старающиеся, и зачастую безуспешно, строить жизнь согласно весьма нелёгкому идеалу. Однако я, разумеется, не отвергаю религиозные взгляды или мистические суждения иных форм с ходу. Я их читаю, стараюсь составить о них собственное мнение, а в «Книге Нового Солнца» попробовал описать кое-какие выводы, вытекающие из собственных верований.

Л. М.: Кем из современных писателей вы искренне восхищаетесь?

Дж. В.: Среди фантастов могу выделить Альгиса Будриса, Джоанну Расс, Урсулу Ле Гуин, Дэймона Найта, Кейт Вильгельм, Майкла Бишопа, Брайана Олдисса, Нэнси Кресс, Майкла Муркока. А также Теодора Старджона, Кларка Эштона Смита и Фредерика Брауна, ныне покойных, но отнюдь не забытых. Ещё один фантаст, которым я весьма восхищен, – Р. А. Лафферти, пишущий нечто крайне странное, трудноописуемое (история Святого Брендана из «Покоя» – моя версия истории самого Лафферти), на старости лет умудрившийся породить вокруг себя целый культ, но, на мой взгляд, автор весьма и весьма недооценённый. Среди нефантастов мне больше всех нравятся Набоков («Бледный огонь» – книга подлинно изумительная) и Борхес. Один из моих любимых романов – «Всемирная бейсбольная ассоциация» Роберта Кувера. Ещё я очень люблю роман «Смоляной малыш» Джерома Черана, писателя, о котором не знаю более ничего. Конечно же, нравятся мне и многие, очень многие из писателей прежних времён: Пруст, Диккенс, Э. М. Форстер (только-только начал его читать), Честертон, о котором я уже упоминал, Джордж Макдональд, По с Лавкрафтом (Лавкрафта обычно относят к фантастам, но, на мой взгляд, в действительности он – достойный преемник Эдгара По). Ещё я прочёл многое из Артура Конана Дойла, а на Киплинге, можно сказать, вырос, что и послужило одной из причин воспользоваться строками из его «Рассветного ветра», выбирая эпиграф для «Цитадели Автарха».

Л. М.: Вы выросли в эпоху тех, кто стал свидетелями разработки ядерного оружия и высадки человека на Луну. Похоже, наука и технологии ведут нас в два разных будущих: одно невообразимо ужасно, другое исполнено дивных чудес. Куда приведёт нас путь технологии?

Дж. В.: Путей перед нами открыто куда больше двух. Наше распоряжение технологиями внушает мне и оптимизм, и пессимизм. Да, вы совершенно правы, с их помощью уже создано немало чудесного и немало ужасного. Причина величайшей из экологических катастроф за всю историю планеты тоже кроется в технологиях – в изобретении пластмасс. (Получив шанс вернуться в прошлое и предотвратить единственное из открытий, сделанных человечеством, я воспрепятствовал бы именно их появлению.) С другой стороны, мы вышли в космос, достигли чудесных результатов в науках о живой природе, не говоря уж о кибернетике и совершенствовании роботов. Технология – всё равно что кулак либо пистолет: хороша или плоха в зависимости от того, к чему её применить. Одна беда: мир полон людей, считающих, что от зла можно избавиться, всего-навсего избавившись от пистолета или кулака, бьющего в челюсть.

Л. М.: Но если пистолет палит ядерными боеголовками, а удар в челюсть уничтожит целый народ…

Дж. В.: Я лично не верю, что впереди у нас ядерный холокост. (В противном случае не поселился бы совсем рядом с Чикаго!) Применение ядерного оружия, слишком уж очевидно, не принесёт победы ни одной из сторон, и посему я не думаю, что им воспользуются для ведения войн… по крайней мере, при нынешнем положении дел. Обычно война начинается, когда одна из сторон чувствует за собой способность одержать быструю, неоспоримую победу. Недавнее вторжение Ирака в Иран – классический тому пример, поскольку Ирак считал, будто перейдёт границу и тут же победит. Твёрдо поверивший, будто немцы как нация сильны и чисты, в то время как весь остальной мир слаб и погряз в разврате, Гитлер сумел убедить и себя самого, и великое множество окружающих, что Германия без труда одержит победу в Европе. Каким образом кто-либо в России или США сможет убедить себя, что, применив ядерное оружие, сумеет одержать лёгкую победу того же рода, я лично не вижу. Разумеется, возможен также другой, куда более вероятный, а потому и опасный сценарий: почувствовав себя припёртой к стене, одна из сторон решит, что должна биться немедля, либо со временем будет уничтожена наверняка. Этого сценария я и опасаюсь намного сильнее, чем того, первого.

Л. М.: Хорошо, допустим, ядерной катастрофы мы избежали, однако людям необходимо в корне переосмыслить подход к распоряжению ресурсами, иначе вопрос, в каком направлении будут развиваться технологии, попросту довольно скоро станет чисто академическим. Как только ресурсы иссякнут, все мы окажемся точно в таком же мире, какой описан у вас, в «Книге Нового Солнца».

Дж. В.: Такую возможность я, создавая Урд из «Книги Нового Солнца», держал в уме постоянно. И старался показать, куда приведёт нас в итоге свойственное столь многим «людям с улицы» безалаберное, бездумное отношение к будущему. Похоже, все эти люди уверены, что освоение космоса – затея бредовая («А взаправду нет там для нас ничего полезного!»), что освоение океанского дна – тоже затея бредовая («Да нет там, внизу, ничего ценного!»), что надо попросту, как сейчас, заниматься своим делом и «мыслить здраво». Но что случится, если мы продолжим «мыслить здраво» в том направлении, какое они предлагают? Если продолжим цепляться за старую родину (планету Земля) до последнего, сидеть сиднями, ждать, пока не кончатся деньги с ресурсами? Изображённая мной в «Книге Нового Солнца» Урд и есть мир, пошедший этим путём, мир, где люди оказались настолько ограниченными во взглядах на будущее, что не смогли разглядеть впереди ни единой возможности, кроме лежащей прямо под носом. И, мыслившие практически, приземлённо, попросту продолжали сажать капусту. Что ж, ладно, Господь свидетель, в сажании капусты нет ничего дурного, но если игнорировать любые возможности, любые перспективы, кроме ближайшего урожая, сам не заметишь, как окажешься в мире, очень похожем на Урд, среди выработанных рудников и истощённых полей. Возможно, стране ещё предстоит долгий период относительного покоя, мира, стабильности, но это период постепенного разложения. Медленной гибели. Я держу тропических рыбок и помню повальное увлечение аквариумистов попытками поддерживать в аквариумах идеально сбалансированную среду: для проверки эффективности методов ёмкости наглухо запечатывали, чтоб поглядеть, как долго протянут рыбки. Порой жизнь в аквариуме продолжалась года по полтора и даже дольше, но в итоге последняя рыбка неизменно гибла, а владельцу оставалось только любоваться аквариумом, полным стухшей зелёной воды. Таким аквариумом, наполненным стухшей зелёной водой, и сделалась Урд времён Содружества, и то же самое ожидает нас, если мы не научимся смелей смотреть в будущее.

Джин Вулф: интервью. Джеймс Б. Джордан

На рубеже десятилетий Вулф опубликовал три весьма не похожих один на другой романа. «Воин арете» (1989 г.) продолжает историю Латро, утратившего память повествователя из «Воина тумана»; «Каслвью» (1990 г.), предельно интертекстуальное «рекрут-фэнтези», история персонажа, думать не думавшего ни о каких приключениях, но втянутого в них поневоле, затейливо обыгрывающая артуровские легенды и остающаяся самым скверно воспринятым романом Вулфа со времён «Операции “Арес”»; и, наконец, «Пандора от Холли Холландер», завораживающий детектив о расследовании убийства, излагаемый от лица типичной американской старшеклассницы. Примерно в это же время у Вулфа вышли в свет два сборника короткой прозы, «Этажи старого отеля» (1988 г.), британская антология, в 1989 г. принёсшая Вулфу Всемирную премию фэнтези, и «Вымирающие виды» (1989 г.). Кроме этого, издательством «United Mythologies Press» были опубликованы «Письма домой», собрание писем Вулфа к матери с военной службы в Корее, и сборник ранних рассказов «Вулф в юности» (1992 г.), которые и послужили отправной точкой интервью Джордана.

Как объясняет сам Джордан, «это интервью было взято на Всемирном конвенте фэнтези 1992 г., проходившем в Каллауэй-Гарденс, штат Джорджия, с 29 октября по 1 ноября. Беседа состоялась утром 30 октября под открытым небом, в саду, и продолжалась два часа».

Дж. Дж.: Очень многие ваши произведения публикуются в мелких издательствах и малотиражных журналах. Человеку, не принадлежащему к миру НФ и фэнтези, попросту не узнать об их публикации, не говоря уж о том, где можно их раздобыть. Куда обратиться желающему обзавестись редкими изданиями Вулфа?

Дж. В.: Ничего определённого сказать не могу. Кое-что можно найти у Марка Цизинга, но у него ассортимент, хоть и довольно широк, далеко не полон. Даже не знаю, что и ответить. Ещё кое-что может найтись в Канаде, у Дэна Найта из «United Mythologies».

Дж. Дж.: У того самого, издавшего «Вулфа в юности»?

Дж. В.: Да, и «Вулфа в юности», и «Письма домой». Возможно, мы с ним выпустим ещё что-нибудь, точно пока не знаю. Есть у нас, конечно, «Cheap Street Press», да вот беда: дешёвыми их, несмотря на название, вовсе не назовёшь! Я бы и хотел на них подписаться, и серией их книг домашнюю библиотеку пополнил бы с удовольствием, но мне это, говоря откровенно, не по карману. Не могу я себе позволить каждые пару месяцев тратить по семьдесят пять, а то и по сотне долларов на коллекционные издания. Не готов. Деньгам у меня найдётся лучшее применение.

Дж. Дж.: Моя аудитория – те, для кого я пишу, как вы, наверное, уже догадались, консервативные протестанты, обыкновенно называемые евангельскими христианами. Поэтому мне прежде всего интересно выяснить кое-что о ваших религиозных убеждениях, если вы готовы о них рассказать. В католической вере вы воспитаны с детства?

Дж. В.: Нет, к католичеству я обратился сам. А воспитывали меня, скорее, в пресвитерианских традициях – правда, не слишком усердно. У отца, по-моему, определённых религиозных убеждений не имелось вообще. Мать выросла в пресвитерианстве, отчего пресвитерианином номинально считался и я. Так обычно и отвечал, если спрашивали.

Дж. Дж.: Как же вы стали приверженцем Римско-католической церкви?

Дж. В.: Женился на католичке, а чтоб обвенчаться с нею по католическому обряду, пришлось ознакомиться с основами вероучения. Думаю, у католиков так полагается до сих пор, хотя подобными вещами столь часто пренебрегают, что наверняка сказать порой затруднительно. Заинтересовался, почитал, изучил кое-что сам, поговорил с понимающими людьми и так далее, и в итоге перешёл в католичество.

Дж. Дж.: Убедившись в истинности католической веры.

Дж. В.: Да.

Дж. Дж.: Кого из теологов вы в то время читали? Читали ли теологические труды как таковые вообще?

Дж. В.: Собственно теологов я прочёл не так уж много. Читал кое-какие современные книги с разъяснениями основ католической теологии для мирян и тому подобное. Хотелось бы мне иметь возможность ответить: читал, дескать, святого Фому Аквинского на латыни и так далее, но нет, не читал, а лгать не хочу. Прочёл кое-что о томистической теологии и жизнеописание святого Фомы Аквинского.

Дж. Дж.: Честертоново?

Дж. В.: Да. А прочитав книгу Честертона о святом Фоме Аквинском, открыл для себя Честертона и прочёл все его книги, какие сумел раздобыть. А прежде прошёл через то же самое с К. С. Льюисом.

Дж. Дж.: В «Ignatius Press» сейчас предпринимают попытки переиздать всего Честертона в виде полного собрания сочинений. Вы его собираете?

Дж. В.: Верно, предпринимают. И переиздали множество газетных статей, не попавшихся мне в руки во времена первоначального знакомства с Честертоном, когда я читал всё, что мог найти.

Дж. Дж.: Полагаю, разыскать их в то время было затруднительно.

Дж. В.: Не то слово. Ещё я обнаружил, что некоторые из тех газетных статей, которые мне удалось прочесть, кем-то – не Честертоном – изрядно отредактированы для книжной публикации. Терпеть подобных выходок не могу, особенно когда в книге нет на это никаких указаний: думаешь, будто читаешь написанное Честертоном для какой-нибудь из газет в 1905-м, а на самом деле исторические абзацы изменены практически до неузнаваемости!

Дж. Дж.: То же самое, если верить Кэтрин Линдскуг, произошло с К. С. Льюисом, а у неё, похоже, имеются факты, сие подтверждающие.

Дж. В.: О да, «Мистификация К. С. Льюиса»! Ну, в случае с Льюисом это нечто посмертное, очевидно, не имеющее к Льюису ни малейшего отношения. Я тоже из тех, кто, читая «Тёмную башню», проникся немалыми подозрениями, поскольку был знаком с творчеством Льюиса, а стили, по-моему, улавливаю очень неплохо. Некогда я участвовал в круговой переписке, а «круг» состоял из Гарднера Дозуа, Джека Данна, Челси Куинн Ярбро, Майка Бишопа… словом, писали мы длинные информационные бюллетени о своей работе, запечатывали их в конверты и рассылали по кругу. Было это ещё до компьютерных служб новостей и тому подобного. И я практически однозначно опознавал автора после первой же пары абзацев. Явно писавший опознавался только по подписи, поскольку в почтовой переписке так принято, однако стили письма отличались один от другого настолько, что я узнавал большинство авторов без труда. Ещё я весьма неплохой имитатор. Могу написать что-либо «под Шекспира» так, что вы, вероятно, не отличите моего Шекспира от подлинного, поскольку с творчеством Шекспира знаком хорошо. К подобным вещам у меня нечто вроде таланта. По-моему, мне удалось бы создать куда лучшее подражание К. С. Льюису, чем все вот эти, издаваемые под видом его наследства. По-моему, и я, и любой другой приличный писатель справились бы лучше, чем этот тип, поскольку он – не писатель вообще. Подобных мистификаций не появляется ещё больше только потому, что люди, способные их создавать, предпочитают писать под собственными именами и множить свою, не чужую славу. Зачем им попусту растрачивать талант, штампуя подделки под умершего?

Дж. Дж.: В каждом из ваших романов использованы разные стили. Такова одна из характерных черт вашего творчества. Полагаю, продолжите вы в том же духе. Придерживаетесь ли вы каких-либо из прежних стилей, работая над новым циклом романов [«Книгой Длинного Солнца»]?

Дж. В.: Нет… скорее нет. Особых красот стиля от этого цикла не ждите – главным образом потому, что пишется он от третьего лица. В отношении стилей я держусь мнения, что любую историю следует излагать стилем, наиболее соответствующем излагаемому, и стараюсь от этого правила не отступать, однако сейчас повествование, по-моему, выходит довольно-таки прямолинейным, на манер журналистской прозы.

Дж. Дж.: То есть по-хемингуэевски?

Дж. В.: Э нет. По-моему, стиль Хемингуэя весьма узнаваем, и подражать ему я ни разу не пробовал. Наверное, при желании справился бы очень неплохо, но подобных желаний не испытывал никогда.

Дж. Дж.: Повлиял ли на стиль, использованный в романах о Севериане, стиль Джека Вэнса?

Дж. В.: О, разумеется. Разумеется. Не в последнюю очередь из-за стремления переписать «Умирающую Землю» с собственной точки зрения.

Дж. Дж.: Чудесная книга.

Дж. В.: Согласен, чудесная. Ну а читая чудесные книги, конечно же, порой думаешь: «Ух ты, вот бы и мне написать такое!» – а после вправду берёшься за дело, стараясь писать иначе, не передирая автора, но работая в том же русле, используя те же идеи. Я никогда не скрывал, что в огромном долгу перед Джеком Вэнсом, и перед Кларком Эштоном Смитом, если уж на то пошло. По-моему, Джек Вэнс перед Кларком Эштоном Смитом тоже в немалом долгу.

Дж. Дж.: Знакомы ли вы с Вэнсом?

Дж. В.: Встречался лично, кажется, дважды, но знаю его, конечно же, не настолько, чтоб состоять с ним в дружеских отношениях.

Дж. Дж.: Очевидно, активным участием в жизни мира НФ он не отличается?

Дж. В.: Насколько мне известно, нет. Во многом, по-моему, из-за серьёзных проблем со зрением. Он ведь практически слеп. Как-то раз я попросил его надписать мне книгу, и табличка с именем-фамилией у меня на груди имелась, однако он спросил, как моя фамилия пишется. Я показал ему табличку, но он переспросил, как пишется моя фамилия, и тут мне сделалось ясно: он даже такого довольно крупного шрифта уже не разбирает. Настолько глазами слаб. Надеюсь, с тех пор дело улучшилось.

Дж. Дж.: Таким образом, на формирование вашей системы взглядов в значительной степени повлияли Льюис с Честертоном.

Дж. В.: О да, вне всяких сомнений.

Дж. Дж.: Не могли бы вы назвать ещё кого-либо, не выходя за рамки теологии и христианства вообще?

Дж. В.: Загвоздка тут в том, что непонятно, где остановиться. После спохватишься: эх, надо было вспомнить и того-то, и того-то, но вовремя нужные личности не вспоминаются. Ну, для начала, Дж. Р. Р. Толкин. И Чарльз Уильямс – не настолько, как прочие, но до определённой степени также. И «Путешествие к Арктуру» Дэвида Линдсея, действительно необычный, на мой взгляд, весьма теологический роман. С большей частью его теологии я не согласен, но как художественное произведение роман просто чудесный. Чудесный пример изложения чьих-либо теологических воззрений в виде романа.

Дж. Дж.: Ну а сейчас вы читаете Джорджа Макдональда?

Дж. В.: Да, «Лилит». Прежде я не читал из него ничего, кроме «Курди и гоблина», «Страны Северного Ветра» и тому подобного; они, конечно, очень неплохи, но всё же, по сути, сказки. Читал я и другое, нисколько не хуже, но, по-моему, в теологическом смысле всё это на меня не повлияло никак. Не вызвало каких-либо сильных, особых чувств.

Дж. Дж.: Теперь я, с вашего позволения, перейду к политической философии. Ваш первый роман, «Операция “Арес”», определённо касается этой темы. Джон Касл… по-моему, инициалы «J. C.» здесь не случайны. Отражает ли этот роман ваши идеи?

Дж. В.: Думаю, во время работы над ним отражал. Сейчас – нет, вряд ли. По-моему, в те времена я куда более… как, бишь, вы о себе выразились? Словом, в молодости я держался много более доктринёрских, консервативных позиций. Вы отнесли к консерваторам себя, но то же самое можно сказать обо мне. От общего пострузвельтовского политического направления страны я отошёл, на время принял сторону консерваторов Уильяма Ф. Бакли, а затем откололся и от них. И теперь пребываю в безрадостном положении человека, не находящего вокруг никого, с кем мог бы согласиться.

В общем и целом, я за свободу. Свобода – основополагающая политическая ценность, за которую нам следует держаться изо всех сил. Так сказал Патрик Бьюкенен в речи на съезде республиканцев [в 1992 г.], и больше я этого, кажется, не слышал ни от кого. Думаю, люди настолько привыкли к свободе – к до некоторой степени свободной жизни, что совершенно не ценят её, однако сегодня свободы у них значительно меньше, чем, скажем, тридцать лет назад.

Дж. Дж.: Бьюкенен выступал против войны на Ближнем Востоке [первой войны в Персидском заливе], и я склонен был с ним согласиться. По-моему, вмешательство в конфликт двух исламских государств – поступок не слишком разумный.

Дж. В.: Война на Ближнем Востоке началась из-за нефти. С умыслом сохранить приемлемые для Соединённых Штатов цены на нефтяном рынке. Из-за нефти затеял войну и Саддам Хусейн. Рассудив, что, наложив лапу на большую часть мирового нефтяного рынка, сможет диктовать цены сам и получит кучу денег на финансирование собственной военной машины. Да, рассудил он верно: успех открывал для этого все возможности. Одна беда: подобно многим диктаторам, включая Гитлера, он решил заняться стратегией сам. Помните человека, ответившего на вопрос, умеет ли он играть на саксофоне: «Не знаю, ни разу не пробовал»? Так вот, ни разу не попробовав себя в стратегии, не имея в ней ни малейшего опыта, браться за такое дело нельзя. Чтоб стать приличным стратегом, необходимо овладеть целой наукой, а у него подобных познаний не имелось. Явно не имелось. Как и у Гитлера. Но вместо того, чтоб оставить стратегические вопросы людям компетентным, облечённые властью полезли в них сами. Такова же одна из величайших бед американского бизнеса: правом принимать решения зачастую наделены не те, кто способен к принятию верных решений.

Дж. Дж.: Исходя из написанного вами в прошлом, невольно задумываешься: не считаете ли вы, что цены на нефть неплохо бы поднять вдвое-втрое, чтоб мы поневоле начали поиски других источников энергии?

Дж. В.: Да, и, по-моему, в таком случае лет этак через пятьдесят мы вполне могли бы сказать: «Ох, братцы, как же нам повезло!» На мой взгляд, если уж говорить откровенно, личные автомобили сделались нешуточным бедствием. Помните Гей Холдеман, вчера вечером подходившую к нашему столику? Её мать совсем недавно погибла в автокатастрофе. Личный автомобиль сожрал уйму ресурсов и уйму энергии и, думается мне, поспособствовал развитию весьма уродливой культуры, по законам которой мы вынуждены строить абсолютно всё вокруг автомобильных дорог со стоянками – а ведь никакой необходимости в этом нет, просто так вышло.

Дж. Дж.: Какие же альтернативы имеются в нынешнем, нашем с вами обществе?

Дж. В.: В нынешнем обществе? Очевидно, для дальних поездок существует общественный транспорт: железные дороги, воздушные перевозки, хотя, по-моему, последних у нас уже многовато. Можно поменьше путешествовать: по-моему, сейчас мы ужасающе часто разъезжаем туда-сюда без всякой на то необходимости. А для коротких расстояний годятся велосипеды. Всё это – вполне жизнеспособные альтернативы засилью личных машин. Однажды я написал на эту тему рассказик, не помню уже, где он печатался, но… Многие этого не понимают, однако штука-то в том, что на общественный транспорт тоже целиком полагаться нельзя, поскольку, полагаясь на него целиком, оказываешься во власти профсоюзов, управляющих всеми его механизмами. Таким образом, без личного транспорта не обойтись, но, на мой взгляд, по машине весом в пять тысяч фунтов на каждого человека нам вовсе не требуется, а сегодня дела обстоят именно так.

Дж. Дж.: Читаете ли вы кого-то из авторов, пишущих о политике, или не уделяете им внимания, посвящая всё время чтению беллетристики и изучению материалов, необходимых для собственных романов?

Дж. В.: Политических статей я почти не читаю, поскольку нахожу большую их часть весьма предсказуемыми. В общем и целом, я понимаю, что собираются сказать эти люди с первых же фраз, и чаще всего решительно с ними не согласен. Так что о политике я читаю разве что от случая к случаю – куда чаще читаю новости, чем политические статьи.

Дж. Дж.: В «Замке Выдры» вы упоминали о ламаркизме, и у меня тут записано: спросить, следите ли вы за работами современных учёных, подвизающихся в данной области.

Дж. В.: Говоря откровенно, я даже не знал, что сегодня кто-либо работает в области ламаркизма. Хотя, наверное, кто-то должен, поскольку я в неправоте Ламарка не убеждён до сих пор. Ни разу в жизни ещё не видел убедительных доказательств ошибочности его теории. У нас ведь делают как? Вспоминают лысенковщину, назначают её чучелом воображаемого противника, называют ламаркизмом, задорно опровергают – а опровергается эта теория, изначально не слишком-то убедительная, легче лёгкого – и заявляют: вот почему, дескать, Ламарк неправ. Либо утверждают, будто прав Дарвин, а следовательно, Ламарк никак не может быть прав, что совершенно неверно, поскольку теории их одна другой вовсе не противоречат. Это всё равно что сказать: Ньютон неправ, поскольку прав Эйнштейн. Тогда как в действительности при помощи ньютоновой физики можно рассчитать целую уйму разных вещей. Движение бильярдных шаров, пуль, железнодорожных составов и так далее – всё это подчинено законам ньютоновой физики. Таким образом, противопоставляющие Эйнштейна Ньютону говорят такое, о чём сам Эйнштейн не заикнулся бы даже словом.

Дж. Дж.: [В письме, предварявшем это интервью,] я спрашивал о работах Руперта Шелдрейка, оказавшихся вам незнакомыми, но во второй своей книге, «Присутствии прошлого», он критикует современные атомистические взгляды на причинно-следственную зависимость. Основываясь на исследованиях и опытах, он утверждает, что, кроме генетики, существуют идеи и формы, нечто сродни платоновской доктрине идей и форм, однако заложенные в саму историю. Он представляет доказательства существования определённых способов, путей изменения, претерпеваемого растениями, животными, кристаллами и так далее под влиянием изменений в окружающей среде. Мне думалось, вы наверняка знакомы с его теориями.

Дж. В.: По-моему, теория весьма интересная, и с чем-то подобным я, вполне вероятно, склонен согласиться. Поскольку, признавая правоту Дарвина, вовсе не считаю, что его теория отвечала и отвечает ныне на все вопросы без исключения. Да, постулированные им явления действительно существуют, но мне кажется очевидным, что здесь задействованы и другие механизмы.

Дж. Дж.: В том же письме я спрашивал, знакомы ли вы с книгой Фрэнсис Йейтс «Искусство памяти», трактатом о построении дома в сознании и о влиянии этого процесса на эпоху Возрождения, а особенно на дописьменный мир.

Дж. В.: С концепцией дворца памяти, изначально восходящей к Симониду Кеосскому, греческому поэту пятого столетия до нашей эры, я знаком. О книге Йейтс слышал, но не читал её. А систему дворца памяти, конечно же, использовал в книгах из цикла «Воин». В моей библиотеке есть «Дворец памяти Маттео Риччи», и кое-что я оттуда прочёл.

Дж. Дж.: Теперь позвольте расспросить вас, что значит быть романистом-католиком с Юга. Как-то раз вы писали, что хотели бы считать себя романистом-южанином, или, возможно, романистом-католиком. Одно может изрядно отличаться от другого, но и пересекаться в чём-либо тоже. Что такое, по-вашему, романист-южанин и каким вам видится собственное творчество в рамках данного направления… хотя, возможно, спрашивать об этом не стоит?

Дж. В.: На вопрос подобного рода гораздо лучше меня ответил бы кто-то из критиков. По-моему, южане зачастую обладают обширнейшим региональным наследием, напрочь отсутствующим у северян. Возьмите хотя бы опыт взросления среди, по сути, завоёванного народа – да, северяне сие отрицают, и вполне искренне, но тем не менее это чистая правда. Что же до романиста-католика, по-моему, самое интересное насчёт сегодняшних романистов-католиков… или тут нужно сказать «должно быть самым интересным насчёт сегодняшнего католического романа»: данная христианская традиция, скорее, не сельская, а урбанистическая. Городская. На мой взгляд, христиане, подобные вам, – в большинстве своём жители сельские, тогда как подобные мне много чаще живут в больших городах.

[Вокруг нас начинает с жужжанием виться оса.]

Дж. В.: Ай! Вот как на духу: терпеть не могу этих тварей! У нас во дворе растёт яблоня-дичок, плоды с неё сыплются, раскатываются повсюду, а я их не убрал вовремя, и весь двор уже месяц как полон пчёл с осами. Меня уже сколько раз жалили, и приятного в этом, я вам скажу, весьма, весьма мало!

Дж. Дж.: Возвращаясь к романистам-католикам: кого к их кругу причисляете вы? Франсуа Мориака? Сюсаку Эндо? Или у вас на уме в основном кто-либо наподобие Уокера Перси с Фланнери О’Коннор?

Дж. В.: Пожалуй, вторые. Круг моего чтения не так уж широк, и католическими романами как жанром я специально не интересовался. Хотя, быть может, напрасно. Беда моя в том, что мне нужно двигаться в тысяче разных направлений, но зайти слишком далеко хоть в каком-нибудь обычно не удаётся.

Дж. Дж.: Стало быть, город против деревни… нельзя ли об этом подробнее?

Дж. В.: По-моему, основой католической традиции в Америке стали большей частью те, кто переехал сюда после раздела земельных угодий. Поселенцы первой волны – отчасти ирландцы, но в основном шотландцы, англичане, немцы и так далее прибыли в Америку и, будучи людьми разумными, рациональными, застолбили за собой хорошие земли, принялись растить кукурузу и тому подобное. Католический же, так сказать, штамм привнесли в американскую жизнь поляки, итальянцы и им подобные, а несколько позже – волна иммигрантов из Ирландии, спасавшихся от «картофельного голода», прибывшие уже после того, как большая часть хороших пахотных земель обрела владельцев. Не имея возможности обзавестись фермами, новоприбывшие сделались кто полисменами, кто подручными каменщиков, кто строительными подрядчиками, кто школьными учителями и так далее. Посему американская католическая традиция, насколько я могу судить, и локализована главным образом в городской среде. Отец Эндрю Грили, самый уважаемый мною священнослужитель, хотя встретиться мне с ним ни разу не довелось, прекрасно это осознаёт и нередко пишет об этом. И мне думается, он прав.

Дж. Дж.: Проявлялась ли эта убеждённость в каких-либо ваших произведениях, или вы просто полагаете, что этому следовало бы уделить внимание кому-нибудь из «традиционных» католических романистов?

Дж. В.: Я думаю, «традиционному» католическому романисту не удастся полностью избежать этого даже при всех стараниях. Если ты христианин, то поневоле писать будешь как христианин. Как ни маскируйся, некоторые, самые прозорливые, маскировку раскусят и скажут: «Ага, да за всем этим кроются христианские воззрения!» Ну а если ты католик, по-моему, выйдет в точности то же самое. Прочтут люди и скажут: «За всем этим кроются католические воззрения». Мне только сегодня кто-то описывал роман Брайана Ламли, а я и спрашиваю: «Он католик?» Романа этого я не читал (из Брайана Ламли я вообще читал очень мало, о чём весьма сожалею, а после встречи с ним на этом конвенте непременно прочту, что удастся найти). Но по общему описанию, как оно мне было изложено, очень похоже, что пишет Ламли с позиций английского католичества.

Конечно, до первой поездки в Англию я думал, что католиков там нет, а если есть, то наверняка повторяют творящееся сегодня в Северной Ирландии, но это же просто жуть какая-то немыслимая: бомбы подкладывают в машины, ребятишек малых убивают с обеих сторон, и всё во имя Иисуса Христа! Менее антихристианских вещей, чем эти убийства соседями соседей, через которые проходит Северная Ирландия, невозможно себе представить! Однако, приехав в Англию, я обнаружил там множество католических церквей, и никто не малевал на них ругательств и камнями в идущих к мессе не швырял – ничего подобного. Мы с Розмари ходили к мессе, когда захотим. Таким образом, отчего бы Ламли не быть католиком? Честертон им явно был, и Толкин тоже. Тот и другой английскими католиками были.

Дж. Дж.: В «Урдском цикле» (назовём его так) очевидно крупную роль играет память, а ещё вы на протяжении всей книги то и дело вводите в игру таинства – по крайней мере, таинство крещения. Во множестве случаев прошедшие воду переживают своего рода смерть и воскресение. И случаев причащения, если не ошибаюсь, также изображено немало.

Дж. В.: Да, но причащений дьявольских, людей, поедающих трупы, с тем чтобы причаститься памяти умерших. И, разумеется, католик, принимающий причастие, причащается плоти Христовой в мистическом смысле. Исполняет то самое, о чём просил Христос, поглощая, вбирая в себя частицу Христа, дабы сделаться чуть более христоподобным, а мы, собравшиеся на мессу, соглашаемся на это, говорим, что хотим больше походить на Христа. Раздающий причастие – священник, или тот, кто ассистирует священнику – говорит: «Тело Христово», протягивает тебе гостию, а ты отвечаешь: «Аминь», – то есть признаёшь, что это вправду тело Христово, после чего принимаешь и поедаешь его.

Дж. Дж.: Ну а кульминацией этой инверсии, очевидно, становится эпизод, где Севериан в действительности поедает мозг предыдущего Автарха. Что это, на ваш взгляд? Ещё одна форма дьявольского причастия или жестокая необходимость? Согласно роману, без этого, кажется, не обойтись.

Дж. В.: Всем этим я хотел сказать вот что: чтоб стать хорошим правителем, нужно ознакомиться с прежними традициями правления – правления данной страной и данным народом, и, разумеется, с личностями тех, кто управлял страной в прошлом. То есть ничего дьявольского здесь нет. Дьявольское – скорее уж Водал с гробокопателями…

Дж. Дж.: Те, для кого всё это лишь способ пощекотать нервы.

Дж. В.: Да, их побуждения тривиальны. Зло – неизменно искажение либо преувеличение чего-либо доброго. Увы, сейчас люди этого не понимают.

Дж. Дж.: Изображены ли в романе другие таинства католической веры? Являются ли различные любовные связи Севериана ложными формами брака или в каком-то смысле символизируют брак?

Дж. В.: Скорее, все они воплощают собой поиски любви – сложнейшую, на мой взгляд, жизненную задачу. На самом деле мы и приходим в жизнь с тем, чтобы найти любовь. И, как вы писали прежде, я вовсе не считаю Севериана образом Христа: Севериан у меня – образ христианина. Человека, рождённого и выросшего в крайне порочной среде, однако старающегося постепенно, шаг за шажком, меняться к лучшему. По-моему, инстинктивное стремление стать лучше заложено в каждом из нас. Некоторые старательно избавляются от него. Зачастую мы губим эту частицу себя, губя в себе детей. Поскольку с ребёнком в каждом из нас она связана – крепче некуда.

Дж. Дж.: То есть идеальная любовь для него – Валерия?

Дж. В.: Нет.

Дж. Дж.: В каком же, на ваш взгляд, месте романа это проявляется?

Дж. В.: Я думаю, что истинный идеал любви для всякого человека есть Бог. Бог, а не другое человеческое существо. Будь здесь моя жена, обиделась бы на это ужасно [смех]. Но нет, я вовсе не хочу сказать, что любить человек может одного только Бога. По-моему, Бог есть окончательный, высший предмет любви.

Дж. Дж.: Совершенно верно. Однако в пределах горизонтов человеческой жизни Севериан не завершил поисков даже к концу романа?

Дж. В.: Само собой.

Дж. Дж.: «Человек человеку волк». Эту сентенцию вы прямо цитируете в «Воине арете» и вообще обыгрываете образ волка очень и очень часто, что наводит на мысли о жанре ужасов. Ужасам были посвящены оба круглых стола, в которых вы принимали участие на этом конвенте. Сам вы в этом жанре не работаете, пишете не просто затем, чтоб потрясти, напугать, однако в романах нередко – причём намеренно – ведёте читателя к шокирующим либо пугающим эпизодам, смею надеяться, дабы внушить читателю реакцию отторжения описанного, будто бы говоря: это скверно, а значит, должно тебя потрясти.

Итак, о волках: к каким мыслям вы надеялись подтолкнуть читателя рассказом «Герой как вервольф», о чём заставить задуматься?

Дж. В.: Я старался заставить читателя задуматься об истинной природе любви между мужчиной и женщиной. Прежде всего, девушка из «Героя как вервольфа» слабоумна и неспособна говорить. А во-вторых, в конце ей приходится серьёзно изувечить любимого, чтобы освободить его. На мой взгляд, я старался сказать, во-первых, что не стоит считать, будто настоящая любовь невозможна, если любимый не похож на тебя во всём. А во-вторых, что всем нам, если уж быть до конца честными, делая людям добро, приходится причинять им боль. С кровью отрывать от них что-либо, делая им добро.

Дж. Дж.: У юноши из «Героя», как и у Севериана, повреждена нога. Не навеяно ли это Библией, не означает ли персонажа, вместо удара в голову ужаленного в пяту, как говорится в третьей главе Бытия?

Дж. В.: С уверенностью сказать не могу. Если у меня так и вышло, то неосознанно. Сознательно я, по-моему, ни к чему подобному не стремился, но чтение Библии вполне могло отразиться здесь само по себе.

Дж. Дж.: В Писании эта тема встречается неоднократно: вот и для Иакова в тридцать второй главе Бытия дело кончилось хромотой. Будто, как вы отмечали в различных произведениях, а особенно в романах о Севериане, Господу необходимо колотить, ранить нас, заставляя расти.

Дж. В.: А здесь дело всё в том же самом. Если Господь есть Возлюбленный превыше всякого человека, без этого ему не обойтись. Я думаю, не нуждаться в работе, не попадать ни в какие беды, и чтоб все вокруг считали меня просто чудом и так далее и тому подобное, было бы здорово, но в долгосрочной перспективе таким образом лучше, значительнее не стать. А встречаясь с людьми, действительно прошедшими через что-то серьёзное, через истинные страдания – ну, скажем, просидевшими многие годы в «Ханойском Хилтоне», или ещё что-нибудь этакое, – сразу же понимаешь: да, они извлекли из пережитого нечто такое, чего нет у меня.

Нет, я вовсе не утверждаю, что не стану избегать страданий и так далее, как все мы. Труслив я в той же мере, что и любой средний человек, а может, ещё трусливее.

Дж. Дж.: Я лично не считаю, что страдания следует встречать с распростёртыми объятиями. С другой стороны, нам следует понимать их назначение, когда они приходят…

Дж. В.: Мы и стараемся.

Дж. Дж.: …Будь то тёмная ночь души или что-либо иное.

Дж. В.: И всякий раз мы склонны посетовать: «За что? Отчего так, а не как-либо иначе?» Это и есть проблема страданий, о которой написал эссе К. С. Льюис. Я до сих пор нет-нет да встречаю людей, говорящих о боли и страданиях, как будто раньше с ними не сталкивался никто. Вообще-то боль нужна для того, чтоб удержать человека от деструктивных поступков. Однако они говорят: «Но ведь у Господа наверняка есть и другие способы наставлять нас на путь истинный». Да, другие способы, разумеется, есть, но вы ж и на них начнёте жаловаться, как жалуетесь на боль! Убранство положения изменится, но само положение – нет.

Дж. Дж.: Что ж, если верить в благие намерения Господа, боль, какой она ни окажись, действительно лучшее из лекарств. Продолжая развивать ту же мысль: выходит, палач Севериан – сам тень палача, а палач тот – Господь? Выходит, Севериан – тень Палача Наивысшего?

Дж. В.: Нет, на мой взгляд, идея в следующем: палач, встав между казнимым и Господом, накрыв жертву тенью, исполняет роль деспота, если не воплощает собой самого Сатану. Ну а Севериан стремится избавиться от собственного ремесла. От стези палача.

Дж. Дж.: То есть невзирая на все аналогии между испытаниями, которым должен подвергать нас Бог, и ремеслом палача, вы так не считаете. Скорее, думаете обратное.

Дж. В.: Ну как руку Господа я палача, если вы об этом, не рассматривал, и обратного вовсе не думаю. На мой взгляд, Сатана делает то, чего хочет от него Господь, однако сам того не желает. По-моему, в том же положении находится и палач: он тоже часто делает то, чего от него хочет Господь, но не стремится порадовать этим Господа.

Дж. Дж.: Верно. Он – ассириец, насланный Господом на израильтян.

Дж. В.: Да.

Дж. Дж.: В переписке я спрашивал ещё кое о чём, заранее зная, что вопрос вам придётся не по душе. Писал, что во многих из ваших книг имеется немало женских образов, куда менее симпатичных, чем герои-мужчины. Вы, как я и ожидал, с этим категорически не согласились.

Дж. В.: Да, применительно к некоторым персонажам.

Дж. Дж.: Начнём с Энн Шиндлер. В «Каслвью» меня поразил тот эпизод, где одна женщина молилась, перебирая чётки, а Энн Шиндлер начала «молиться», твердя про себя кулинарный рецепт. Тут же пришло на ум библейское «их бог – чрево». Просто… идолопоклонство какое-то!

Дж. В.: Однако я вовсе не изображал Энн дурной, скверной личностью. Я показывал, насколько бедна её культура. Что в голову ей не пришло ничего другого, кроме рецепта, да и смысл в это вкладывал скорее юмористический, чем осуждающий, а саму Энн считал в основном женщиной доброй, хорошей… Отчего это задевает меня за живое: один из обозревателей обозвал Энн безжалостной сатирой на домохозяек средних лет, или ещё чем-то вроде, а я отнюдь не имел в виду ничего подобного!

Дж. Дж.: Однако она ведь не приняла фамилии мужа, и потому лично я бы её обычной домохозяйкой из зажиточной семьи не назвал.

Дж. В.: Нет, разумеется, она до некоторой степени «раскрепощена», но кроме того храбра, умна, любознательна и вполне искренне любит мужа и дочь. В этом она вовсе не притворяется. Она действительно любит Уилла – возможно, не настолько, как хотелось бы Уиллу, однако же любит. А дочь, Мерседес, любит горячо, от всего сердца.

Дж. Дж.: Теперь мне хотелось бы перейти к Лоре из «Двери найдутся». Прочитав роман всего раз, да ещё полистав накануне, я до сих пор сомневаюсь, кто же она такова.

[Оса возвращается! Дж. В. пригибается, втягивает голову в плечи.]

Дж. В.: Моя жена за ос и против пауков, а вот я – за пауков, против ос!

Дж. Дж.: Вот она, здесь, у меня на пальто.

Дж. В.: Надеюсь, она там и останется! [Смех.]

Лора – моё представление о том, как может выглядеть языческая богиня, живущая в наши дни, в христианском мире. Одно из моих расхождений с общепринятыми католическими взглядами… я верю, что языческие божества существовали в действительности. Только достойными почитания на языческий манер их не считаю. По-моему, многие авторы-библеисты, говоря о них, подразумевают примерно вот что: «Да, их могущество подлинно, но почитать их, как надлежит почитать одного только Господа, грех». По-моему, это совершенно верно. Однако какой оказалась бы Афродита, доживи она до наших дней? Вот Лора и есть попытка изобразить её в современном мире.

Дж. Дж.: А нет ли во всём этом попытки оправдать Лору со стороны церкви?

Дж. В.: Со стороны автора – да, но не со стороны церкви.

Дж. Дж.: Спрашиваю, так как одной из дверей меж двух миров служит итальянский ресторанчик.

Дж. В.: Да. Вы писали, что Мама явно желает видеть Лору женой Грина, и она в самом деле желает их брака. Поскольку считает Грина замечательным парнем, а он таков и есть. Несколько глуповат, но парень он вправду славный. И Лора – по-своему вправду славная девушка. Отчего Маме Капини и хочется их свести. В силу этакого материнского стремления замужней женщины множить число семейных пар, детишек и так далее.

В «Двери найдутся» я хотел достичь кое-чего, достигаемого крайне редко. Да, такое бывало и до меня, однако предпринималось лишь в единичных случаях. Мне захотелось изобразить главного героя, не блещущего особым умом. Таков и есть Грин. Достоинств у него нет практически никаких. Нет, я вовсе не имею в виду, что у него множество недостатков, однако он не выделяется из общей массы ничем хорошим. В смысле интеллекта весьма ограничен, не слишком-то храбр, не слишком-то энергичен, не слишком-то предприимчив, и так во всём, что ни вспомни. Человек из тех, кто готов проработать всю жизнь на одной и той же должности без перспектив и даже не попробует продвинуться куда-либо дальше… но вот он встречает Лору, и мигом меняется. Да, Лора ищет любовников, но Грин ищет любви и находит, либо думает, будто нашёл её. Неважно, любит она его или нет – он любит её безмерно. Любит и без труда может смириться с мыслью, что она-то его не любит, не питает к нему каких-то особых чувств. Ему это безразлично: он любит её, и всё тут.

Дж. Дж.: При первом прочтении романа мне показалось, что Тина и куклы вроде неё существуют затем, чтоб обучать мужчин иного мира страстному языческому поклонению Лоре как богине, а это – идея явно антихристианская. Столь же проблематичной в этом смысле казалась и привязанность Грина к Лоре, не говоря уж о головокружительной погоне за ней.

Дж. В.: Здесь – мир христианский. Тот мир – мир совершенно не христианский. Тот мир – нечто вроде языческого мира на несколько новый лад. Таким я и постарался изобразить его. Меня постоянно винят, утверждая, что я не продумал, каким должен стать мир, где мужчины умирают после соития, но, по-моему, с этой задачей я справился.

Дж. Дж.: Да, вы ведь поднимаете этот вопрос в самом тексте.

Дж. В.: Насколько такой мир будет отличаться от нашего? По-моему, не слишком. Не настолько, как многим хотелось бы думать. Многие из мужчин предпочтут воздержаться от соитий либо вовсе, либо, по крайней мере, до приближения конца жизни. Прибавим сюда отличия, обусловленные ориентацией общества в сторону женщин. Женская точка зрения приобретёт куда больше веса, чем у нас. Да, в нашем обществе она тоже весит очень и очень немало, но там будет иметь вес ещё больший.

Дж. Дж.: Вы полагаете, женские взгляды значительно отличаются от мужских?

Дж. В.: Безусловно. Мы слишком различны биологически, чтобы смотреть на жизнь с одинаковой точки зрения. Разумеется, идеи, будто одна сторона хороша, а другая плоха, которых мы держимся на протяжении всей писаной истории, нужно выкинуть из головы, и как можно скорее. Подавляющее большинство мужчин держится мнения, будто женщины по природе своей есть зло, а подавляющее большинство женщин, когда осмеливаются, говорят, а зачастую, не осмеливаясь высказаться вслух, думают, что мужчины – все поголовно звери, скоты и так далее. И самое ужасное, что многие из обвинений, предъявляемых нами друг другу, – чистая правда. Но при этом мы продолжаем во всю глотку обвинять других, не стараясь сделаться лучше. А ведь сделать нас лучше способны только мы сами. Я могу стать, или, по крайней мере, постараться стать лучше, вы также можете стать лучше, однако помочь в этом друг другу ни вы, ни я не способны.

Дж. Дж.: В финале Грин отправляется в погоню за Лорой в Манеа близ Овервуда, и, таким образом, концовка романа остаётся открытой. Не собираетесь ли вы вернуться к нему?

Дж. В.: Не исключено. Но в то время, когда писал его, возвращаться к нему не собирался.

Дж. Дж.: Не совершает ли Грин ошибки, устремляясь в погоню за Лорой?

Дж. В: Ошибки? О нет, нет! Я так вовсе не думаю. По-моему, отправляясь вслед за любимой, уж какой ни на есть, он принимает величайшее из верных решений в собственной жизни.

Дж. Дж.: Пусть даже в конце всё это, весьма вероятно, обернётся пустышкой? Поскольку она-то не любит никого, не так ли? Ей ведь нужны лишь любовники.

Дж. В.: Но ведь ещё неизвестно, чем всё это кончится и многое ли будет для него значить? Он отыскал предмет любви. В чём беда кучи народу этого мира? По-моему, их ничто, ничто не волнует всерьёз. И с Грином, конечно, та же беда. Но стоило ему найти нечто, всерьёз его взволновавшее, он поступил единственно верным образом. Не совершил ошибки, сказав: «Нет, дело уж больно хлопотное, ну его, обойдусь»! Есть у меня друг по имени Пол, самую чуточку младше: мне шестьдесят один, а Полу, должно быть, около пятидесяти. Так вот, сейчас он учится на миссионера, а по завершении учёбы собирается миссионерствовать где-то… скорее всего, где-то в Южной Америке. По-моему, он абсолютно прав. Я Пола знаю: он наконец-то нашёл то, в чём нуждался всю жизнь, и решение принял верное. Конечно, на особый комфорт тут рассчитывать не приходится; возможно, ему предстоит немало страданий, да и вообще бросить всё и начать учёбу, дабы его церковь, Церковь Слова Христова, рукоположила его и благословила на миссионерскую деятельность, в его возрасте чертовски трудно, однако он твёрдо намерен идти до конца. И, на мой взгляд, абсолютно прав в этом решении.

Дж. Дж.: А вот Норт из этой книги напомнил мне Гордона Лидди.

Дж. В.: Что вовсе не удивительно: таким он сделан целенаправленно. Изначально я собирался списать его с Оливера Норта. Звали его в то время иначе. Но позже я осознал, что [Оливер] Норт – человек совсем не такой, каким представлялся мне, а вот Лидди вправду таков, как нужно. Я прочёл его «Волю», книгу потрясающе великолепную, и позволил себе воспользоваться до некоторой степени окарикатуренным образом Лидди.

Таких не слишком-то много, однако люди наподобие [моего] Норта на свете есть. Норт, сам того не сознавая, одержим желанием умереть, с которым не может справиться. Он ищет гибели, и поэтому доводит любое противостояние до уровня борьбы не на жизнь, а на смерть. То есть из тех, кто готов застрелить полицейского, остановившего его, чтоб всего-навсего выписать штраф за превышение скорости. Я ничего не имею против Лидди, вовсе не собираюсь стрелять в него или чем-то ему вредить. Просто думаю, что в «Воле» он изобразил себя личностью изумительной, завораживающей, несколько склонной к саморазрушению.

Дж. Дж.: Ещё один мой вопрос, совершенно вам не понравившийся, относился к роману «Покой». Позвольте изложить собственную позицию, а затем покажите, где и в чём я неправ, и нам, возможно, удастся обсудить, отчего же так вышло. В очередной раз перечитывая «Покой», а перечитывал я его неоднократно, я обнаружил в нём историю, историю о четырёх женихах Оливии. Оливия – оливковая ветвь мира… по-моему, очень напоминает волшебные сказки о нескольких братьях, преследующих некую цель.

Дж. В.: Собственно, в сказках из книги так оно и происходит.

Дж. Дж.: Рука её достаётся Джулиусу Смарту. Тому самому, кто перекупает аптеку. Аптека снабжает людей лекарствами. То есть сеет добро. Благодать. Человек, заправлявший ею прежде, торговал лекарствами крайне вредными, а Смарту это пришлось не по нраву. Смарт положил этому конец. Оливия ему неверна, однако неверность он ей простил. По всему судя, фигура он символическая, центральный персонаж книги. Владеет компанией, где работает Вир, но когда приходит с инспекцией, Вир со товарищи притворяются, будто работают хорошо, на совесть, не желают, чтоб в них видели тех, кто они есть на деле. И всё это указывает на его символичность, превращает Смарта в фигуру, являющую собою образ Христа… однако эти идеи вы опровергаете. Остаётся только гадать почему.

Дж. В.: Работая над книгой, я уж точно ни о чём подобном не подозревал. И это, наверное, лучший из имеющихся у меня ответов.

Дж. Дж.: Но ведь в книге он получился символичным? Центральной фигурой?

Дж. В.: Делать Смарта фигурой символической я не собирался и не считаю его таковой. Задумывался он как обычный американец из среднего класса. Если что-то и символизирующий, так всего-навсего рабочие массы, нижний слой среднего класса Америки.

Дж. Дж.: О’кей, ещё я хотел спросить о «Покое» вот что. Вопрос возник во время вчерашней дискуссии, когда один из участников круглого стола сказал, что пробовал написать традиционный роман, но книга сложилась в голове лишь после того, как он, наконец, дополнил замысел элементом фэнтези. «Покой» очень часто воспринимают не как историю о призраках, не как роман с какими-либо элементами сверхъестественного, но попросту как этакий внутренний монолог, размышления старика. Отчего же он не таков? Иными словами, отчего вы просто не написали «Покой» от лица некоего старика, размышляющего о собственной жизни? Что за дополнительное измерение, какие новые возможности внушили вам желание превратить роман в воспоминания усопшего?

Дж. В.: Прежде всего мне хотелось придать воспоминаниям сверхъестественную силу, которой не может оказаться у размышляющего над собственной жизнью старика. Хотелось воссоздать комнаты, знакомые ему ещё в ранней юности, а сделать этого не мог бы никто – тут нужен некий сверхъестественный рычаг, выверт ума или ещё что-нибудь в том же роде. Хотелось создать некоторую взаимосвязь, взаимодействие запомнившегося с реалиями настоящего времени, а при помощи обыкновенных воспоминаний этого не достичь.

Дж. Дж.: О’кей… и всё равно этот роман очень и очень прустовский.

Дж. В.: Согласен, прустовский. Я вообще страстный поклонник Пруста. Прочёл «В поисках утраченного времени», наверное, два с половиной раза, а больше не перечитываю, поскольку, взявшись за него, прекращаю читать всё прочее. К несчастью, в моём положении необходимо прочесть очень многое, как ради собственного удовольствия, так и во исполнение долга перед окружающими, хотя бы ради выбора рекламных цитат, не говоря уж об изучении материалов, необходимых для текущей работы, вроде документалистики, научно-популярных книг и тому подобного.

Дж. Дж.: Как мне известно, на этой конференции вам ещё предстоит решать, какой из романов будет удостоен премии, а для этого требовалось прочесть их все.

Дж. В.: Ну, все пришлось, по крайней мере, начать… однако Всемирная премия фэнтези присуждается не только за лучший роман, но и за лучшее нехудожественное произведение, и за лучший сборник рассказов, а также за лучший рассказ.

Дж. Дж.: Да уж… читать – не перечитать!

Дж. В.: Вот именно. И единственный способ с этим управиться – начинать каждое из произведений и читать до тех пор, пока не поймёшь: «Нет, за присуждение премии вот этому я голосовать не стану». И браться за следующее. А если не можешь остановиться, нужно переосмыслить решение насчёт «не голосовать»: ведь если произведение никуда не годится, отчего мне не по силам отложить его в сторону? Однако до конца я из начатого дочитал всего две-три книги. Лучшая из них, кстати – весьма христианский, весьма католический роман под названием «Моджо и банка из-под маринованных огурцов», ставший моим фаворитом в борьбе за Всемирную премию фэнтези, причём мне не удалось убедить ни одного из прочих членов жюри, что тут и раздумывать не о чем… наверное, оттого, что он чересчур христианский.

Дж. Дж.: Кто же его написал?

Дж. В.: Некто по имени Дуглас Белл, живущий в Техасе, где-то неподалёку от Далласа. Я с ним не знаком и не знаю о нём ничего, кроме имени и фамилии, да ещё видел фотопортрет на обложке книги. А роман – о молодом, не слишком добропорядочном техасце, работающем у дядюшки, в придорожном кафе. И вот однажды приходит к ним девушка с банкой из-под маринованных огурцов, а в банке, внутри… сердце святого! А девушку преследуют прихвостни кокаинового барона, поскольку она замешана в неудавшейся сделке. Юноша и есть Моджо, а девушку, если не ошибаюсь, зовут Хуанитой. Моджо приходит Хуаните на помощь, оба бегут от тех, кто старается с ними покончить, но у них в руках чудотворная реликвия религиозного свойства… Замечательная вещица! Сам бы что-то подобное с радостью написал.

Дж. Дж.: А многое ли вы читали из Тимоти Пауэрса или из Джеймса Блейлока?

Дж. В.: Из Блейлока точно почти ничего не читал. Из Пауэрса – немногим больше.

Дж. Дж.: Пребывая в Чистилище, герой «Покоя», Вир, трудится, стремясь к покою?

Дж. В.: Да, вероятней всего.

Дж. Дж.: А думали ли вы об этом, когда писали роман?

Дж. В.: Нет, когда писал, представлял всё иначе. Считал его, скорее, духом, пытающимся разобраться в собственной жизни. Пожалуй, это можно выразить ещё одним способом. Господь свидетель: о Рае мы знаем не так уж много, ещё меньше знаем об Аде, а о Чистилище вряд ли знаем хоть что-то вообще. Каково оно? И, если верить в духов – а я в них, должен заметить, верю, – что с ними там происходит? В давние-давние времена один из современников Шекспира писал, что Ад не ограничен единым местом, что он, скорее, состояние: «Пределов нет ему; где мы, там ад». Это из «Доктора Фауста» Кристофера Марло. И, я считаю, Марло здесь абсолютно прав. Прежние старания отыскать Рай за облаками, а Преисподнюю во чревах вулканов и так далее, по-моему, не только очевидно наивны, но и фундаментально неверны, поскольку подразумевают, будто то и другое – страны, наподобие Северной Америки, или Ирландии, или ещё каких бы то ни было стран мира, а по-моему, Рай и Ад вовсе не таковы. По-моему, и первое и второе – именно состояния.

Дж. Дж.: В книге Откровения имеется образ огненного озера перед престолом Господним. По-моему, подразумевающий, что в итоге все окажутся в одном и том же месте, только некоторым это понравится, а некоторым – нет.

Дж. В.: Что ж, на мой взгляд, дело вполне возможное. Думаю, это вопрос взаимоотношений души с Господом после смерти. Если взаимоотношения в основе своей добры, душа в Раю. Иисус не раз повторял: Царство Небесное здесь. Не где-то в далёком будущем, а здесь и сейчас. То есть здесь и сейчас для тех, кто в добрых взаимоотношениях с Господом.

Дж. Дж.: Теперь позвольте перейти к вопросам о «Воине тумана» и «Воине арете». То и другое – романы исторические или фэнтези?

Дж. В.: Я бы сказал: историческое фэнтези. Попытка изобразить…

Дж. Дж.: Иначе выражаясь: с кем мы имеем дело? С падшими ангелами или, возможно, некими силами, на самом деле действовавшими в нашем мире до наступления Царства Божия?

Дж. В.: Мои личные верования таковы: я считаю, языческие боги существовали в действительности. Однако изобразить стремился языческий мир, как написали бы о нём сами язычники. Читая современных историков, мы сталкиваемся с крайне рационалистической точкой зрения, гласящей, что все эти люди, возводя храмы в честь Ареса, Аполлона или прочих божеств – выбирайте на вкус, почитая их, принося им жертвы, абсолютно напрасно тратили время и силы, поскольку за всеми этими образами ничего нет. Вообще ничего. Однако, правда сие или нет, людям, всё это делавшим, так отнюдь не казалось. Уверенные, что их божества – не просто образы, люди слагали всевозможные легенды и тому подобное, повествовавшие о явлениях богов, и даже в Деяниях есть место, где Павла с ещё одним из апостолов принимают за Зевса с Меркурием… точнее, за Зевса с Гермесом! Ну вот, докатился: мешаю латинское с греческим, а ведь всеми силами старался этого избегать! Их принимают за Зевса с Гермесом в человеческом облике, поскольку люди тех времён знали: увидеть в человеческом облике Зевса с Гермесом вполне возможно. И я отнюдь не уверен, что они ошибались. В ошибочности их взглядов пока что не убеждён. Конечно, нам весьма лестно считать себя гораздо умнее людей Античности или людей библейских времён и так далее, но я лично обольщаться на сей счёт не спешу.

Дж. Дж.: И я с вами совершенно согласен. Увы, в наше время так думают немногие. Нашим обществом правит рационализм… а по-моему, то, чему большинство из нас обучали насчёт Древнего мира, зачастую – откровенный вздор. В отличие, скажем, от одной из важнейших вещей, от утверждений Отцов Церкви, что в античном мире были широко известны иудейские священные писания. Полагаю, это действительно так: во-первых, в секрете их никто не держал, а во-вторых, люди наподобие Аристотеля с интересом читали всё, до чего только могли дотянуться.

Дж. В.: Люди наподобие Аристотеля прочитывали любые книги, какие удавалось найти, поскольку книги в те времена представляли собой нешуточную редкость. Когда я мальчишкой читал фэнтези, научную фантастику и тому подобное, доставать литературу этого сорта было довольно трудно, вот мы и читали всё, что удавалось найти.

Дж. Дж.: Да, соглашусь, даже в моей юности положение оставалось примерно таким же.

Что ж, кое-какая символическая подоплёка в «Воине арете» определённо имеется. В образе Латро, или же Люция – если не ошибаюсь, Люцием, что означает «волк», его и звали в действительности – уж точно. Нечто волчье есть в том, что он родом из Рима, и, таким образом, в какой-то степени является потомком Ромула, а главным аграрным и военным божеством Рима в те времена был Арес, то есть Марс. Похоже, Латро от случая к случаю воплощает собою Ареса. Далее, согласно мифам, Афродита, став женой Гефеста, продолжает отношения с Аресом – по крайней мере однажды ночью приходит к нему. Случается всё это…

Дж. В.: По-моему, она была женой Ареса.

Дж. Дж.: Замуж она вышла за Гефеста, по-римски – Вулкана, а с Аресом изменяет ему. Вулкан ловит обоих сетью, и Арес также не остаётся без наказания.

Дж. В.: О’кей, но, по-моему, у других поэтов она всё же вышла замуж за Ареса.

Дж. Дж.: Возможно. Другие версии…

Дж. В.: Ладно, неважно.

Дж. Дж.: Так вот, есть ли здесь картина более крупная? Спрошу конкретнее: к примеру, покидая Грецию, Люций оставляет Ио и Полоса на попечении Пиндара. «Полос» означает небольшую лошадь. «Ио» – по крайней мере, у вас – радость. Выходит, он оставляет радость и миф на попечение поэзии? Нет ли в этом подспудного, символического измерения?

Дж. В.: Да, есть. Случается, думаешь: «Ух ты, вот это здорово, так и сделаю». И делаешь. Но эту книгу написать таким образом целиком не вышло. Эта книга не задумывалась как аллегория. На самом деле я писал её, стремясь показать, с какими трудностями сталкивается подлинно добрый человек, лишённый памяти. Поскольку в этом, на мой взгляд, заключена одна из серьёзнейших проблем нашего общества. Да, общество у нас поистине замечательное – то есть состоит из людей, в общем и целом, вполне достойных. Однако наше общество лишено памяти, поскольку не знает истории.

Дж. Дж.: Совершенно верно.

Дж. В.: Оттого-то наша Америка и бродит по мировой арене вслепую, примерно как Латро. Да, Латро силён, ловок, старается применять силу, дабы творить добро, но ничего не помнит.

Дж. Дж.: Интересная точка зрения… такого мне даже в голову не приходило. Один из профессоров моей жены некоторое время преподавал в мусульманской стране и рассказывал, как однажды, проснувшись, увидел за окном детишек, подбрасывавших в воздух котят и с лёту, ударом бейсбольной биты, расшибавших их об стену, а матери просто сидели поблизости да спокойно смотрели на всё это. «Я, – сказал, – не христианин, я атеист, но всё-таки христианин в том смысле, что не смог этого стерпеть. Само общество влияет на нас, делает нас другими»…

Дж. В.: Да-да, именно! Мы вообще очень, очень недооцениваем роль Иисуса в собственной жизни. Сами, конечно, так не считаем: дескать, вон у нас церквей сколько, как же мы можем недооценивать Иисуса? Однако же недооцениваем, пока не начнём задумываться, как обстояли бы дела, если б Его не существовало. А как только вправду задумаешься, попробуешь представить себе жизнь без Него, в скором времени понимаешь: на Иисусе держится гораздо большее, чем принято считать. В этом смысле все эти люди, все, съехавшиеся на [Всемирный] конвент [фэнтези], христиане, хотя большинство скажет, что вовсе нет, а некоторые, ничуть не кривя душой, ответят, что они евреи, исповедующие иудаизм в том или ином его изводе, и так далее и тому подобное. Так вот, при всём при этом Христос повлиял на них много сильнее, чем они думают. Нам с Ним вообще очень повезло. Невероятно повезло.

Один мой друг, учившийся читать по-турецки, раздобыл турецкий сборник анекдотов для практики. Я спросил, что же там за анекдоты, а он ответил: «Ужас сплошной!» Сплошь про мерзкие, издевательские шутки над слепыми и тому подобное. Вот чего мы избежали, но сами этого не сознаём и очень близки к тому, чтоб впасть в подобные низости. И прежде могли впасть, и всё ещё можем!

Дж. Дж.: Что поразительно, если заглянуть в книгу Левит [гл. 19:14], там так прямо и сказано: «Не злословь глухого и пред слепым не клади ничего, чтобы преткнуться ему». Для нас такого рода поступки уникальны, но, как вы и говорите, для прочих культур в порядке вещей.

В предисловии к «Воину тумана» у вас говорится, что Латро немного владеет еврейским, но в книге он, если и сталкивается с кем-то подобным, то лишь с финикийцами. Я ещё гадал, нет ли для вас какой-нибудь символической подоплёки в том, что под конец его спасли и привезли домой именно финикийцы.

Дж. В.: Нет, ничего потрясающе символического я в виду не имел. Я как раз в это время планировал третью книгу и собирался, изъяв Латро из эллинистического мира, где в основном происходит действие двух первых книг, перебросить его в мир семитский, познакомить с финикийцами, с евреями, с сирийцами – с той частью света вообще. Изначально, замышляя цикл, я хотел, так сказать, устроить тур по всему античному миру. Правду сказать, надеялся даже забросить героя в Новый Свет, к майя и прочим американо-индейским народам. Кстати заметить, выражение «коренные американцы» мне совершенно не нравится. Я понимаю, что «индейцы» – название не слишком удачное, но «коренные американцы», по-моему, ещё хуже. Как бы там ни было, мне очень хотелось всё это проделать, но после второй книги мне позвонил мой редактор, Дэвид Хартвелл, и сказал: третью писать не надо. Теперь он, к слову, сие отрицает, однако факт остаётся фактом.

Дж. Дж.: Отчего? Он решил, что две первые слишком сложно читать?

Дж. В.: Дэвид сказал, что их слишком сложно продавать, а самообман Дэвиду удаётся не хуже, чем любому из нас, и посему писать третьей книги я не стал. Двинулся далее, занялся другими делами, а теперь даже не знаю, напишу ли когда-нибудь, что собирался написать тогда, «Воина Сидона»… вот, кстати, как правильно: «Сидо-он» [долгий «о»], или «Сидон» [«о» обычный]? Я бы произнёс как «Сидон». [«Воин Сидона» был выпущен издательством «Tor» в декабре 2006 г. – П. Р.]

Дж. Дж.: Ну, по-английски – «Сидон», а в античной речи – с «о» долгим. По моему впечатлению, слова обычные, часто используемые в быту, произносятся на английский манер, а необычные нужно стараться произносить так же, как они прозвучали бы в античном мире.

Дж. В.: Правило, спору нет, превосходное, но тогда возникает вопрос, какие слова отнести к обычным, а какие – нет.

Дж. Дж.: Уж это точно. Особенно в наши дни.

Дж. В.: Вот именно. Кому доверить решение? В наши дни люди… половина понятия не имеет, кто такой Юлий Цезарь! Имя, конечно, слышали, но спроси их: «Что совершил Цезарь? Отчего считается выдающейся исторической личностью?» – вряд ли хоть что-нибудь смогут ответить.

Дж. Дж.: Мир Латро выглядит весьма устрашающе, из такого мира сразу же хочется бежать со всех ног. В чём причина? В неумолимой честности автора или вы целенаправленно стремились пробудить в читателе такую реакцию? Нам ведь тот мир совсем не по душе, нам нужен другой, мир более христианский.

Дж. В.: На мой взгляд, бесспорно, бесспорно так. Думаю, таким образом я протестовал против идеализации античного мира, весьма распространённой среди наших современников. У одного из античных – по-моему, античных – авторов имеется история о женщине, пришедшей к Платону, либо ещё к кому-то из величайших философов, с рассказом об идеальном общественном строе, который они с друзьями готовятся установить. Заниматься они собирались устройством ритуальных плясок и так далее, всё по Урсуле Ле Гуин. «Но кто же будет работать? – спрашивает философ. – Вам ведь потребуется пища, не говоря уж обо всём остальном». А она и отвечает: «Как кто? Конечно, рабы!»

Дж. Дж.: Ну да, а как же.

Дж. В.: Вот вам и идеализм древних: в идеале работает пусть кто-то другой.

Дж. Дж.: Именно. Ну а постепенное отмирание рабства, развитие гражданских свобод – не что иное, как долгосрочное влияние христианства.

Дж. В.: Да, а также техники, самых простых технологий. Я, инженер, от принадлежащих нам по праву заслуг отказываться не намерен. По-моему, паровая машина сделала для освобождения рабов куда больше любого человеческого существа. Много больше, чем Авраам Линкольн или У. С. Грант.

Дж. Дж.: И многие из фундаментальных шагов вперёд технологии совершили в так называемые Тёмные века, когда всем правила церковь.

Дж. В.: Что ж, церковь вообще, по сути, спасла античную цивилизацию. Многое из известного нам об античном мире мы знаем лишь потому, что все эти знания сохранила до наших дней церковь. Уже за одно это мы перед нею в огромном долгу. Я вовсе не из тех, кто утверждает, будто церковь никогда не делала ничего дурного. Церковь – организация, состоящая из людей, существующая вот уж две тысячи лет. Возможностей свернуть не туда ей представлялось без счёта, и церковь нередко сворачивала не туда, но, на мой взгляд, её отличает от прочих человеческих институций вот что: церковь всегда старалась вернуться на верный путь. Просто ей это не всегда удавалось. Большая часть наших, человеческих институций в любой момент готова пойти на сделку с дьяволом, если сочтут условия достаточно подходящими, однако сделки с дьяволом – безусловное, безоговорочное зло…

У меня что, оса в волосах?

Дж. Дж.: Нет. Только божья коровка на плече.

Дж. В.: Ну, это не страшно. Божьи коровки – вполне о’кей.

Дж. Дж.: В «Воине арете» чуточку сложновато, сложнее даже, чем в «Воине тумана», уследить за сюжетом. Помнится, когда книга вышла, Орсон Скотт Кард жаловался на это всерьёз. Так и писал в обзоре, опубликованном «Analog» или ещё каким-то подобным журналом: «Никто на свете не читает Джина Вулфа внимательнее, с большей любовью, чем я, однако о чём эта книга, я понять не могу. Что стряслось с автором?» Досаждают ли вам упрёки подобного рода?

Дж. В.: О да!

Дж. Дж.: Отчего же? Вы начинаете жалеть, что не вставили в текст побольше подсказок, или думаете: «Э-э, да прочтите же книгу, а если что, и перечитайте: там всё написано»?

Дж. В.: Подсказок в тексте я больше одного раза стараюсь не оставлять, поскольку меня очень раздражают подобные вещи в чужих книгах. Если там один раз сказано, что герой – левша, я отмечаю или стараюсь отметить это в памяти, но если мне напоминают об этом раз пять, возникает ощущение, будто автор пишет для кого-то гораздо глупее меня. Поэтому сам я стараюсь с подсказками не повторяться и при этом не упускать ничего, что, на мой взгляд, может потребоваться читателю. Порой оставляю их даже больше, чем требуется, так как положения, в которых у нас имеется ровно столько информации, сколько требуется, дабы решить задачку, складываются крайне редко. Если она вообще разрешима, информации, скорее всего, больше, чем нужно. Если сведений – раз-два и обчёлся, при имеющемся объёме информации задача, скорее всего, неразрешима. Что в таком случае делают в жизни реальной? Отправляются на поиски новых подсказок. Всякий, кому известно что-либо о настоящей полицейской работе, знает: раздумья над уликами составляют ничтожнейшую её часть, а всё остальное – львиная доля работы – состоит из поисков новых улик. Поскольку, если их найдено достаточно, понять, что к чему, труда уже не составит.

Дж. Дж.: Похоже, в романах о воине где-то на заднем плане идёт война между Луной и Землёй. Подтверждается ли это чем-нибудь, кроме завоевания теми, кто поклоняется Луне, территорий, прежде принадлежавших Гее?

Дж. В.: Я старался изобразить разницу между древним матриархатом, обществом, в первую очередь ориентированном на женщин, и новым, патриархальным укладом, пришедшим ему на смену. По-моему, большая часть того, что пишут сторонники освобождения женщин, совершеннейший вздор, но от случая к случаю они оказываются правы, подобно всем остальным. Всякий хоть раз в жизни да окажется прав, и вот это – один из моментов, насчёт которых правы они. Некогда в древнем мире действительно существовал ориентированный на женщин культ богини-матери, и очевидная ключевая точка его – Дельфы. Читая о Дельфах классической эпохи, наверняка прочтёшь о святилище, принадлежавшем богине, а после захваченном богом. В античные времена дельфийским жрецам воспрещалось носить обувь, а спать полагалось исключительно на земле… однако жрецам Аполлона всё это совсем не подходит, а вот жрецам богини Земли – ведь изначально они служили ей и сохранили традицию с прежних времён – ещё как! Поэтому я и старался изобразить ту войну, то противоборство в свете его божественности.

Дж. Дж.: Таким образом, богиня Луны вступила в союз с братом.

Дж. В.: Именно так. И вошла в новые мифы, со временем вытеснившие старые. По сути, мифология, сосредоточенная вокруг Зевса, вытеснила мифологию, сосредоточенную вокруг Геи.

Дж. Дж.: О’кей. Ещё я не очень-то понял, что происходило в конце, во время основания Спарты. Не могли бы вы дать разъяснения?

Дж. В.: В действительности всё так и было. Так всё и произошло. Так они и поступили…

Дж. Дж.: То есть таким образом спартанцы и поступили в нашей с вами истории?

Дж. В.: Да. С народом ещё более деспотическим, тоталитарным мне сталкиваться не доводилось. В сравнении со спартанцами кажутся сущими бойскаутами даже нацисты. Да, они вправду так и сделали, и точно так же поступали на протяжении сотни лет, и тоталитаризм довели до такой степени, что с трудом верится. Одной из странностей Спарты – о чём вам, думаю, прекрасно известно – были два царя вместо одного. Не знаю, существовала ли где-то ещё подобная двойная монархия, с двумя царями, как у спартанцев. Что самое странное, оба спартанских царя действительно воплощали собой доброе прошлое. Оставались пережитками тех времён, когда Спарта была обычным греческим государством, ничем не отличавшимся от прочих греческих государств. Со временем обычаи прошлого всё жёстче давила, вытесняла тоталитарная этика. Вошедшая в силу – будто к власти, как бессмертный, бессменный диктатор, пришёл сам Дж. Гордон Лидди, – она захватила и успешно разрушила Спарту.

Тот царь, погибший под Фермопилами, Леонид, вооружил илотов [государственных сервов/рабов], а ведь илота, коснувшегося оружия, карали смертью! Увидев руку илота на собственном луке, спартанцу надлежало его убить. И Леониду, одному из спартанских царей, весьма храброму военному командиру – вне всяких сомнений, человеку, безгранично мужественному физически, – хватило морального мужества сказать: «Нам нужны люди. Довольно этого вздора. Вооружим их и поставим в строй, поскольку у нас каждый человек на счету». Так он и сделал. И посему, когда спартанцы бились с персами, их лёгкая пехота, а также отряды застрельщиков состояли из вооружённых илотов. В конце войны им сказали: «Мы наградим вас, илотов, даровав тем, кто лучше всех проявил себя на войне, свободу. Нет, они не станут нам равными, имеющими право голосовать, быть избранными на государственные посты и так далее, и принимать участие в управлении, но будут жить жизнью свободных спартанцев, свободными, как и они. Посему назовите нам имена тех илотов, кто вёл вас за собой в минувшей войне, тех, кто заслуживает такой награды».

После этого и была устроена точно, во всех подробностях описанная мной церемония, и к каждому из илотов, которым в кульминационный момент торжества предстояло стать свободными, на время церемонии приставили провожатых из юных спартанцев. По поданному знаку провожатые убили вверенных им илотов. Так все они и погибли, кроме Латро, которого не намеревались предавать смерти, поскольку к илотам он в действительности не принадлежал. И Латро остался в живых, а остальных участников церемонии перерезали, точно скот на бойне. И всё это случилось в действительности. Действительно произошло. Отчего я и называю спартанское государство тоталитарным.

Кстати, «Спартанцами» называется футбольная команда Мичиганского университета. Более явственного указания на то, что в Мичиганском университете знать не знают, как обстояли дела в Античности, невозможно вообразить. О подобном названии и речи бы не зашло, знай руководство Мичиганского университета, какими были настоящие спартанцы. На наших футболистов они уж точно не походили ни в чём.

Дж. Дж.: По поводу происходящего я примерно так и подумал, но сомневался. И ещё не вполне понимал, почему там оказался Латро, но теперь всё понятно. Угнетает его всё это. Угнетает ужасно.

Дж. В.: О да, да! Латро невероятно тяжело психологически, поскольку он лишён памяти, а стоит ему остаться единственным уцелевшим, к этому прибавляются жесточайшие муки совести. Вспомните, сколь многое для него значит церемония перед лицом древних богов. Сам он, человек древности, также причастен ко всему этому, и, оставшись в живых, когда все прочие приняли смерть, чувствует за собою немалую вину перед ними, отчего и впадает в клиническую депрессию.

Дж. Дж.: Объяснено ли где-либо в романе, каким образом Латро получил удар по голове?

Дж. В.: По-моему, нет. Изначально, как я уже говорил, предполагалось, что во время битвы при Платеях он осквернил храм. Существенная часть битвы при Платеях представляла собой рукопашную схватку в том самом храме, и мне подумалось, что храм наверняка не мог содержаться в идеальном порядке, пока внутри резали друг дружку толпы персов с греками. Конечно, первоначальная задумка для всей серии разом состояла в том, что среди наёмников в воинстве Ксеркса окажется отряд изгнанников из Рима. Геродота читали? Стало быть, знаете: у него там таких – громаднейший каталог! О некоторых из древних племён мы знаем только потому, что выходцы из них служили наёмниками в войске Ксеркса либо примкнули к нему по повелению царей-данников и тому подобное. Похоже, Ксеркс поставил в строй всех бойцов, сколько смог наскрести. Разумеется, кончилось это… пожалуй, тут я чересчур отклоняюсь от темы, но кончилось это тем, что он проиграл сражение при Саламине, а следовательно, утратил контроль над положением, а следовательно, потерял и возможность снабжать громадное воинство, выведенное в поле, всем необходимым, и был вынужден отвести большую его часть назад, иначе не смог бы прокормить солдат. Сами понимаете, небольшой отряд грабителей либо мародёров на «подножном корму» прожить ещё сможет, но если речь о сотнях тысяч человек, так уже не получится: в окрестностях не найдётся достаточного количества провизии.

Дж. Дж.: И всё это могло бы войти в третий том, если б вам не отсоветовали писать его?

Дж. В.: Безусловно. Чёрный человек, о котором никто нигде не рассказывает, однако задуманный мною как одна из ключевых фигур – эфиоп. В войске Ксеркса действительно имелись эфиопы, вооружённые, точно в каменном веке, копьями с наконечниками из антилопьего рога и так далее. Таким образом, чёрный человек – один из тех эфиопов, отправленных царём Эфиопии к Ксерксу, внаймы. Ксеркс заплатил царю Эфиопии за воинов, присланных в войско, предназначенное для похода на Грецию!

Дж. Дж.: Судя по всему, известному мне об античном мире, в войске Ксеркса вполне могли оказаться и американские индейцы.

Дж. В.: По-моему, вы утверждаете, что Древний мир был вовсе не так разобщён, как полагаем мы, жители Нового Света? Да, совершенно верно.

Дж. Дж.: Во многих местах Америки найдены надписи, оставленные ирландскими монахами-перегрини, но наши научные верхи попросту не желают признать их подлинными!

Дж. В.: Я знаком с одним из ведущих учёных в данной области, лингвистом Сайрусом Гордоном. И, было дело, ужинал с ним… даже дважды. Один раз в ресторане, но в том случае, о котором вспомнилось мне, он, ни много ни мало, пригласил нас на угощение к себе домой. Наша ныне покойная подруга, Шерон Бейкер, талантливая писательница, только-только начавшая творческую карьеру, но в возрасте около пятидесяти пяти умершая от рака, доводилась ему племянницей и познакомила меня с ним. Сейчас он, по сути, изгой, так как продолжает поднимать эти вопросы, говорит: «Глядите, глядите, вот же они, доказательства!» А о нём всякий раз говорят: «Да ну его, старика чокнутого! Гоните его, чушь это всё». Он спрашивает: «Но почему армия, защищавшая Юкатан, была организована в точности как ассирийская?» Ему отвечают: «В силу обычного случайного совпадения». Он спрашивает: «Но почему юкатанский ткацкий станок точно таков же, какими пользовались по всему Средиземноморью около тысячного года до нашей эры?» Ему отвечают: «Опять совпадение: отчего в двух разных местах не могли изобрести одного и того же приспособления для ткачества?»

А ведь такие вещи, я вам скажу, мой конёк! Не стоило бы тратить на это наше время, однако я по профессии инженер. Мы знаем, каким образом изобретено колесо. Как изобрели колесо, археологами установлено точно. Изобрели колесо люди, додумавшиеся укладывать на землю катки из брёвен, поверх водружать большущие камни и толкать их вперёд. При этом последнее бревно то и дело приходится подбирать и тащить вперёд, чтоб снова подложить под камень. Когда так делают, брёвна мало-помалу принимают форму бутылки из-под кока-колы. Отчего оно истачивается именно таким образом? В силу определённых причин инженерного свойства. Ну, скажем, вот у нас камень, а вот бревно. Бревно вращается, пропускает над собой камень вот так. Если камень посередине, вся тяжесть груза ложится туда, где камень. Если камень сдвинут вбок, на камень приходится только половина нагрузки, поэтому середина бревна изнашивается быстрее и принимает оно у нас форму бутылки от кока-колы. Со временем становится ясно, что брёвна такой формы, с выемкой посередине, катятся лучше, чем свежие. Тогда мы зовём парней с топориками и велим им стёсывать середину брёвен сразу же, не дожидаясь износа, поскольку так куда быстрее и проще. Чем меньше поверхность бревна соприкасается с землёй, тем меньше трение, чем меньше трение, тем легче толкать груз вперёд. Камень будто плывёт над землёй.

Затем кто-нибудь говорит: «А ведь у нас ещё куча корзин со щебёнкой и всяким прочим, тоже требующимся для строительства пирамиды. Почему бы нам, вместо того чтоб таскать корзины на спинах, не сложить их на камень да не вкатить наверх все разом?» Что ж, выходит неплохо. Так оно куда легче, чем таскать щебёнку на спине. Дальше все так и делают.

Но вот все глыбы тёсаного камня уложены куда следует, и люди говорят: «Ух, как нам теперь этих глыб не хватает! С ними-то проще было, чем на себе корзины таскать. Давайте соорудим что-нибудь вроде каменной глыбы из досок. Тяжесть невелика, а корзины на неё складывать можно будет не хуже». О’кей, выдумка себя оправдала: работа идёт ещё легче.

Тут кто-нибудь говорит: «А поглядите: не приделать ли к этой штуковине ещё столбики вот такие, вроде упоров, чтоб брёвна из-под неё не выкатывались?» Пробуют, видят, бревно об упоры трётся, катится хуже. Начинают прикидывать: если сдвинуть упор к середине, где бревно стёсано на манер бутылки из-под кока-колы, трение куда меньше, особенно если взять бараний курдюк да смазать то и другое курдючным жиром (всякий ведь знает: курдючным жиром что ни смажь, всё становится скользким), и после этого конструкция катится, как по маслу. В итоге у нас выходит громадная, крайне неповоротливая повозка о четырёх колёсах. Так люди и изобрели колесо.

Далее, если почитать, что пишут антропологи об индейцах, вам сообщат: у индейцев колеса не имелось. Однако колесо они знали! Вот только не применяли ни к чему, кроме игрушек, этаких маленьких лошадок на четырёхколёсной платформе. Почему? Очевидно, сами они колеса не изобрели, а переняли от тех, кто его уже изобрёл. А эти изобретатели не смогли погрузить на корабль большую повозку или колесницу. Слишком много заняла бы места. А вот сотню игрушек на колёсиках с собой прихватить могли запросто. Для обмена, к примеру, так? Ну а индейцы такого дива прежде не видели. «Ух ты, – говорят, – вот так штука! Мальчишка тянет её за собой, а она следом, следом!» Прекрасный товар, и на борту финикийского корабля таких игрушек поместятся сотни. Вот только дальнейшего развития у индейцев идея не получила. Не сумели они поглядеть на катающуюся игрушку и сказать: «А отчего бы не сделать такую же, только большую?» Не предприняли следующего шага.

Дж. Дж.: Не удержусь от соблазна заметить: несколько лет назад один химик выпустил книгу, где утверждалось, что египетские пирамиды сложены не из втащенных наверх каменных глыб, но из кирпичей, отлитых на месте при помощи некоего реагента. Будто строители заполняли ящик ракушками, лили внутрь реагент, и вот он, кирпич, прямо там, где нужен. Соответствующая технология у них якобы имелась. Дело за малым: разрезать пару-другую камней да поглядеть, что там, внутри. Действительно, причин полагать, будто древние не могли до такого додуматься, у нас нет, но… разумеется, я не настолько разбираюсь в вопросе, чтобы критиковать его гипотезу.

Дж. В.: Я тоже, и даже книги этой, увы, не читал, однако идея весьма, весьма интересна. В Южной Америке есть постройки из камней, так плотно пригнанных один к другому, что невольно задаёшься вопросом: быть может, и там проделали нечто подобное? Возможно, строители попросту трудолюбиво шлифовали эти камни, подгоняя один к одному, но тогда проще было бы делать грани плоскими, как у самых простецких каменных блоков, ан нет. Где волнами, где ещё как, однако друг к дружке подходят. Идеально подходят.

Дж. Дж.: Что вы считаете основной темой «Каслвью»? Помнится, вы сообщали, что замок с одной из точек зрения – так сказать, «уиннебаго», дом на колёсах.

Дж. В.: С точки зрения феи Морганы, это кочующий дом. Отправить свой дом, свой замок, она способна куда бы ни пожелала.

Дж. Дж.: То есть роман – чисто фэнтезийный?

Дж. В.: О да, я бы сказал, чисто фэнтезийный. Попытка показать, насколько прочно – прочней, чем с любым другим – мир современный связан с миром Средневековья. Это и есть основная тема романа.

Дж. Дж.: А ещё там многое, многое связано с восприятием, верно? Для некоторых пронёсшиеся по городку – ковбои с индейцами, для других – Артур со своими рыцарями, для третьих – и вовсе космический корабль.

Дж. В.: Когда начинаешь разбираться в свидетельствах, в рассказах об аномальных явлениях, подобное встречается сплошь и рядом. Казалось бы, свидетелей двое, но оба рассказывают об увиденном совершенно разные вещи, в зависимости от того, как восприняли нечто третье, о чём нам не известно вовсе. Именно это я и постарался изобразить.

Дж. Дж.: То есть, по сути, герои – персонажи Артурианы в современном мире, так или иначе архетипичные персонажам из века двадцатого, которых мы и видим?

Дж. В.: Да, все они – персонажи из двадцатого века, во многом схожие с людьми Средних веков. Люди Средневековья не слишком-то отличались от нас. Ещё я держал в голове ту старую штуку насчёт того, что все вокруг – и вы, и я также – происходим от Карла Великого. Ну, сами знаете: если посчитать наших с вами предков, к эпохе Карла Великого число их превысит численность населения тогдашней Европы раз этак в восемь. Во времена Карла Великого население всей Европы не превышало двенадцати миллионов человек, а число наших дедов, прадедов и так далее удваивается с каждым поколением и в итоге достигает заоблачных величин. Таким образом, всякий, проживавший в то время в Европе и оставивший после себя потомство – а у Карла Великого, если не ошибаюсь, насчитывается четырнадцать детей… одним словом, с Карлом Великим мы оба почти наверняка – впрочем, «почти» здесь так, на всякий пожарный случай, – статистически наверняка в родстве.

О’кей. Стало быть, если Артур существовал в действительности – а он действительно существовал, поскольку упоминается в древних хрониках – и, что, по крайней мере, выглядит вполне правдоподобно, оставил после себя кое-какое потомство, все мы, весьма вероятно, также в родстве и с Артуром. Ну а фея Моргана ищет потомка, в достаточной для неё мере воплощающего собой образ Артура. Однако от Артура ведут род не только Спорщик и Уилл Шилдс, но и Боб Робертс, и Энн Шиндлер также потомки Артура, поскольку мы все с ним в родстве.

Однажды я объяснял жене, отчего считаюсь, так сказать, «вольным копейщиком». Изначально вольными копейщиками назывались средневековые рыцари, не являвшиеся чьими-либо ленниками и имевшие право наниматься в войско к кому захотят. Наниматься на службу «конно и оружно», после чего в строю тяжёлой кавалерии нанимателя становилось одним копьём больше, не говоря уж о дружине, приведённой рыцарем с собой. Ну а теперь вольными копейщиками называются люди вроде меня. Работаю я в основном для «Tor Books». «Tor Books» принадлежит «St. Martin’s Press». «St. Martin’s Press» принадлежит британской «Macmillan Corporation», принадлежащей семейству Макмилланов, где заправляет делами герцог чего-то там, глава семейства Макмилланов, так что я вправду вольный копейщик на службе у этого герцога… Одним словом, жизнь изменилась далеко не настолько, как нам хотелось бы думать, что я и постарался показать на некоторых примерах.

Дж. Дж.: Да, мы действительно обсуждали всё это, и на вопрос вы ответили великолепно, поскольку многие обозреватели полагают, что вы пишете некие современные романы, где всё зависит от угла зрения, нарочито запутано, и разобраться в этакой зауми читателю не под силу. На самом же деле все подсказки в тексте налицо, а значит, ваша проза не имеет с романами данного типа ничего общего. Конечно, загадок там хватает, однако читателю предоставлено всё необходимое для самостоятельных поисков их решения.

Дж. В.: Вот именно. Возможно, неясностей там хватает, но такова уж жизнь. Однако разобраться в запутанном положении, понять, что, собственно, происходит, вполне по силам любому. Ну да, на первый взгляд, закономерностей в жизни исчезающе мало, запутаться легче лёгкого и так далее и тому подобное. Но это вовсе не значит, что в некоторых её сторонах невозможно разобраться, постичь нечто новое, внимательно наблюдая за происходящим и думая над увиденным. По-моему, это и есть задача, которую решаем мы все.

Больше скажу, в этом и заключается одно из принципиальных отличий человека от животного. Да, мне прекрасно известно, что животные, пусть в крайне ограниченной мере, способны к логическим рассуждениям. И, на мой взгляд, даже наделены самосознанием. Да, самосознанием: лично я в этом нисколько не сомневаюсь. Разумеется, речь тут о высших животных, не о змеях с ящерицами и тому подобных. Однако мышление животным, по-моему, не свойственно. По-моему, животные, в отличие от нас, не стремятся постичь окружающий мир. Возможно, какой-нибудь зверь каждую ночь на протяжении всей жизни проводит под звёздным небом, но, я так думаю, вряд ли хоть раз, взглянув на звёзды, задумается, что это такое. По-моему, звери вряд ли видят над головой нечто аналогичное созвездиям, да и вообще всё то, что видим в небе мы, человеческие существа.

Дж. Дж.: Указывали ли вы в романе «Свободный живёт свободно» на внутреннюю нравственную свободу как истинную свободу, к которой приходят герои в обществе, где исподволь, на заднем плане, орудуют некие тайные силы, или имели в виду нечто другое?

Дж. В.: В каком-то смысле, пожалуй, да. Я, среди прочего, пытался сказать, что Америка не свободна и с каждым днём становится несвободнее прежнего. И что нам следует, осознав это, проникнуться волей к свободной жизни, дать порабощающим нас силам отпор.

Дж. Дж.: Так, значит, это своего рода повторение пройденного, зрелая версия «Операции “Арес”»?

Дж. В.: Пожалуй, да. В каком-то смысле, забота та же. Я наделил каждого из квартирантов преобладающим пороком. У мадам Серпентины это гордыня. У Кэнди – чревоугодие. У Стабба… надо же, забыл. У Осгуда Барнса, разумеется, чувственность. Зависть… да, кажется, зависть – это у Стабба. Причём я вовсе не стремился к созданию аллегорий. Не делал из него олицетворение зависти. Хотел изобразить людей, действительно терзаемых сими пороками, но получивших возможность стать лучше, выше, хотя бы в какой-то мере одолев порок. Совладав с собственной грешностью. Разумеется, Кэнди получает, чего хочет. Набивает утробу до отказа, до невозможности впихнуть в себя ещё хоть что-нибудь, и обнаруживает, что в действительности это вовсе не Царство Небесное, не райское блаженство, пусть даже она его и достигла. Осгуд Барнс со временем понимает, что секс – нечто большее, чем физический акт. Начинает видеть, какие возможности открывает перед нами любовь, жертвенность и так далее. Вот что я, собственно, старался показать.

Дж. Дж.: Не хотелось бы злоупотреблять вашим временем. Ещё несколько вопросов по поводу романов о Севериане. Я положил немало трудов, выясняя, что означает слово «Ушас», но так и не преуспел. Не могли бы вы объяснить? Вы ведь выдуманными словами не пользовались?

Дж. В.: Нет, но в тексте кое-где встречаются типографские опечатки. Однако «Ушас» к ним не относится. Это каббалистический термин, означающий один из кругов каббалы, а отвечать на вопросы, касающиеся каббалы, мне не хотелось бы. Я в ней никогда толком не разбирался, а большую часть того, что знал, успел позабыть. Словом, ищите значение там. Почитайте каббалистическую литературу. Лично я в каббалу не верю, отчего и не способен увлечься ей в той же мере, что и каббалисты. Мне она послужила всего лишь источником для заимствования идей, имён и названий.

По-моему, «Ушас» – каббалистическое именование новой, очищенной Господом Земли, или ещё чего-то подобного, но это вы лучше проверьте по каббалистической литературе.

Дж. Дж.: Ну а вселенная, частью которой являются Йесод и Бриа? Это наша вселенная или вселенная, сотворённая воскресшими святыми в грядущем мире как часть созданных ими городов?

Дж. В.: Нет, я замышлял её как вселенную далёкого прошлого. Как то, что мы повторяем, а не то, что мы есть.

Дж. Дж.: В этой вселенной ангелоподобные существа действительно в физическом смысле способны управлять звёздами и солнцами. Особенно мне запомнились скарабеи в исполинской машине Йесода. Которых Севериан видит по пути назад к кораблю.

Дж. В.: Да.

Дж. Дж.: Скарабеи толкают перед собою солнца… выходит, этот мир – мир прошлого?

Дж. В.: Да. Я размышлял, какими могли быть прежние вселенные. А началось всё с вопроса, что станется с нами, если мы продолжим жить как живём, на континентах Земли, не отправившись ни в океаны, ни в космос, а попросту выжидая, пока в кошельке не покажется дно, – словом, чем обернётся безделье в будущем. Тут-то мне и пришла в голову идея цикличности вселенных, и я решил показать, что мир этот может быть миром прошлого цикла. Некоторые из физиков считают, что за Большим взрывом со временем последует, так сказать, Большой вырзв: вся вселенная снова сожмётся, после чего произойдёт ещё один Большой взрыв… то есть описывают чередование вселенных наподобие движения поршней в двигателях внутреннего сгорания. Конечно, эта идея не пробуждает во мне каких-то особых чувств, но, по-моему, воспользоваться ею, обыграть её очень даже стоит. Физика с каждым днём, с каждым днём приближается к мистике… причём уже более пятидесяти лет, но, по-моему, этому завораживающему процессу уделяется прискорбно мало внимания.

Дж. Дж.: Если миру после конца света предстоит воскресение, у нас определённо возникают некоторые трудности с точки зрения христианской эсхатологии. Пытались ли вы объединить обе эти идеи или же просто обыгрывали идею «гностической» вселенной?

Дж. В.: Пожалуй, я попросту играл этими идеями, не пробуя отыскать в них особый смысл. Предстоит ли нам воскресение в следующем вселенском цикле? Что ж, может, и предстоит. Не знаю. Что в действительности подразумевается под концом света, под небом, свивающимся, словно свиток, и так далее, нам неизвестно тоже. Всё это – язык образный, фигуральный, попытка растолковать общую идею аудитории, неспособной постичь факты. И я, кстати сказать, отнюдь не уверен, что мы способны постичь эти факты в большей степени, чем люди древности. Всё это – наподобие сюжета из Бытия. То есть в буквальное «яблоко» я не верю, как и в буквальное вкушение запретного плода, завершившееся этакими последствиями, но если нужно объяснить скопищу весьма примитивных субъектов, чем люди отличаются от животных и в какой момент, свернув не туда, начали от них отличаться, такой способ очень даже неплох.

Дж. Дж.: Кого судят в «Урд Нового Солнца», Севериана или Задкиила?

Дж. В.: В действительности – Севериана. А Задкиил, насколько я помню, делает вид, будто в рамках суда над Северианом судят и его.

Дж. Дж.: Задкиил означает «Справедливость Господня».

Дж. В.: Так на то он и ангел правосудия.

Дж. Дж.: И у вас выносит приговор. А Афета? Какое написание имелось в виду? Через букву «эта» в последнем слоге – то есть «безмолвная»? Афета через «эпсилон» может означать «прощение».

Дж. В.: Нет, в виду имелась «безмолвная». Эти создания разговаривают, слагая речь из посторонних звуков, так что со стороны кажется, будто это их собственный голос, но на самом деле немы. И в атмосфере абсолютной тишины говорить неспособны. Просто физическая идея, которую я решил обыграть, однако в ней есть и определённый философский смысл.

Дж. Дж.: Как будто вселенная слов на одном уровне, а над ней есть ещё нечто, уровнем, а то и несколькими уровнями выше?

Дж. В.: Ну, здесь основная мысль в том, что объясниться с другими мы можем лишь посредством того, что привлечёт их внимание.

Дж. Дж.: О’кей. А сексуальная связь Севериана с ней? Каково её назначение? Он – человек женатый, а значит, на некотором уровне изменяет жене. Поднявшись на борт корабля, он немедля занимает каюту по соседству с Гунни и, судя по тексту, думает: что ж, после Валерии у меня уже лет десять как никого не было… что это, если не изъян в его добродетели?

Дж. В.: Да, лепить из него образец добродетели я даже не думал.

Дж. Дж.: Однако дальше его уводит на ночь к себе существо ангельского чина. Что это означает? Горний брак неба с землёй?

Дж. В.: По-моему, скорее, попытка высшего существа поднять выше существо низшее. А также по меньшей мере вполне естественное влечение низшего существа к высшему.

Дж. Дж.: То есть мы можем интерпретировать всё это больше на символическом уровне, чем на моральном?

Дж. В.: О да, да. На Йесод он прибыл, дабы предстать перед нравственным судом, однако оправдательный приговор вовсе не значит, что все его поступки, совершённые либо будущие, морально безукоризненны. Такого критерия, знаете ли… такой высоты не взять никому. Ибо никто из нас не безгрешен – уж извините за банальность, однако это ведь истина, истина немалой важности, и… на вас паук. Так вот, если считать людьми добрыми, достойными только безгрешных, достойных людей на свете не окажется ни одного. Посему и приходится считать достойными людей скверных, но временами с переменным успехом старающихся стать лучше: большего нам не достичь.

Дж. Дж.: Кто-то из «священных рабов» – возможно, Фамулимус, а может, кто-либо ещё – сообщает Севериану, что он средоточие, спаситель всей собственной расы. Звучит это настолько по-христиански, что сразу же становится ясно, отчего многие толкователи видят в Севериане образ Христа. Есть ли в книге образ Христа, или Он – лишь для нашей вселенной?

Дж. В.: Если там и есть хоть какой-нибудь образ Христа, это Севериан. Только отождествлять его с Христом не стоит. На первый взгляд положение Севериана схоже с положением Христа, но в действительности не таково же, поскольку Христос есть и Бог, и человек, а Севериан – нет. Севериан – скорее христианин, чем Христос. Однако его воспринимают как представителя человечества, по которому надлежит судить обо всём человечестве. Вполне вероятно, то же самое произошло и с человеком-Христом. Таким же человеком, как вы и я, спасшим нас, выдержав испытание схожим судом. Не погубленным скверной. По-моему, святой Павел абсолютно прав, говоря, что Иисус подвергся всем искушениям, которым подвергаемся мы. Мне думается, Иисус хоть раз да испытывал соблазн совершить убийство или любой другой грех, какой ни назови, подобно любому из нас. Разница только в том, что Он не согрешил.

Дж. Дж.: Ну что ж, два часа истекли. Пора оставить этот чудесный сад жучкам и паучкам. Благодарю вас от всего сердца!

Интервью с Джином Вулфом. Брендан Бейбер

Пожалуй, интервью, взятое у Вулфа Бейбером, окажется самым необычным в данном собрании, поскольку интервьюер не расспрашивает о каких-либо произведениях Вулфа конкретно, «в лоб». Здесь мы познакомимся с общими взглядами Вулфа на жанровую литературу, материалистическую философию и Чикаго.

Б. Б.: Чем отличается научная фантастика от фэнтези?

Дж. В.: По сути, правдоподобием. Научная фантастика – всё, во что читателя можно заставить поверить, а фэнтези – всё, где ему придётся отречься от недоверия добровольно. Многие физики полагают сверхсветовой двигатель в принципе невозможным, недостижимым, однако писатель может внушить людям, будто такое возможно, поскольку в физике многие разбираются, мягко говоря, слабо. Вдобавок некоторые из физиков считают, что сверхсветовой двигатель возможен. Если завести разговор о генном инженере, выводящем единорогов, скорее всего, выйдет фэнтези, так как в это читатели не поверят. Не поверят, хотя до подобных вещей нам, можно сказать, рукой подать: ещё немного, и мы получим возможность выращивать единорогов.

Таким образом, всё дело в правдоподобии. Подумают люди: «А ведь будущее вполне может оказаться таким»? Если да, стало быть, перед нами научная фантастика. А если читатель подумает: «Нет, такого не может быть никогда», – стало быть, это фэнтези.

Б. Б.: Ну а магический реализм?

Дж. В.: Магический реализм – тоже фэнтези, только написанное по-испански.

Б. Б.: А ужасы?

Дж. В.: А ужасы вообще накрывают всю карту. Это один из жанров-зонтиков: бери любой материал, приправь элементами «ужасающего», результат назови ужасами и продавай как ужасы. Прочтите полное собрание сочинений Стивена Кинга, и обнаружите там и ужасы фэнтезийные, и ужасы научно-фантастические, и ужасы в чистом виде, и ужасы автобиографические и так далее и так далее.

Б. Б.: Для чего писать книги вообще?

Дж. В.: Ответ простой и бросовый таков: ради денег.

Б. Б.: Есть лучшие способы делать деньги.

Дж. В.: Да. Если хочешь заработать, за столь рискованное, нелёгкое дело, как литература, браться не стоит.

Единственный правдивый ответ: поневоле. Настоящий писатель пишет по той же причине, которая побуждает настоящую певчую птицу петь. Заложена в них некая склонность к тому и другому, вот они и… Кстати сказать, певец-человек, не способный заработать пением ни дайма, будет петь хоть в церковном хоре, хоть за праздничным столом – словом, при всяком удобном случае. Просто потому, что любит петь.

Писать мне нравится. Работа эта нелёгкая. Весьма утомительная. Пишу я по пять страниц в день, а это ведь жуть как много, уйму сил вытягивает, однако назавтра возвращаешься к работе с прежним удовольствием.

Б. Б.: Каков ваш личный вклад в научную фантастику? В чём вы её изменили?

Дж. В.: О господи, а я за собой ничего подобного и не знал! Такие вопросы лучше задавать, например, Джону Клюту. Я просто старался делать то, что, на мой взгляд, стоило сделать, однако никто до меня не сделал… но это можно сказать о любом из тех, кого стоит читать.

Б. Б.: Что же именно вы старались сделать?

Дж. В.: О, ради всего святого… мне пришлось очертя голову пуститься во все тяжкие. Я принялся выворачивать уйму стандартных декораций и реквизита научной фантастики на новый лад, попутно сдирая с них груды всякого хлама, унаследованного нами от утопий с антиутопиями…

Б. Б.: «Сдирая»?

Дж. В.: Нет, я вовсе не о плагиате. Я имею в виду: сдирая и вышвыривая на свалку. Утопии из утопических романов способны существовать, поскольку там каждый добропорядочен и разумен. Однако все до единого не станут добропорядочными и разумными никогда, а стало быть, об успешном построении утопического общества нет смысла даже мечтать.

Б. Б.: А как же «Звёздный путь»?

Дж. В.: Ну разве что. Антиутопический роман – просто обратная сторона утопии: все вокруг скверны, подлы во всех отношениях, и, разумеется, скверны и подлы по отношению ко всем и каждому вокруг. Возможно, настолько скверные люди действительно существуют, но таковых довольно мало, а большинство подлецов подличают лишь избирательно. К примеру, с собственными детьми или, скажем, с приятелями-собутыльниками они – просто душки.

Б. Б.: Выходит, цель – персонаж сложный и многогранный? Как вы такого опишете?

Дж. В.: Очевидно, как персонажа с характером настоящего человека. Об этом мы много спорили с Дэймоном Найтом, пока оставались друзьями. Дэймону казалось, что научную фантастику следует писать, в первую очередь читая других фантастов и размышляя, как автору следовало бы поступить в том или ином случае. Я же считал, что научную фантастику следует писать, главным образом, сидя где-нибудь, вот как сейчас, глядя на реальный мир и задаваясь вопросами: что должно произойти, что может произойти, что произойдёт, если?..

Оба подхода могут порождать замечательные произведения, и я, нисколько не кривя душой, считаю, что Дэймон нет-нет да прибегал к моему подходу, а я нет-нет да прибегал к его. Бывали случаи: прочтёшь что-нибудь и думаешь: ух ты, великолепно придумано, только тут автору следовало бы сделать вот что… а после садишься и пишешь, поворачиваешь его историю по-своему. А отчего бы нет? Разумеется, другие авторы проделывали то же самое и со мной. Отчего нет? Такова уж наша игра: я запускаю мяч туда, через сетку, а с той стороны его отбивают на мою половину.

Б. Б.: Однако, что касается жанровой принадлежности, особый интерес вы проявляете, так сказать, к перекрёстному опылению?

Дж. В.: О да – случается, даже в ущерб себе самому. К примеру, моя книга «Свободный живёт свободно» – роман научно-фантастический, роман о путешествиях во времени, а ещё там есть история частного сыщика. Люди говорят: «Так же нельзя! Это же научная фантастика! Частных сыщиков там быть не может!»

А я отвечаю: «Глядите сами: частные сыщики существуют в действительности. Посмотрите хотя бы в телефонную книгу». Один частный сыщик в своё время был деловым партнёром моего отца. Профессия эта вовсе не выдуманная, существует не только в романах Дэшила Хэммета. Кстати заметить, сам Хэммет тоже из частных сыщиков. Пинкертоновец бывший.

А мне говорят: «Нет, всё равно нельзя. А тут ещё и ведьма! Ведьмы в научной фантастике тоже недопустимы!»

А я отвечаю: «Вот мне, например, ведьмы не раз визитные карточки оставляли. Вполне реальные женщины. Живущие среди нас. Пойдите в ближайший магазин оккультной литературы, побеседуйте с покупателями. Готов поспорить, десяти человек не переберёте, как наткнётесь на ведьму либо на ведуна. О’кей, вот я и описал одну из таких в книге».

А мне говорят: «Но ведь нельзя же так делать! Нельзя! Вы жанры смешиваете!»

А я «жанры» писать даже не пробую. Я книги пишу.

Б. Б.: Однако же жанр научной фантастики сослужил вам неплохую службу.

Дж. В.: О, разумеется. Совершенно верно. И что с того? Книгу или рассказ я пишу так, как считаю нужным. И только потом спрашиваю себя: «Куда бы это продать?»

Б. Б.: Что может предложить жанр научной фантастики взрослому читателю авантюрного склада? Зачем таким людям её читать? Зачем покидать пределы реализма?

Дж. В.: Читатель авантюрного склада, скорее всего, с реализмом уже прекрасно знаком. Понимаю, звучит, точно пустопорожняя острота, но я имею в виду реализм как жанр художественной литературы. Литературный жанр, не более и не менее. Архетипически это истории о преподавателе из колледжа, женящемся на преподавательнице из колледжа.

Читали ли вы роман Урсулы Ле Гуин «Обделённые»? Он тоже о преподавателе из колледжа, женящемся на преподавательнице из колледжа, только научно-фантастический, и вот эта планета – Россия, а эта планета – Соединённые Штаты. Я, прочитав его, был так разочарован… мне ведь около дюжины человек толковали, насколько он прекрасен!

Б. Б.: Да, я о нём тоже слышал много хорошего. Потому и прочёл.

Дж. В.: Дело в том, что я уже читал эту книгу. Читал множество раз, только как реализм. По сути, там всё то же самое, что и у Джона Апдайка. Я читал эту историю столько раз… а теперь любую книгу читаю, пока не опознаю истории и не скажу: «А-а, вот оно что», – и на этом чтение прекращается, поскольку у меня пропадает всякое желание читать до конца. И совесть меня по этому поводу давно уже не терзает, не утверждает, что начатое непременно нужно закончить. Начатые книги я не дочитываю в девяти случаях из десяти.

Ну а зачем кому-либо выходить за грань подобного реализма, по-моему, яснее ясного: он узок, оглупляющ и предельно фальшив.

Б. Б.: А фантастические жанры – нет?

Дж. В.: Нет. По крайней мере, лучшее в них – уж точно. Тут мы имеем дело с истинным человеческим опытом, а не с тем, в чём готовы поверить людям.

Б. Б.: Постойте, я что-то не вижу разницы. Истинный человеческий опыт против опыта окружающих…

Дж. В.: В который мы готовы поверить.

Б. Б.: Прошу прощения, не понимаю.

Дж. В.: Другими словами: услышав от вас абсолютно правдивый рассказ о ключевых событиях вашей жизни, я вам не поверю. И наоборот.

Б. Б. [со смехом]: Весьма радикальная точка зрения!

Дж. В.: По-моему, она совершенно верна. Пытались ли вы когда-нибудь рассказывать кому-либо о ключевых событиях собственной жизни абсолютно правдиво, ничего не утаивая и не прибавляя?

Б. Б.: Обычно без некоторой цензуры дело не обходилось, иначе бы мне не поверили.

Дж. В.: Вот, видите? Видите? О’кей!

Б. Б.: И всё равно точка зрения довольно-таки радикальная.

Дж. В.: Вы упрощали, «оглупляли» рассказ! Опускали планку до уровня слушателей! Так давайте же писать произведения, не опуская – поднимая её!

Б. Б.: Неожиданная грань реальности…

Дж. В.: Ну отчего же? В одной из книг [Нила Геймана] о Песочном человеке есть потрясающая сцена. Императора Америки помните?

Б. Б.: Императора Нортона Первого?

Дж. В.: Именно. И вот в одной из книг о Песочном человеке есть эпизод: Нортон Первый и Смерть уходят в закат, а у Смерти на голове его шляпа. Вот это реально. Угу.

Б. Б.: То есть реализм есть оглупление реальности?

Дж. В.: Оглуплённая часть реальности. Приемлемая часть. Реальность верхнего слоя среднего класса середины двадцатого века.

Б. Б.: Возможно, вы бы назвали её «материализмом»?

Дж. В.: Нет, это не материализм, хотя и в духе материализма. Материализм – одна из вещей настолько бесплодных, что многого из него не выжмешь.

Одно время со мной вёл переписку, спорил обо всём этом студент-философ, специализировавшийся на материализме. И совершенно на нём свихнувшийся. (Помните закон Три? Сэр Три, знаменитый британский актёр, сформулировал его так: «Сошедшие с ума пишут письма не менее чем из восьми страниц».) И вот этот парень слал мне целые философские трактаты, причём полные самой возмутительной чуши наподобие: «Всем хочется жить!»

Я отвечаю: «Допустим, некто спрыгивает с крыши восемнадцатиэтажного дома. Как ещё он может убедить вас, что ему хочется умереть?» Сколько ни вытягивал из него ответ, на этот вопрос он, разумеется, так и не ответил. Юлил, выкручивался и злился, злился всё сильнее.

И вот он пишет: «Листок бумаги в действительности – всего-навсего водород, кислород и ещё шесть химических элементов, не более».

Я отвечаю: «А по-моему, в действительности листок бумаги – это листок бумаги».

А он твердит: «Нет, нет, нет, это набор химических элементов!»

В конце концов я отписал ему: «О’кей, но впредь помните: каждый день жизни вам придётся принимать мою точку зрения на каждом шагу, хотя бы спускаясь в канцелярский магазин, за стопой писчей бумаги».

Затем он написал: «Без логики в жизни не обойтись».

Чёрт побери, да половина моих знакомых живут, обходясь без логики! И в большинстве своём просто прекрасно живут! И все животные прекрасно живут без логики, если не считать самых её зачатков! Нет, без чего нам действительно не обойтись, так это без осознания простой истины: листок бумаги есть листок бумаги. К примеру, любая мышь вам сразу же скажет: «Вот это сыр. Насчёт его меня никто не обманет. Это не химические элементы, не газ, не какая-то там подделка под сыр. Что такое сыр, я знаю точно».

Вот что необходимо любому для жизни на низшем, животном уровне.

Б. Б.: Осознавать вещи в их взаимосвязи? На «вещном» уровне? Понимать, что полезно, что функционально, что нам необходимо?

Дж. В.: Понимать, что есть что. Что бумага – это бумага, а сыр – это сыр.

Кстати, спустя не один год после завершения той переписки я понял, отчего этот человек стал таким: он просто ни разу не пробовал взять лист бумаги и разложить его на углерод, водород и всякое прочее. Кабы попробовал, сразу же понял бы, что в руках у него действительно лист бумаги, поскольку прочувствовал бы, как нелегко разделить его на химические составляющие.

Ступайте в лабораторию, начните обрабатывать бумажный лист реагентами, нагреванием или чем придёт в голову, разделите его на простейшие элементы. Вот тогда вы узнаете, что с теорией всё обстоит прекрасно, но лабораторной посуды после этого придётся мыть целую гору.

Всё это известно любому механику из автомастерской. Чем механики и отличаются от политиков.

Б. Б.: Кто из научных фантастов интереснее всех на данный момент?

Дж. В.: Вот для таких вопросов я подхожу хуже всех в мире. Возможно – возможно! – Роберт Деверё. Написавший нечто наподобие порнографического романа ужасов и замечательную историю о разводе двух клоунов. История о клоунах – совершенство как оно есть, монумент на все времена. В романе ужасов множество недочётов всех сортов и мастей, но с писателями, обладающими таким талантом, что их начинают издавать куда раньше, чем следовало бы, так выходит всегда. Понимаете, о чём я? Слишком легко ему всё даётся. Порой это, разумеется, фатально, но я надеюсь, ему не повредит. Талант у него огромнейший.

Б. Б.: Кто из писателей-фантастов живёт в Чикаго?

Дж. В.: Здесь, у нас? Филлис Эйзенштейн. И Альгис Будрис. Будрис сейчас редактирует собственный журнал, «Tomorrow», и, как мне рассказывали, многие рассказы для него пишет сам, под псевдонимами. Точно я этого, конечно, не знаю, но, глядя на содержание, постоянно встречаю кучу незнакомых фамилий. С другой стороны, Будрис многие годы задействован в конкурсе «Писатели будущего»…

Б. Б.: То есть ресурсов ему хватает.

Дж. В.: Наверное. Он общается с уймой авторов, выигрывавших там призы, а более ничем себя не проявивших.

Б. Б.: Вот это плохо.

Дж. В.: Нет, в большинстве случаев это всего-навсего справедливо. Всё, что они писали и рассылали издателям, не так уж хорошо. Многие так делают, причём годами. Порой у них случаются прорывы, и дальше работа идёт много лучше.

Б. Б.: Вы в своё время тоже прошли через это, не так ли?

Дж. В.: О, разумеется, как же иначе! Я продал хоть что-то лет через шесть после того, как начал писать. Во-первых, потому что слал написанное туда, где не имел абсолютно ни единого шанса. Верите ли, в «Atlantic Monthly» научную фантастику и фэнтези слал! Общая беда начинающих литераторов: вблизи не разглядеть, что, собственно, написал.

Б. Б.: «Не разглядеть, что, собственно, написал»… по-моему, тут мы возвращаемся к одной из ваших недавних мыслей.

Дж. В.: О да, да! Глядишь и видишь водород или ещё что-нибудь этакое… витающее прямо над столом!

Б. Б. [со смехом]: Хм-мм… а что вы думаете о Чикаго? Нравится вам здесь? Помогает ли жизнь в Чикаго вам как писателю?

Дж. В.: Чикаго? Нравится в той же мере, что и все прочие знакомые мне города. Вообще-то мне хочется уехать отсюда и стать писателем из сельской глубинки, но Чикаго в этом не виноват: тут дело, скорее, в моей собственной натуре. Конечно, «The Tribune» при всём своём блеске изрядно пованивает… возможно, она – худшее, что есть в Чикаго. А на втором месте Дэн Ростенковски.

Б. Б.: Его ведь переизбрали, знаете?

Дж. В.: О да, знаю. Однако похвастать Чикаго всё-таки может многим. Очень многим. Вот загляните как-нибудь в Сент-Луис и сами увидите, чем может похвастать Чикаго. Здесь ведь, знаете ли, просто рай земной!

Одно время у нас, в Баррингтоне, имелся лучший супермаркет на свете. Назывался он «Бокуинклс» – уверен, вы никогда раньше о нём не слышали. Пришёл туда и словно бы оказался в некоей реальности высшего порядка. Абсолютно невероятный был супермаркет… немыслимый. У них там кабинетный рояль стоял, и пианист в вечернем костюме играл рождественские гимны. А ещё водопад был… это в супермаркете-то! И на любого из их работников приятно было взглянуть…

Б. Б.: То есть туда брали на работу только красавиц с красавцами?

Дж. В.: Ну да! Совершенно верно! Даже упаковщик был парнем хоть куда, а кассирши выглядели, что твои манекенщицы или актрисы! В итоге «Бокуинклс», конечно, закрылся. Оказался слишком, сверх меры хорош для того района, где находился.

Так вот, Чикаго, пожалуй, хорош в той мере, в какой это достижимо, если не следовать путём «Бокуинклс». Без некоторой толики грязи, шума и тому подобного, увы, никуда, не то люди наверняка скажут: «Да ну, липа какая-то». Посмотрят на этакий магазин и подумают: «Там, видно, цены заоблачные». Нет, вовсе нет, цены в «Бокуинклс» держали не выше, чем где-либо ещё. Просто он оказался чересчур хорош, чтобы местные ходили туда за покупками.

Чикаго хорош примерно в той степени, в какой это возможно, не переступая грани, за которой некое свойство нашей природы, некая исконная ненависть к предметам необычайно хорошим, восстанет против него. То же самое можно сказать об австралийском Сиднее. Прекраснейший город! По-моему, с ним не сравнится ни один из других американских городов – ну разве что Сиэтл.

Б. Б.: Исконная ненависть к необычайно хорошему?..

Дж. В.: Разумеется. Заложенная в первородном грехе. Влечение всякого человека к безобразию, к злу. Кто там сказал: «Секс грязен, только если всё делать правильно»?

Б. Б.: Вуди Аллен.

Дж. В.: О! Чья это фраза, я раньше не знал, но сказано великолепно и мою мысль отражает вполне. Интересно, что бы сказала о ней Миа Фэрроу.

Кстати, какие фильмы сейчас стоило бы посмотреть?

Б. Б.: Хм-мм… большую часть фильмов, идущих первым экраном, я пропустил. Надо бы найти время, восполнить пробелы. Говорят, «Список Шиндлера» очень хорош.

Дж. В.: Да, якобы просто великолепен.

Б. Б.: Ещё очень хвалят «Пианино».

Дж. В.: Весьма неплохой мелодраматический роман, воплощённый на киноэкране. Будучи знаком с литературным мелодраматическим жанром, вы опознаете в нём все жанровые механизмы, сколько их существует. Все литературные каноны жанра налицо, только люди, не знакомые с мелодрамой как жанром, их не заметят.

Точно так же, как с пьесами о герое-мстителе. К примеру, «Гамлет» – именно пьеса о мщении, классический образец жанра, однако пьесы о герое-мстителе мало кому известны.

Питер и Вулф: беседа с Джином Вулфом. Питер Райт

В 1993-м и 1997-м я имел честь гостить в доме Джина и Розмари Вулфов. Во время второго визита Джин согласился дать мне интервью. Далее следует расшифровка записи нашей беседы, состоявшейся в подвале его дома, бунгало из красного кирпича, стоящего, наподобие этакого современного пряничного домика, под сенью раскидистых деревьев на тихой пригородной улочке в Баррингтоне, штат Иллинойс. Устроились мы один напротив другого, под потолком, оклеенным плакатами с рекламой всевозможных научно-фантастических и фэнтезийных произведений. В воздухе витал ни с чем не сравнимый аромат книг. В такой обстановке мы и воспользовались случаем поразмышлять обо всём, написанным Вулфом на сегодняшний день.

П. Р.: Ваша карьера профессионального писателя продолжается уже более тридцати лет. Что вы считаете её вершинами? Какими романами, повестями, рассказами особенно довольны, удовлетворены как художник?

Дж. В.: Если уж начистоту, трудно, очень трудно сказать. Самая очевидная из «вершин», причём весьма высокая, приходится на минувшее третье ноября [1996 г.], поскольку в этот день Всемирный конвент фэнтези удостоил меня премии «За заслуги перед жанром». Вершина, конечно, немалая, но и низменного в этом хватает – помните ведь, там велят лечь и начинают лопатами швырять землю в лицо. Я ни ложиться, ни позволять швыряться в меня землёй не собирался, и вышло как всегда: чем настойчивее мне велят заткнуться, тем упорнее я говорю. Впрочем, они, уверен, не желали мне ничего дурного, а значит, вершина налицо. Ещё одной вершиной исполинской высоты мне кажется публикация моей первой книги, «Операции “Арес”», пусть даже она значительно уступает большей части моих произведений. Настолько, что я, говоря откровенно, стараюсь уберечь её от переизданий.

П. Р.: Но ведь её опубликовали только через несколько лет после написания, не так ли?

Дж. В.: Года через три, а может, через четыре после написания… где-то так.

П. Р.: И всего за два года до «Пятой головы Цербера». Мне кажется, по вашим канонам она выглядит куда хуже, чем есть, поскольку должна была выйти в свет много раньше. От написания «Операции “Арес”» до «Пятой головы Цербера» ваш стиль и методы улучшались с изрядной быстротой, и, следовательно, публикация пришлась уже на то время, когда вы писали гораздо лучшие произведения.

Дж. В.: Да, и это, и ещё её здорово покромсали, причём топором. Из «Berkley Books» не предупредили, что необходимый «потолок» объёма – шестьдесят тысяч слов, и я написал им роман на сто три тысячи. Потом они держали его у себя, держали, держали, но не издавали, и, наконец, говорят: «Что ж, придётся сокращать». И я принялся сокращать начало, причём старался как только мог. Тщательно, скрупулёзно, переписывая фразу за фразой, избавляясь от излишних длиннот, но тут Дон Бенсон из «Berkley» сказал: «Нам роман нужен срочно, так что оставшиеся две трети или три четверти я сокращу сам». И сократил, вычёркивая целые абзацы, отчего текст стал крайне беспорядочным, но в то же время оставшиеся абзацы оказались довольно-таки водянистыми, написанными чересчур размашисто, чересчур многословно. Роман отчаянно нуждался в «выбирании слабины», но мне в то время не хватало опыта, чтоб выбрать слабину как следует, оттого сокращение и затянулось.

П. Р.: Однако же вы всё равно считаете его публикацию одной из вершин карьеры.

Дж. В.: О да. Знаете, я ведь молился о том, чтоб дожить до его публикации, и обещал Господу, буде он откликнется на мои молитвы, более не просить ни о чём подобном – и не прошу, хотя очень хотел бы увидеть изданными книги, над которыми работаю сейчас, если никто не против. Хотел бы дожить и до их публикации.

П. Р.: После издания «Пятой головы Цербера» вы удостоились невероятных похвал и нескольких самых престижных премий, особенно за «Книгу Нового Солнца».

Дж. В.: Что ж, верно. Известность «писателя для писателей» я приобрел задолго до того, как первый том «Книги Нового Солнца» отправился в печать, однако особой известности в кругах читателей – даже тех, кто читает произведения вроде моих – не снискал. Вот среди других писателей к тому времени стал неплохо известен, главным образом, благодаря публикации «Пятой головы Цербера», первой части «Пятой головы Цербера в трёх повестях». После этого другие писатели начали пристально следить за моей работой, что мне изрядно польстило… и, говоря откровенно, льстит до сих пор.

Ну а «Пятую голову Цербера» я написал для Милфордской конференции писателей-фантастов, и повесть оказалась слишком длинна. А Дэймон Найт, ведущий конференции, решил, что обязывать всех участников семинара читать такие объёмы не стоит, и вложил в середину рукописи записку: «Теперь вы прочли первые десять тысяч слов, и это всё, что требуется для участия в обсуждении. Если хотите, на этом чтение можете прекратить». По-моему, предложением не воспользовался никто. По-моему, все прочли повесть от начала и до конца. Мне кажется, лучшего, изящнейшего комплимента для писателя, сколько ни раздумывай, не изобретёшь.

Знаете, сам я начинаю по дюжине книг и рассказов на каждую вещь, дочитываемую до конца, поскольку читаю лишь до тех пор, пока не пойму, что на это не стоит тратить время и силы. Возможно – да-да, бывает и такое, – некоторые книги или рассказы при скверном начале с развитием действия становятся много лучше, нужно только запастись терпением, однако подобное случается крайне редко. К тому же в подобных случаях довольно скоро становится ясно, что ты идёшь в горку, что дела улучшаются, но если страниц через десять… ну, пусть через двадцать подобного чувства не возникает, мне, как правило, не хватает усидчивости, не говоря уж о желании продолжать.

Терпеть не могу читать тексты, которые постоянно хочется переделать, переписать: за этими побуждениями о содержании забываешь вмиг. Нет, я хочу читать и говорить: какой, дескать, расчудесный абзац, как он, автор, этого добился? И приглядываться, присматриваться как, и просвещаться, учиться у автора чему-нибудь новому. Вдобавок, читая такой абзац, получаешь колоссальное… ну, «колоссальное», это, пожалуй, чересчур громко сказано… изысканное, утончённое удовольствие. Текст сияет. Сверкает. Искрится. «Как это он умудрился?» – спрашиваю я… но, увы, подобное случается гораздо реже, чем мне хотелось бы.

П. Р.: Вот вы говорите, что начинаете около дюжины книг и рассказов на каждое произведение, дочитанное до конца, однако сами на сегодняшний день завершили более сотни рассказов и почти два десятка романов. Напрашивается неизбежный ужасный вопрос, тот самый вопрос, от которого я твёрдо решил воздержаться: где вы берёте идеи?

Дж. В.: Ну, об этом я могу рассказывать, покуда вам хватит терпения слушать. Пожалуй, вопрос и вправду ужасен, а ответ… да везде. Телевизор, правда, идеями не богат, зато всё остальное, что только есть под солнцем, в смысле идей – сущий рог изобилия. Множество идей я черпаю из прочитанного, а особенно из неверных истолкований читаемого: читаю, воображаю себе что-либо и думаю: «О, а вот это интересно», – возвращаюсь назад, глядь, а в тексте-то ничего подобного нет… однако то, что я себе напридумывал, остаётся по-прежнему интересным. Вообще, идеи подкидывает всё вокруг: те, с кем знакомишься, то, что видишь, и воспоминания, и даже сны. Историй, навеянных снами, я написал около полудюжины.

П. Р.: А не случалось ли вам отыскивать идею для истории в одном-единственном слове?

Дж. В.: Бывало, бывало. Случалось. Правда, странное это дело: казалось бы, слово совершенно обычное, однако его вдруг видишь совершенно по-новому. Почти как религиозное откровение, по крайней мере, насколько я сведущ в этом вопросе. Нет, ничего нового при этом не узнаёшь – скорее, гораздо глубже понимаешь нечто уже известное. Наподобие переживаемого под наркотиками. Помнится, я читал об одном человеке, принимавшем ЛСД. Как он, глядя на собственные ботинки, понял: ботинки – для ног. Мысль вроде бы совершенно обычная, однако он осознал это на куда более глубоком уровне. Оценил всю её глубину, а подобная глубина есть во всём… ну, почти во всём. Находишь какое-нибудь слово либо фразу – по-моему, разницы между тем и другим нет никакой, внезапно чувствуешь его глубину… и никакие наркотики для этого не нужны.

По-моему, разница между переживаемым под наркотиками и подобными откровениями в том, что под наркотиками, очевидно, с откровением ничего сделать нельзя, а если и можно, то лишь в крайне редких случаях. Когда же такое случается на трезвую, так сказать, голову, перемена в сознании остаётся с тобой навсегда. На что можно употребить эту непреходящую перемену? К примеру, написать о ней рассказ. Возможно, это даже лучшее из всего, что с нею можно сделать, поскольку старания изложить хоть часть пережитого озарения на бумаге так, чтобы поделиться им с читателями, тоже чего-то да стоят. Ну а разница между откровением и написанным рассказом такова же, как разница между самим рассказом и его кратким изложением. Написать краткое изложение некоей истории проще простого (именно это нам всем приходится проделывать постоянно, в ответ на расспросы о содержании новых книг), но чтобы вправду понять, о чём говорится в новой истории, её необходимо прочесть. Причём порой дважды, а то и трижды, особенно если читаешь наскоро, не слишком внимательно в первый раз.

П. Р.: Не могли бы вы вспомнить хоть пару конкретных историй, навеянных единственным словом, единственной фразой или единственным образом?

Дж. В.: Единственной фразой… То, что запомнилось мне навсегда – «Когда я был Мингом Беспощадным». Минг – это, конечно же, император Монго, злодей из «Флэша Гордона». Понятия не имею, с чего эта фраза пришла мне на ум, однако ж пришла и показалась мне весьма впечатляющей, весьма содержательной. Записал я её на каталожной карточке три на пять дюймов, которые называю карточками для идиотских идей, поскольку имею обычай записывать идиотские идеи, приходящие в голову, на таких карточках, где они обычно и находят себе могилу. Далее я играл с этой фразой около года, несколько раз пробовал превратить её в рассказ, так и начинающийся: «Когда я был Мингом Беспощадным»… но ничего путного из этого не выходило. Не выходило, хоть тресни. И только около года спустя я понял: нет, это не начало истории, а самый конец. А как только понял, что это концовка, сразу же сел за стол, бац-бац-бац – и вот он, рассказ, заканчивающийся словами: «Вот так у нас и обстояли дела, когда я был Мингом Беспощадным».

Ну а в самом начале карьеры я написал рассказ под названием «Горы как мыши», навеянный неверно истолкованной фразой из какой-то книги. Мне показалось, будто там написано «горы – что мыши», но нет, ничего подобного. На самом деле там было нечто куда более ординарное, но показавшаяся весьма содержательной фраза засела в голове накрепко. Начал я размышлять, что бы она могла значить, и решил так: пускай на этой планете горы будут чем-то наподобие подопытной зоны для испытаний, как у нас испытывают новые лекарства и прочее на подопытных мышах. Написал рассказ, отправил его Фреду Полу, в те времена редактировавшему «Galaxy», и получил обратно. Что рассказ послан Фреду Полу, я знать не знал, и знаком с Фредом Полом не был – возможно, даже не слышал о нем. Получил назад рукопись с простым уведомлением об отказе, подобно всем остальным моим произведениям в те дни, и всё тут. А рукописи я рассылал по адресам из алфавитного списка научно-фантастических изданий, и после «Galaxy» там следовал «If». Разумеется, о том, что «If» редактирует тот же Фред, я тоже не знал. Сунул рукопись в конверт, написал к ней сопроводительное письмо и отправил по почте. И получил от Фреда весьма лестный ответ, гласивший: «Рад, что вы показали мне эту вещицу снова. На мой взгляд, внесённые изменения пошли ей на пользу, и я её напечатаю, если вы согласны на гонорар в размере»… не помню точно, кажется, в размере двух центов за слово (то есть по низшей ставке). Ну я и согласился.

Однако вы ещё поминали об образах. Как-то раз мне привиделся кошмарный сон, закончившийся невероятно ужасной картиной. Этакая комната вроде чьей-то личной библиотеки, с громадными панорамными окнами, окна распахнуты, шторы вздуваются на ветру, что твои паруса… Взял я обрывки этого сна и сплёл из них историю под названием «Кевин Мэлоун». Речь там шла о молодой семейной паре, превосходно воспитанной, получившей прекрасное образование, однако довольно робкого нрава и совершенно безденежной. Муж потерял работу в посреднической компании, поскольку посредником оказался откровенно неважным, а жену состоятельные родители лишили наследства. И вот видят они рекламное объявление, приглашающее молодую, воспитанную, образованную супружескую пару поселиться в роскошном особняке. Откликаются они на объявление, а после оказывается, что особняк принадлежит человеку, то ли преследуемому, то ли одержимому духом Кевина Мэлоуна, бывшего слуги – кажется, конюха, или садовника при особняке. Убитому, или покончившему с собой в стенах этого особняка ещё в 1920-х, Мэлоуну ужасно хочется продолжить службу, жить прежней жизнью, пусть даже особняк занят молодой супружеской парой. Отталкиваясь от этого, история и продолжается далее. Сами видите, помню я её не так хорошо, как хотелось бы, но, помнится, рассказ получился чудесный. Как и, по счастью, все прочие мои истории.

П. Р.: Какие из ваших последних произведений – отдельных романов, рассказов, повестей, циклов романов показались вам самыми удовлетворительными, самыми «чудесными» после выхода в свет?

Дж. В.: Многим, очень многим он не понравился, однако меня лично больше всего порадовал роман «Двери найдутся», получившийся настолько же близким к изначальному замыслу, как и всё мной написанное. По-моему, я действительно достиг всего, чего собирался достичь, начиная писать роман. Патрик О’Лири говорит, что ему роман не понравился крайне, но выяснить почему мне так и не удалось. Такие вещи с давних пор злят меня несказанно. Расхваливает человек книгу, а стоит спросить, что ему в ней понравилось, отвечает: «О, даже не знаю. Понравилась, и всё». Или, допустим, разругают книгу на все корки, в прах разнесут, а спросишь, в чём её недостатки, говорят: «А-а, не знаю: гадость, и всё тут». И какой от всего этого прок? Поди разберись, на что они реагируют: на текст, или на то, что надеялись найти в тексте, но не нашли, или на цвет переплёта, или на картинку с суперобложки!

П. Р.: По-моему, «Двери найдутся» – довольно странный синтез идей, не находите? Тут и элементы из «Замка» Кафки, и миф об Аттисе с Кибелой, и история о маниакальной любви в параллельном мире…

Дж. В.: В основе своей это и есть история о маниакальной любви. Мне хотелось написать о человеке совершенно обычном, возможно, даже слегка не дотягивающем до среднего уровня… нет, не в нравственном отношении, поскольку в данном смысле он, скорее, добр, но в отношении интеллекта. Умом он не блещет, физически не развит, талантами к чему-либо не наделён, однако прекрасный работник универсального магазина, и это, пожалуй, его «потолок» до конца дней. Если вам в универмаг нужен продавец мебели, или скобяных товаров, или электроинструмента, он замечательно подойдёт. Справится как нельзя лучше. Будет являться на службу вовремя каждый день, в учтивой, разумной манере беседовать с покупателями, продавать им, что требуется, но ничего экстраординарного в нём нет. Обычно, работая над рассказом или над книгой, мы пишем о людях экстраординарных, и, на мой взгляд, правильно делаем. Однако я не думаю, что мы обязаны писать только об экстраординарных личностях и ни о ком ином. Оттого-то и взял этого человека по фамилии Грин, и заставил его влюбиться в богиню из параллельной вселенной. А затем задался вопросом: что произойдёт с этим человеком, до беспамятства полюбившим женщину, в действительности оказавшуюся кем-то наподобие меньшего божества, примерно как в легенде об Аттисе? И чем дальше писал, тем явственнее понимал, что какие-то древние греки опять, в который уж раз, опередили меня на две, если не три тысячи лет.

П. Р.: А зачем вы соединили всё это с элементами из «Замка»?

Дж. В.: Поскольку история, опять-таки, очень похожа. К., главный герой «Замка», старается попасть в Рай. Стремится не столько к Господу, сколько именно в Рай, в сияющие чертоги, где пребывает Господь. Однако же не понимает, что как раз это с ним и происходит. Я и подумал, что просто обязан послать Кафке поклон. К тому же это просто забавно, и я, работая над романом, веселился от всей души. Глава Тайной Полиции с большущими усами – персонаж Кафки, извлечённый мною из «Замка» и вставленный в собственную книгу. В качестве небольшого, ненавязчивого привета Францу Кафке.

П. Р.: И вдобавок неявный намёк, подсказывающий, что Глава Тайной Полиции завербован на службу Богиней, навестившей мир «Замка» Кафки.

Дж. В.: О да. Именно там она его и отыскала. Ей ведь по силам…

П. Р.: Кроме этого, «Двери найдутся» ставит под сомнение саму идею реальности. Визиты Грина в психиатрическую клинику родного мира явно свидетельствуют об определённых неладах с психикой, и потому мы вовсе не можем сказать наверняка, посещает Грин параллельные миры или нет. Откуда взялся этот фактор неопределённости, возникающий во множестве ваших книг, включая сюда и «Пятую голову Цербера», и «Книгу Нового Солнца»?

Дж. В.: Ну, видимо, мне позарез требовалась общая основополагающая идея, фундамент всех моих книг, раз уж я, как вы говорите, возвращаюсь к ней на протяжении всей карьеры. Идея эта – ненадежность человеческой памяти. Вот и на страницах, написанных только вчера, я снова вернулся к ней, поскольку этот прямолинейный до грубости, приземлённый, честный морской капитан пережил нечто странное, жуткое, сродни ночному кошмару. Повествователь сознаёт, что он уже начинает убеждать себя самого, будто на самом деле всего этого не происходило. Подобным, в определённой степени, грешим мы все. Не знаю… читали вы о том британском эксперименте с кладбищенским призраком?

П. Р.: Нет, не читал.

Дж. В.: Английские исследователи подыскали две небольших деревушки. Одна из них была так мала, что там не имелось даже собственного паба. В результате из этой деревушки в соседнюю, где паб имелся, вела замечательная, превосходно утоптанная тропа. Пролегала эта тропа невдалеке от старого кладбища. Учёные устроили так, чтоб идущие в паб видели посреди кладбища загадочную фигуру в длинных одеждах наподобие савана. В пабе селян поджидали люди с поручением подслушивать разговоры, дабы проверить, заговорит ли кто-нибудь из пришедших об увиденном, расскажет ли, что с ним произошло. Так вот, о загадочной фигуре упомянули считаные единицы. Прежде чем про неё хотя бы кто-нибудь заговорил, её пришлось продемонстрировать чёртовой уйме народу, и то этот человек развязал язык только с подачи одного из экспериментаторов. Отчего? Свойственная каждому самоцензура: не поверят ведь, засмеют.

Постичь вселенную во всей её необъятной величине, во всем её невообразимом многообразии нам не дано. Посему мы обычно живём себе да поживаем, сознательно искажая, уродуя непонятное. Говоря: «Ну этот кусок к общей картине не относится вовсе». Неправда, относится, и ещё как, просто с общей картиной куда удобней работать, если она проста, если отодвинуть непонятные нам кусочки в сторонку, куда подальше.

П. Р.: Выходит, в «Двери найдутся» вы оставляете читателю возможность именно так и поступить. Пусть, дескать, каждый читатель сам для себя решает, что это – всего лишь плоды воспалённого воображения, психической неуравновешенности Грина или действительные события?

Дж. В.: Так штука-то в том, что Грин действительно «психически неуравновешен»! Как и любой из нас, в той или иной мере. Не сейчас, так в прошлом, в будущем, всё равно. Вопрос вот в чём: рискнёте ли вы довериться собственным глазам? Рискнёте ли довериться собственным чувствам? Я одно время переписывался с человеком, умиравшим от рака – сейчас его наверняка уже нет в живых, поскольку письма этак после пятого переписка прекратилась. Он написал мне так: «Если б мне только удалось соприкоснуться с чем-нибудь сверхъестественным, умер бы я спокойно, без сожалений». А я ему отписал: «Не выйдет, поскольку вы тотчас же усомнитесь в достоверности пережитого. Как только всё завершится, как только обдумаете происшедшее, немедля от него отмахнётесь». Жил он в Калифорнии, за городом, и однажды рассказал об оленях, забредающих во двор, пасущихся прямо у парадного крыльца, а я ответил: представьте, что один из этих оленей с вами заговорил. Как только олень замолчит и убежит в лес, вы тут же начнёте гадать, вправду ли это произошло. Отправитесь вы в деревню или сбегаете за женой, скажете: со мной, дескать, олень только что разговаривал. Деревенские жители или жена обязательно спросят: «Так где же он? Пускай и с нами поговорит». А предъявить им оленя у вас возможности нет.

У Джеймса Тёрбера есть великолепный рассказ под названием «Единорог в саду». Выходит человек в сад, а там прекраснейший этакий раскрасавец-единорог. Заговаривает он с единорогом, а единорог ни слова не отвечает, однако подходит к нему дружелюбно, совсем как лошадь. Гладит его человек по морде, налаживается между ними дружба, а потом единорог убегает: прыг через садовую ограду, и был таков. Идёт человек в дом, говорит: «К нам в сад единорог заходил». И рассказывает обо всём жене. Жена, люто его ненавидящая – в рассказах Тёрбера жёны всегда ненавидят мужей, а мужья, как правило, жён, – так вот, жена его звонит в психиатричку и говорит: «Психиатричка? Мой муж с ума спятил. Думает, у нас единорог завёлся в саду. Приезжайте скорее, заберите его в дурдом». Приезжают к ним санитары из психиатрички, в белых халатах, с огромной сетью, подходят к мужу и спрашивают: «Вы вправду думаете, что у вас в саду завёлся единорог?» А муж отвечает: «Смеётесь? Единороги – сказочные существа. В действительности их не бывает. Что вы за глупости тут говорите?» А жена кричит: «Врёт! Врёт! Врёт, а сам вправду думает, будто у нас единороги по саду разгуливают!» Тут санитары её сетью ловят и увозят в дурдом.

П. Р.: То есть вы полагаете, что мы сознательно ограждаемся от экстраординарного, чтоб нас считали заслуживающими доверия?

Дж. В.: Совершенно верно.

П. Р.: Из страха выставить себя на посмешище?

Дж. В.: Именно. Я так поступаю всю жизнь и достиг в этом немалых высот. Где угодно за обычного человека сойду. В начальной школе ещё ничего толком не умел, и жил, можно сказать, в сущем аду – травили меня сверстники, будто я в муравейник к огненным муравьям угодил. Однако со временем учишься принимать защитную окраску, разговаривать только о бейсболе или ещё чём-то вроде.

П. Р.: Выходит, мы обманываем самих себя.

Дж. В.: И окружающих обманываем с удовольствием… если не все поголовно, то подавляющее большинство этим грешат каждый день.

П. Р.: И происходит это, по-вашему, одновременно? Обманывая окружающих, мы сами начинаем верить себе и, таким образом, обманываем сами себя?

Дж. В.: На мой взгляд, одна из причин этому – желание не казаться каким-то странным, непохожим на всех. Я же всё равно ничего не могу доказать. Понимаете, Моисей не может вернуться в Египет и предъявить всем горящий, но не сгорающий терновый куст: горящего куста ведь там уже нет. Что ему остаётся? Только сказать: «Я всё это видел сам, и куст пылал огнём, а из огня со мной заговорил ангел Господень». Да, он знает, что всё так и было. По крайней мере, сам твёрдо уверен, что всё это произошло в действительности, но доказательств у него нет.

П. Р.: В чём корни вашей увлечённости субъективностью восприятия, идеей, будто каждый из нас живёт в собственном обособленном мире?

Дж. В.: Мне это просто кажется одним из обстоятельств, о которых мы не задумываемся, хотя стоило, стоило бы. Тем более что таких обстоятельств великое множество. Помимо этого, я увлечён уймой разного, увлекающего многих и многих, но с этим, похоже, мало у кого доходит до такой степени.

П. Р.: Ну а что всего более заботит вас как писателя? Какие темы, какие предметы вам особенно интересны?

Дж. В.: Память… наверное, память. Все эти дела насчёт возвращения в памятные места и тому подобного.

П. Р.: Чем же вас так занимает память?

Дж. В.: Не знаю. Наверное, вся штука в том, что я был единственным ребёнком в семье и единственный из нашей невеликой семьи до сих пор жив. От немногочисленной отцовской родни мы жили далеко. Мы жили в Техасе, они жили в Огайо, а в моём детстве добираться из Техаса в Огайо приходилось куда дольше, чем сейчас. Родители отца развелись, когда он был совсем юн. Отношений с отцом он почти не поддерживал, и, следовательно, его семья практически состояла из матери с сестрой, а жили они в Огайо. Мою мать родные, можно сказать, отвергли, отреклись от любимой дочери деспотического отца, ненавидимого всеми прочими. Отец её был из тех, кто, приходя домой пьяным, избивает жену и детей – всех, кроме своей любимицы, Мэри, а Мэри и стала моей матерью. Когда отец её умер, остальные не пожелали иметь с Мэри, отцовской любимицей, ничего общего. Красива она была поразительно – вполне могла бы позировать для «Лютнисток» Максфилда Пэрриша. Рыжие волосы, голубые глаза, точёный профиль, изящные черты лица и необычайная стройность – из-за язвы желудка. Съест за столом три-четыре кусочка, и мучается болями. Когда я был маленьким, она нередко старалась набирать вес: если вес становился меньше фунтов восьмидесяти, её одолевала слабость, так что приходилось есть побольше, хоть и через силу. Как бы там ни было, моя семья состояла из отца, матери, меня самого и нашего пса. Всех остальных уже нет в живых, и, кроме меня, никто больше не помнит, как нам жилось. У Розмари имелось два брата, Ричард и Роберт. Роберта тоже уже нет в живых, но Ричард живёхонек, и потому с нею дела обстоят иначе. Розмари может встречаться с братом, беседовать, делиться воспоминаниями. Точно знает, что Ричард помнит былое, а Ричард знает, что о былом помнит она. А вот у меня нет никого. Я – единственный, доживший до наших дней. Я – Измаил, в финале «Моби Дика» цитирующий стих из книги Иова: «Я один уцелел, чтобы было кому возвестить тебе».

П. Р.: Таким образом, память для вас – своего рода средство… подтверждения достоверности собственного прошлого?

Дж. В.: Разумеется. В немалой мере.

П. Р.: А также, возможно, интериоризированных фантазий? В конце концов, опровергать-то вас некому.

Дж. В.: Не стану спорить.

П. Р.: Не это ли подхлёстывает и ваш интерес к субъективному?

Дж. В.: Да, вкупе с твёрдой уверенностью, что люди в большинстве своём не осознают субъективности восприятия. Наверное, Господь способен видеть реальность как есть, объективно, но мы – нет. Мы к объективности не способны, и это я знаю точно.

П. Р.: Во многих ваших романах и рассказах за очевидными составляющими истории словно бы присутствует некая контекстуализированная реальность, которую читатель может собрать воедино, пусть даже это не под силу персонажам или повествователю. Читатель словно бы способен постичь мировую систему, служащую основанием данного текста, хотя главные герои, возможно, не в состоянии её постичь. Тут мне первым делом приходит в голову «Книга Нового Солнца»: Севериан там явно не понимает, к чему ведут иерограмматы, однако читатель, внимательно читая и перечитывая текст, вполне может во всём разобраться. Не кажется ли вам, что, позволяя читателю разбираться в происходящем на более высоком уровне, чем персонажам, вы подрываете, предаёте собственную приверженность субъективности восприятия?

Дж. В.: Нет. По-моему, я объясняю читателю, что именно так устроена жизнь, что, как следует обдумывая происходящее, мы смогли бы заглядывать в неё гораздо глубже, чем сейчас. Смогли бы гораздо лучше постичь, как вы выражаетесь, «контекстуализированную реальность» нашего собственного бытия, нашего с вами общества. Увы, мы не приглядываемся к тому, что принимаем как данность, и в результате обыкновенно весьма поверхностно анализируем факты. Мне думается, лучший способ внушить людям желание поглубже заглянуть в самих себя – это показать им некую другую реальность, другую систему, другую жизнь… тогда-то они хоть в некоторой степени и приглядятся к собственной.

П. Р.: Ещё одна постоянная тема, интересующая меня в вашем творчестве, это богоподобные существа либо силы, манипулирующие отдельными людьми. Чем порождена эта концепция?

Дж. В.: Наверное, идеей о том, что в действительности всеми нами манипулируют – ведь так оно и есть. Некоторые из нас готовы признать богоподобной силой, распоряжающейся нашими жизнями, Господа. Теми же, кто не признаёт его таковой, а особенно вообще не желающими признавать ничего подобного, манипулирует не только Господь, но и целый сонм второстепенных сил – политических, экономических и так далее. Мы склонны думать, будто обладаем свободой воли и тому подобным, но в массе весьма, весьма предсказуемы. Разница между потоком машин на шоссе и текущей по трубе жидкостью крайне невелика. То и другое ведёт себя практически одинаково.

П. Р.: По-вашему, предсказуемость – основа для эксплуатации?

Дж. В.: Да, разумеется. Часть основы.

П. Р.: Отчего же вы так интересуетесь манипулированием?

Дж. В.: Оттого, что вынужден, как и все мы, жить в этом мире. Если уж пишешь художественную прозу и хочешь написать что-либо стоящее, а не пичкать читателя выдумками об исполнении желаний (с последним большинство, вот честное слово, вполне способно справиться самостоятельно), старайся рассказать об узнанном или о том, что полагаешь узнанным, другим: пусть чтение сделает их мудрее, разумнее прежнего! «Мудрее» – одно из тех эмоционально заряженных слов, за которые людей яростно критикуют, однако мудрость действительно существует и, в некоторой степени, достижима, хотя овладеть ею в полной мере никому из нас не дано.

П. Р.: Каковы основные творческие задачи, которые вы ставите перед собой, задумывая произведение и стараясь вложить в него эти мысли?

Дж. В.: По-моему, суть прежде всего в том, чтоб писать хорошим, гладким, насыщенным, визуальным слогом. Впрочем, «визуальным» – слово неподходящее… «Чувственным»? Тоже не то: слишком много ненужных ассоциаций, поскольку в него слишком часто вкладывают сексуальный подтекст. Читатель должен увидеть ваш мир, почувствовать, что понимает его обитателей, услышать определённые звуки, почуять определённые запахи, оценить на ощупь дорогую кожаную обивку кресла или дерюжное облачение героини-калеки, о которой я писал не так уж давно…

П. Р.: Вы о миростроительстве?

Дж. В.: Если угодно, да, о миростроительстве, но миростроительство слишком просто спутать с созиданием планет – то есть с вопросом, какой станет планета. Пригодна ли она для жизни, если её притяжение на десять процентов сильнее нашего? Как на сей мир повлияет оледенение? И так далее и так далее в том же духе. Область, конечно, весьма интересная, но в действительности совершенно другая. С этим необходимо досконально разобраться, если пишешь об иных, не наших мирах, но самое ужасное в том, что мы зачастую допускаем грубейшие ошибки, принимаясь писать о мире, в котором живём. Встречаются даже люди, не сознающие, что продолжительность светового дня – нашего, земного светового дня – равна двенадцати часам далеко не всегда. То есть, если живёшь на экваторе, всё в порядке, поскольку там световой день продолжается примерно по двенадцать часов круглый год. Однако, чем выше поднимаешься к полярным широтам, тем менее это верно: на севере Аляски солнце вообще не восходит зимой и не заходит летом.

П. Р.: Полагаю, ещё одна из основных забот – описание характеров?

Дж. В.: Характеры – один из краеугольных камней, без них никуда. Описывать их несложно, что я и объяснил в «Кратком до неприличия руководстве по сотворению запоминающихся образов от добродушного, лысеющего дядюшки Джина», однако ими зачастую пренебрегают вообще. Между тем, если работа делается легко, это ещё не значит, что она сделает себя сама. Характерами нужно заниматься особо. А не займёшься – упустишь значительную часть истории, которую собираешься рассказать. В синопсисах рассказов описания характеров принято опускать, отчего чтение синопсиса, краткого изложения, приносит куда меньше удовольствия, чем чтение собственно произведения. Характеры – значительная часть любой работы, поскольку речь тут не только о человеческих характерах, но и о характерах животных, домов, ландшафта и всего прочего.

К примеру, я могу написать рассказ, в первой части которого герои управляют одним космическим кораблем, а во второй части – другим. Оба космических корабля окажутся совершенно разными. А если представить себе матросов, вернувшихся из плавания, получивших расчёт, уволившихся с одного корабля и нанявшихся на другой, эти корабли тоже окажутся разными. Другой капитан, и корабль совсем другой. Этот корабль слушается руля хорошо, а тот – не особенно… Я из подобных вещей выколачиваю всё, что могу, всё досуха выжать стараюсь, поскольку считаю их весьма важными и ищу, ищу новые способы описать их индивидуальность. Корабль, в подлинном смысле этого слова – предмет неживой, неспособный разговаривать с персонажами, однако же наделён собственным характером. А Одиссей, переплывая с острова на остров, обнаруживает, что каждый из них изрядно отличается от прочих.

П. Р.: Да, в том и беда львиной доли научной фантастики. Стандартные миры, совершенно одинаковые, куда бы герой ни отправился.

Дж. В.: Вот именно! Чем мне всерьёз досаждает наша научная фантастика – и сам я в сём смысле, вполне вероятно, тоже не без греха, – так это мирами, где по всему свету всё одинаково. Куда в этих мирах ни пойди, куда ни взгляни, везде обнаружишь одних и тех же людей, живущих в обществах одного и того же типа, имеющих дело с одной и той же флорой и фауной, и даже с погодой, но это же так далеко от достоверности!

П. Р.: Что вы превосходно демонстрируете, например, в «Книге Нового Солнца».

Дж. В.: Хотелось бы надеяться.

П. Р.: Как вы думаете, вот эта скрупулёзная работа над характерами и над стилем вообще и есть причина тому, что вас называют «писателем для писателей»? Считаете ли вы себя таковым? Если да, до какой степени?

Дж. В.: Ну что ж, писатель для писателей – это тот, кого другие писатели читают со всем возможным вниманием, однако широкие читательские круги особым вниманием не балуют… Да, очевидно, в какой-то мере это до сих пор так.

П. Р.: Каким же писателем вы считаете себя сам? Писателем для писателей или писателем для читателей? В «Солнце “Гелиоскопа”» из «Замка Выдры» [на данный момент перепечатанного в «Замке дней»] читатели названы публикой искушённой, а писатели их рабами. Действительно ли вы так и думаете?

Дж. В.: Разумеется. Я всякий раз, всякий раз стараюсь писать для читателя и только для читателя. Кто есть писатели? Потомки Гомера, слепца, бродившего из одного богатого дома в другой и рассказывавшего истории собственного сочинения. Излагал он их античным греческим стихом, гекзаметром, поскольку так они, прежде всего, лучше запоминаются, да и слушателям это нравилось. Удастся развлечь хозяев, вечером у него будет хлеб и похлёбка. Не удастся – скорее всего, вышибут пинком за ворота. Все мы – его дети. Допустим, напишу я книгу, а «Tor» или ещё кто-нибудь её напечатает, но если книгу не станут покупать, нам конец.

По-моему, одну из величайших ошибок люди совершают, стараясь писать для кого-либо, кроме читателя: для самих себя, для редакторов (обычно с редакторами они настолько, чтобы писать для данного человека, не знакомы, но это их не останавливает), для собственных матерей и тому подобное. Такой подход в корне неверен. Писать, хочешь не хочешь, следует для читателя. Я думаю, в таком случае шансы достичь, чего хочешь достичь, гораздо выше.

Отсюда, кстати заметить, и трудности с работой над книгами для детей: лишние, совершенно не нужные преграды, не позволяющие автору обращаться непосредственно к детям. Тут автору приходится писать и для работника детской библиотеки, и для родителей – ведь книгу в итоге приобретают они, и так далее и тому подобное. Поневоле проникаешься желанием, изничтожив всех этих посредников, обращаться прямо к ребёнку, примерно как Льюис Кэрролл, писавший исключительно для Алисы Лидделл. Он начал работу над сказкой, полагая, что просто прочтёт её Алисе Лидделл, своей маленькой подруге. Так следовало бы поступать и нам, но, увы, система книгоиздания не позволяет.

П. Р.: Недавно я слышал от кого-то, что ваша книга «Дьявол в лесу» может оказывать «нежелательное воздействие» на детей. Что думаете об этом вы сами?

Дж. В.: Ну это смотря у кого какие желания… Я, разумеется, был бы рад, если бы эту книгу прочли все – и дети, и взрослые, поскольку оказывать нежелательного воздействия на детей вовсе не замышлял.

П. Р.: Хорошо, шутки в сторону. Я думаю, обозреватель имел в виду, что детям опасно читать эту книгу, поскольку отрицательный персонаж, Уот, в ряде эпизодов изображён довольно-таки симпатичным.

Дж. В.: В этом-то и вся его опасность! В этом и заключена основная опасность всех Уотов на свете. Будь иначе, будь скверна, выражаясь по старинке, неизменно чудовищна, вреда она не причинит почти никакого. Вся штука в том, что она зачастую весьма симпатична. Господи ты Боже, да взять хоть величайший тому пример, «Остров сокровищ»! Долговязый Джон Сильвер симпатичен читателю. Да, он пират, грабитель, головорез, но читателю симпатичен, и Джиму Хокинсу симпатичен тоже. Именно с этим приходится иметь дело нам всем, не исключая детей: вот, например, как знать, не выведет ли тебя новый дружок матери, на вид человек симпатичный, со всех сторон восхитительный, на дорожку, которая года через два-три приведёт тебя за решётку? Подобные вещи случаются сплошь и рядом.

П. Р.: На мой взгляд, это замечание относительно «Дьявола в лесу» порождено тем, что ваша книга отнюдь не проста, не наивна, в чём я и вижу одно из величайших её достоинств. Слишком многие современные детские книги наивны до неприличия. Разница между добром и злом в них очевидна сразу.

Дж. В.: Именно так мне постоянно велит писать мой редактор: «Вот эти типы в белых шляпах, вон те – в чёрных». Чтоб сразу было видно, что американцы с англичанами безусловно добры, а нацисты безусловно злы. Однако с такой ситуацией разобраться вовсе не сложно. Зная, что те люди, с другой стороны, запихивали детишек в газовые камеры, раздумывать особенно не о чем.

Однако проблема, с которой почти все мы сталкиваемся в жизни, вот какова: людей всецело добрых на свете нет, как и людей в полной мере злых, а некоторые из худших злодеев весьма симпатичны с виду. Приходится глядеть не только на их слова, но и на их поступки. Глядеть сквозь ширму внешности и чётко осознавать, что за ней кроется. Возможно, какая-нибудь змейка на вид и прелестна, но если взять её в руки, ужалит, после чего рука как минимум распухнет и почернеет. Пускай змея красива, словно боливийские аметрины, но вся эта красота – плод эволюции, необходимый для того, чтобы другие животные не принимали её за безобидную тварь и оставили в покое. Человеку путать её с созданиями безобидными также лучше не стоит.

П. Р.: И это заставляет вспомнить об одном из лучших советов, данных вами начинающим писателям, гласящем, что злые персонажи непременно должны считать самих себя людьми добрыми, порядочными и достойными.

Дж. В.: Разумеется, поскольку так оно и есть в действительности. Злодеи вовсе не считают самих себя злыми. У Мильтона кто-то сказал: «Отныне зло моим пусть будет благом». Живые, настоящие люди так не говорят. Настоящие люди скажут: «Он сам напросился. Мне ничего другого не оставалось».

П. Р.: И тут мы вновь возвращаемся к оправданию зла необходимостью.

Дж. В.: Ну разумеется, разумеется! Подобным в той или иной мере грешим мы все. Ангелы и демоны – случаи идеальные, а люди настоящие, живые, все до единого располагаются на том или ином отрезке кривой.

П. Р.: Именно таковы по природе, так сказать, ангелы из «Урд Нового Солнца» – то есть иерограмматы. Они ведь вовсе не просто добрые ангелы, невзирая на внешность.

Дж. В.: Да, уж конечно, не просто добрые ангелы! Если сам ты не всецело добр и не всецело чист (а кто из нас без греха?), иметь дело с ангелом крайне опасно, поскольку он-то безгрешен.

П. Р.: Не приводит ли вас в уныние многочисленность читателей, покупающих опримитивленные, скучные, не требующие умственных усилий книги?

Дж. В.: Нет, унывать я даже не думаю. Скверные книги читают многие. Хотелось бы, конечно, чтоб скверных книг стало поменьше, включая сюда и мои собственные, однако, как правило, чем больше люди читают, тем лучше становится их вкус. Правда, я, Господь свидетель, навидался и исключений из этого правила. Некоторые, начав с чтения разного хлама, искренне его любят и читают всё тот же хлам даже спустя сорок лет. По счастью, таких не много. Обычно читатели склонны стремиться к чему-то лучшему, и поэтому нам не обойтись без историй простых, историй для тех, кто действительно не в состоянии понять, что, собственно, происходит, если хорошие парни все поголовно не носят белых шляп, а все поголовно негодяи – чёрных.

Мне лично хочется написать «Трёх поросят» с точки зрения волка. Что-нибудь в этом роде. Автор изначальной сказки безоговорочно держал сторону поросят. Ну а волк, разумеется, на стороне волков и их потомства, и посему скажет: «Кто-то же съест этих поросят – так отчего бы не я?»

П. Р.: И вновь у вас «злой» персонаж, оправдывающий собственные поступки.

Дж. В.: Но он же вовсе не зол, не так ли?

П. Р.: Нет.

Дж. В.: Или всё-таки зол?

П. Р.: Н-ну…

Дж. В.: Вот-вот.

П. Р.: Хорошо, допустим, волк попросту следует повелениям инстинктов. Однако соль сказок в том, что многие из встречающихся в них зверей очеловечены и, становясь антропоморфными, начинают делиться на добрых и злых.

Дж. В.: Вот именно. Что довольно-таки нечестно в отношении тех, кого мы обычно относим к злым.

П. Р.: В «Солнце “Гелиоскопа”» вы обращаетесь к образованным, культурным читателям. Каким вы видите читателя данного типа? Сможете ли его описать?

Дж. В.: О, сложно сказать, крайне сложно. Пожалуй, тут главное – утончённость мышления. А может быть, вы таким же манером описали бы возделанный, ухоженный сад, будь этот сад в какой-то мере способен хотя бы самостоятельно избавляться от сорняков. Скорее всего, такой читатель получил неплохое образование, продолжает улучшать литературный вкус, самостоятельно, исходя из собственных литературных предпочтений, оценивает произведения, рекомендованные окружающими.

П. Р.: Для таких читателей вы и пишете?

Дж. В.: По крайней мере, стараюсь. Я вполне сознаю, что чтение – занятие не публичное. Читают меня, смею надеяться, тысячи тысяч – правду сказать, надеялся я на миллионы, только до миллионов не дотянул, однако прекрасно знаю: каждый из этих читателей будет читать меня в покойном уединении.

П. Р.: Помнится, вы говорили, что многие из читателей на вас всерьёз сердятся.

Дж. В.: О, ещё как!

П. Р.: По каким же причинам?

Дж. В.: О, по самым разным! Больше всего мне до сих пор нравится маленький мальчик, негодовавший из-за меча «Терминус Эст», сломанного в «Мече ликтора». Казалось бы, маленький мальчик не станет читать книг подобного рода, но он оказался изрядно смышлёным, развитым мальчуганом. Писал: «Такой меч замечательный, зачем вам понадобилось его ломать?»

Схожую отповедь я получил от одного химика с Филиппин, ужасно, в самом деле ужасно огорчённого смертью Шилдса в финале «Каслвью», ставшей для него сильнейшим эмоциональным ударом. Он тоже изрядно негодовал и скорбел. Словно потерял друга. Он вправду весьма, весьма сроднился с Уиллом Шилдсом, а в конце Уиллу Шилдсу пришлось биться с Доктором, в действительности оказавшимся своего рода вервольфом, и в бою Шилдс погиб. Погиб, а человек этот огорчился до глубины души. Случается и такое.

Ещё один человек, издававший весьма влиятельный фэнзин, посвящённый рецензиям и обзорам, во всех обзорах моих произведений ругал меня на все корки. Если по сути, ненавистным в моём творчестве для него оказалось отличие от других произведений, от всего, что привык читать он. Это-то обстоятельство его и возмущало, причём возмущало всерьёз. Я написал ему нечто вроде: «На свете есть тысячи книг того самого сорта, который вам требуется – простых, незамысловатых, линейных в сюжетном смысле историй из тех, которые столько раз служили вам предметом исследования. Полки каждого книжного магазина в мире стонут, ломятся под тяжестью подобных книг. Их тонны и тонны. Отчего всё вокруг непременно должно соответствовать этому шаблону?» Он, разумеется, объясниться не пожелал, но со временем мне сделалось ясно: пока на свете существует хоть одна книга, выбивающаяся из общего ряда, он чувствует в ней угрозу. Знает: не все книги привычны, знакомы и утешительны. Есть также эти странные псевдокниги – а ну как выпрыгнут из-за угла, как укусят, как принудят задуматься о вещах, даже в голову доселе не приходивших, пожалеть о возможностях, упущенных тридцать лет тому назад, или ещё о чём-нибудь этаком! Не на шутку встревоженный сим обстоятельством, он негодовал, злился на меня, осмелившегося писать подобное.

П. Р.: Странно… казалось бы, что можно иметь против романов, бросающих вызов как общепринятым нормам, так и читателю?

Дж. В.: Для меня это в то время тоже оказалось весьма неожиданным, однако я убедился: случается и такое, и объяснять людям, что так делать, так мыслить не стоит, бессмысленно. Не подействует. Ни поступки, ни мнения их не изменятся ни на йоту.

П. Р.: Помнится, в одном обзоре «Каслвью» писалось, что обозревательнице поневоле пришлось прерывать чтение, наводить справки по поводу каждой аллюзии, каждой отсылки в тексте, чтоб лучше его понимать… ну, этим, по-моему, время от времени приходится заниматься нам всем. Однако, проделав всё это и, несомненно, значительно расширив собственные познания о легендах и мифах Артурианы, она призналась, что почувствовала себя круглой дурой или обманутой, и вот этого я понять никак не могу. Книга ведь обучает или хотя бы подсказывает, что для лучшего её понимания необходимо расширять кругозор.

Дж. В.: Я не могу понять, с чего бы ей чувствовать себя обманутой. Зачастую обозреватель, столкнувшись с не понравившимся произведением, начинает барахтаться, искать опору, старается выяснить, в чём причина, что, по крайней мере, честно, или выдумывает причину для обвинений в адрес произведения сам, и это уже совершенно бесчестно. Лично я, сталкиваясь с явлениями такого рода – а происходят они довольно-таки регулярно, – возмущаюсь до глубины души.

Некоторое время тому назад в нашей стране подняли невообразимый шум вокруг тоненькой детской книжки о чёрном кролике и кролике белом – о замечательных во всех отношениях кроликах, по ходу дела ставших друзьями. Книжку заклеймили расистской, а подобные аргументы, сами понимаете, как нельзя лучше демонстрируют решимость остаться ею недовольными. А писать настолько хорошо, чтоб угодить тому, кто изначально настроен на недовольство, заранее настроен сказать: знаю, знаю, книга выйдет плохой, бесчестной, полной гадостью… настолько хорошо писать, по-моему, невозможно. Неважно, как хороша, как честна книга – подобной стены автору не прошибить ни за что.

П. Р.: Однако же некоторые из адресованных вам, так сказать, гневных писем, по-своему лестны, если читатель принимает так близко к сердцу гибель полюбившегося персонажа либо меча.

Дж. В.: Один человек то ли из Джорджии, то ли из Алабамы написал мне вот что: «Ваша “Сказка о мальчике по прозванию Лягушонок” [из “Меча ликтора”] содрана с Киплинга. Никто другой этого не заметил, но я сразу понял: с Киплинга содрано». Я отписал ему: от всего, дескать, сердца благодарю вас, рад, что вы сразу раскусили, в чём суть, а он в ответ: «Впредь так больше не делайте».

П. Р.: Синтез, лежащий в основе этой и многих других историй из «Книги Нового Солнца», переплетение различных элементов других сказок и мифов – во всём этом очень много от Борхеса. В эссе «Ранний Уэллс» Борхес предполагает, что ранние научно-фантастические романы Уэллса, подобно мифу о Тесее и легенде о Вечном Жиде, со временем, перестав отождествляться с автором, вольются в полноводную реку сказок и басен, на которые опираются, которые воссоздают вновь и вновь все вокруг. По-моему, эта идея весьма интересна и притом превосходно отражена в «Книге Нового Солнца».

Дж. В.: Кто-то когда-то сказал: величайшая честь для поэта – стать безымянным при жизни. Понимаете, если поэта постоянно цитируют, его произведения многим знакомы, все вокруг что-либо да слышали, но большинство знать не знает, кто это написал.

П. Р.: Что лично вы считаете самым важным из усвоенного о литературе на протяжении писательской карьеры?

Дж. В.: Во-первых и в главных: забудь о себе. Прежде всего – история, всё остальное пустяк. Многие, многие писатели только об одном и думают: как он, читатель, воспримет меня, писателя? Все эти мысли нужно вышвырнуть за окно. Вышвырнуть за окно все заботы о том, как воспримут произведение мужья, жёны, матери, дочери, братья, сёстры, друзья и так далее. Штука-то в чём: никому даже в голову не приходит, насколько сложно заставить их всех прочитать написанное. Так что об этом беспокоиться незачем.

Великие писатели боятся наскучить читателю. Писатели начинающие боятся читателя потрясти, и зря. Могу поручиться: Стивен Кинг или Клайв Баркер шокировать читателя не боятся ничуть. Назовите любого достойного автора, какого хотите – никто из них потрясти читателя не боится. Ещё нужно отгородиться надёжной бронёй от надменности издателей. Издатели склонны, во-первых, ставить самих себя неизмеримо выше писателей, а во-вторых, считать читателей недоумками. И то и другое неверно. Издатели – всего-навсего люди, в данный момент оказавшиеся на высоком посту. Наделённые властью, причём вовсе не в силу какого-то изначального превосходства над окружающими. Вы, как писатель, тоже наделены немалой властью, но никакого изначального превосходства нет и у вас. Не говоря уж о какой-либо гениальности. На свете немало людей образованных, умных в той же степени, что и вы, а может, и много умнее. Начинайте с позиций скромности – вот это дорого стоит. Вот только скромность не означает «в писатели я не гожусь». Скромность означает «пишу я настолько плохо, что должен работать как можно тщательнее, иначе в жизни ничего хорошего не напишу».

П. Р.: «Писатели наделены немалой властью»… в каком смысле?

Дж. В.: В смысле власти над письменным словом. Над тем, что мы читаем. Кто там сказал: великий писатель в стране – всё равно что второе правительство? Это, конечно, преувеличение. Гипербола. Однако зерно истины в этом есть, да ещё какое. Написанное писателями в некоторой степени определяет, что общество думает о жизни. В данный момент, в собственном настоящем, они бесцветны, как все вокруг, но в долгосрочной перспективе оказывают огромнейшее влияние на умы. Это меня и тревожит, недаром ведь сказано: «рука, качающая колыбель, правит миром». Конечно, писатели не в состоянии подтолкнуть правительство к объявлению кому-либо войны и так далее и тому подобное, но всё же ответственность на них лежит немалая.

П. Р.: Но ведь в некоторых издательствах наверняка работают или когда-то работали хорошие, знающие редакторы – вот, например, Дэймон Найт?

Дж. В.: Да, так и есть. Отправляя Дэймону Найту «Цок-цок», я разделил текст на две колонки, изобразив в обеих, как выглядит ситуация с точки зрения каждого из персонажей. Опубликовать рассказ в две колонки он возможности не имел и вернул мне рукопись, пометив места, где, на его взгляд, следовало, оставив отступ, дать слово землянину, а где – инопланетянину. Я убил целый вечер, перечитывая рассказ, стараясь улучшить работу Дэймона, и обнаружил, что не могу. Он всё, буквально всё сделал верно. Все отступы, все до единой смены повествователя оказались на своих местах. К концу того вечера я почувствовал, что многому научился, всего-навсего оценивая его труд и понимая, отчего каждая из правок верна, отчего отступ нужен именно здесь и отчего мои старания разбить текст иначе не дают нужного результата. Тут я и осознал, что, в определённом смысле, созрел. Что перерос период ученичества и сделался подмастерьем. Понимаете, в те времена я был не просто относительно малоизвестным писателем, а писателем, абсолютно никому не известным. Несколько позже Дэймон Найт, отвечая на моё письмо, заметил: «Вот уж не думал, что выращу вас из бобового зёрнышка», – поскольку я продолжал писать рассказы и отправлять их ему, и с течением времени они становились всё лучше.

П. Р.: Речь о рассказах для антологий «Orbit», в те времена составлявшихся Дэймоном Найтом?

Дж. В.: Да. «Orbit» – или, скорее, Дэймон Найт, принимавший все решения относительно «Orbit» – стала первым изданием, регулярно покупавшим и публиковавшим мои работы. Правда, то был не первый и даже не второй коммерческий успех. Вторым стал рассказ «Горы как мыши», купленный Фредериком Полом. Но те успехи оказались одноразовыми, а Дэймон Найт покупал около половины получаемых от меня рассказов, и в этом никакое другое издание сравниться с «Orbit», конечно же, не могло. Другие покупали что-либо от случая к случаю. Так редко, что и статистику вести невозможно: процентная доля слишком мала.

П. Р.: «Цок-цок» с самого начала показался мне произведением основополагающим. Там столько основных тем, появляющихся в более поздних произведениях, – и субъективность, и прочие особенности восприятия.

Дж. В.: Возможно. Вполне вероятно, так оно и есть. Инопланетный тролль под мостом, конечно же, не на шутку повредился умом. Он обладает удивительными способностями, он – рудимент дивной цивилизации, и при этом безумен. Последний из сородичей, он отказывается принимать мир как есть, отказывается признавать себя последним из собственной расы, а цивилизацию, построенную собственной расой, погибшей.

П. Р.: В таком случае «Цок-цок» – рассказ довольно ироничный, если вспомнить, как траки, то есть тролль, втолковывает рассказчику-человеку: ваша-де раса «лишена объективности восприятия». Однако сам траки тоже лишён объективности. Все три персонажа – и Гарт, и Карсон, и траки предлагают читателю весьма субъективные интерпретации происходящего.

Дж. В.: Да, да. Разумеется. Собственные недостатки мы всегда видим прекрасно, только не в себе, а в других. Именно это и происходит с траки.

П. Р.: Однако замечание траки, несмотря на его сумасшествие, в определённом смысле довольно-таки разумно. Он всего-навсего не замечает иронии положения.

Дж. В.: Да, да. Помните байку о человеке, которому пришлось остановить машину, чтоб заменить пробитое колесо запаской? А у обочины забор, а за забором приют для умалишённых, и один из пациентов наблюдает, как он меняет колесо. Отвернул этот человек гайки, сложил их в колпак от колеса, как это обычно делается, потянулся за чем-то, задел колпак ногой, а гайки выпали и укатились в ливневую канализацию. Стоит он в растерянности, не знает, как быть, а пациент говорит: «Да свинти ты по гайке с оставшихся трёх колес, прикрути ими запаску, и до заправки дотянешь». Водитель смотрит на него в изумлении, а пациент объясняет: «Я, может, и сумасшедший, но не дурак». И он прав, ещё как прав!

П. Р.: Есть у вас строгий распорядок дня для литературной работы?

Дж. В.: Нет, правду сказать, нет. Как правило, я начинаю писать после завтрака, а заканчиваю где-нибудь после обеда. Для меня это вполне нормально. От случая к случаю я этот порядок нарушаю, особенно по воскресеньям, поскольку мне нравится немножко поработать и в воскресенье. Сначала мы с женой идём к мессе, потом отправляемся на поздний завтрак, а после времени уже за полдень, и писать я сажусь только часа этак в три. Работаю не подолгу, но кое-что написать успеваю.

П. Р.: Считаете важным писать хоть по нескольку строк каждый день?

Дж. В.: Думаю, это как минимум не повредит. Поскольку очень помогает не терять нить истории, которую стараешься рассказать. Проектом нужно активно заниматься, чтоб он не превратился в «вещицу, над которой я одно время работал, да отложил». С работами по дому у меня такое случается постоянно. Вот вроде как меняю потолок в «восточном крыле». И даже не помню, когда в последний раз за него брался, но точно уже лет пять-шесть назад, ещё до рождения внучки, Бекки. Другая работа, другие дела появляются постоянно – отвлечёшься на них, возвращаешься к прежним… Вот, скажем, начинаю я читать книгу, читаю с удовольствием, с интересом, и вдруг чтение приходится прекратить, поскольку нужно прочесть ещё что-то – к примеру, чей-нибудь роман в рукописи или в гранках. Полагаю, такими вещами грешим мы все. Но если берёшься писать всерьёз, допускать превращения собственного рассказа или романа в «отложенный проект» нельзя ни за что. И самое верное средство для этого – работать над ним, пусть понемножку, но каждый день. Таким образом он остаётся «проектом в работе».

П. Р.: А приходилось ли вам, вдруг загоревшись новой идеей, откладывать на потом историю, над которой работали, и браться за эту новую идею? Или вы в таких случаях откладываете работу над новой идеей до завершения начатого?

Дж. В.: Обычно я откладываю новую идею до завершения истории, над которой работаю. Иногда продолжаю работать над той же историей, уделяя какое-то время и новой идее, особенно если одна из двух вещей невелика. Чтобы одновременно работать над двумя полноценными книгами – такого, признаться, я за собой не припомню, если только это не части единого цикла: цикл, прежде чем заниматься вычиткой и редактурой каждого тома, нужно завершить целиком.

П. Р.: А есть ли у вас установленный порядок работы над историей после того, как в голове созрела первоначальная идея? Есть ли определённый процесс её обработки?

Дж. В.: Обыкновенно я сцепляю её с полудюжиной других идей. Идей настолько ярких, чтоб вытянуть всю историю в одиночку, не так уж много. Имеются, конечно, однако не в изобилии. Объединение нескольких идей в одной истории, по-моему, принцип прекрасный: ни одной не придётся тащить весь груз целиком. Таким образом, мне прежде всего нужно взболтать как следует мысли в голове. Тогда и становится ясно: «Вот эта идея подходит к этому персонажу», или: «Об этом персонаже я не пишу», или: «Вот замечательный персонаж, только применения ему до сих пор не нашлось, однако персонаж всё-таки замечательный, а стало быть, извлечём-ка мы его из закромов и вставим сюда».

Ну а дальше нужно решить, с чего начинать историю, каким образом излагать, от первого ли лица или от третьего. Если пишешь давно и помногу, такие вопросы в большинстве случаев решаются едва ли не сами собой. Случается, со временем понимаешь, что начал историю не с того места, или что её нужно рассказывать от третьего лица, а не от первого, или ещё что-то вроде… но при наличии писательского опыта такое бывает редко.

П. Р.: Выходит, главное – тот самый процесс синтеза, о котором мы говорили, вспоминая «Двери найдутся»?

Дж. В.: Да, в синтезе всё и дело.

П. Р.: И перед началом работы вы уже отчётливо понимаете, чем история кончится?

Дж. В.: Да. Правда, не всегда понимаю верно, однако, начиная работу, финал представляю себе вполне ясно. А если приходит в голову лучшая концовка, использую её. Нередко в голове возникает по нескольку идей завершения, и тогда я стараюсь использовать их все. Расставив идеи в верном порядке, можно достичь куда большего, чем остановившись на любой из них. Но, чтобы начать путь как следует, без отчётливого представления, чем он закончится, не обойтись.

Вот если я сейчас выйду из дома и побреду куда-нибудь наугад, в буквальном смысле этого слова, далеко мне не уйти. Спустя месяц, скорее всего, не пройду и ста миль. Истории такое совсем ни к чему. Однако гораздо чаще возникает другая проблема: думаешь, будто идёшь туда, а под конец забредаешь сюда. Приходится возвращаться назад, править текст, поворачивать ход истории так, чтоб теперь уж она наверняка пришла куда следует.

П. Р.: То есть создание произведения для вас весьма сродни путешествию? Помогает ли подобный взгляд в построении его структуры?

Дж. В.: Ну, прежде всего эта метафора напрашивается сама собой. И, разумеется, в основе множества историй действительно лежит путешествие. К примеру, странствия Галахада в поисках Грааля или ещё кого-либо в поисках чего-либо. В некоторых случаях путешествие может оказаться мысленным или нравственным, и это ещё не всё. Но, как бы там ни было, путешествие есть путешествие. Возьмём конкретный пример: совсем недавно я написал рассказ под названием «Волчатница». Рассказ о женщине, нанятой для освобождения диких волков из национального заповедника людьми, полагающими, что дикие волки должны жить в диких лесах. Это, в каком-то смысле, тоже история о путешествии, поскольку героине приходится ехать туда, за волками, а после вывезти их на волю. Поначалу у неё складывается впечатление, будто волков нужно будет передать тем, кто займётся их окончательным освобождением, но затем выясняется, что волков следует выпустить на волю самой. Чем история кончится, я знал с самого начала. Прежде чем она началась, героиня уже заботилась о двух скотчтерьерах, принадлежавших семейной паре, отбывшей на отдых в Европу. В финале истории героине надлежало осознать, что заботилась она о псах Господа, заменяя собою Его, и на том сказка, в общем и целом, заканчивалась. Но тут я начал играть с раздумьями, что она будет делать дальше, что могут сказать о случившемся скотчтерьеры, всё ещё остающиеся на её попечении, и так далее. Из этого выросла вторая концовка, вот я обе и соединил. Там есть такой эпизод: встаёт она на колени, в снег, и говорит: «Господи, доверив мне своих собак, пусть всего лишь на день, ты доставил мне великую радость, оказал великую честь, и я буду счастлива позаботиться о них снова, когда только пожелаешь». И тут она понимает, что Господу нужно не только это. Что ей нужно сделать нечто большее. И тогда новое появление псов служит подтверждением, оценкой её чувств, свидетельствует: ещё одно дело сделано, на очереди следующее.

П. Р.: Не возникало ли у вас соблазна в подражание Джону Фаулзу написать что-либо с двумя альтернативными концовками?

Дж. В.: Да, соблазн возникал, но я ему, кажется, так ни разу и не поддался. И от идеи этой мне, говоря откровенно, как-то не по себе. Возможно, когда-нибудь я это сделаю, однако до сих пор ни одного подобного примера за собою не помню. Обычно, видя два возможных пути, я стараюсь пройти обоими, а не говорить читателю в конце: «Ну, а теперь мы, пойдя в эту сторону, придём на ярмарку, а пойдя в ту, к морю». Мне обычно хочется отправиться одновременно и к морю, и на ярмарку.

П. Р.: В «Радостях писательской жизни» из «Замка Выдры» вы проводите черту, причём черту довольно-таки жирную, между литературоведами и романистами. Такое чувство, будто особого уважения к литературоведам вы не испытываете.

Дж. В.: Я всей душой уважаю задачу, которую литературоведам следовало бы решать. Но подавляющее большинство литературоведов – как правило, прекрасно одетых, превосходно оплачиваемых, самоуверенных особ того или иного сорта – считаю жуликами и притворщиками. Вот это обстоятельство мне не нравится очень, поскольку дело, для которого они нужны, которым должны заниматься, чрезвычайно важно. Ну а притворщики, пустышки лишь отравляют колодец, причём колодец, отчаянно необходимый нам всем.

П. Р.: Что же вы считаете их основной задачей? Чем они, по-вашему, должны заниматься?

Дж. В.: Прежде всего, как можно более вдумчиво, с величайшим почтением читать, комментировать, разбирать лучшие образцы английской литературы, по существу, открывая их для людей, затрудняющихся разобраться в них самостоятельно. Однако литературоведы этим не занимаются. Сколько раз я, сидя в аудиториях, слушал литературоведов, этак свысока, менторски, отзывавшихся о Шекспире! Имея перед собой всего Шекспира для чтения и изучения, никто из них не сумел бы дополнить шекспировскую комедию – самую плохонькую из комедий Шекспира – хотя бы одной достойной сценой. Не им, не им бы его поучать…

А что касается обозревателей, особенно обозревателей из фэнов, за ними я отметил, в частности, стойкую привычку иметь дело только с писателями, ныне покойными, поскольку покойник не в состоянии им что-либо возразить. В точности то же самое, кстати, справедливо и для профессоров-литературоведов. Изрекают ужасные вещи, но всякий раз поражаются до глубины души, если писатель отвечает: «Неправда, там этого нет, у меня сказано вовсе не так», – и начинает спор. Каждый из них глубоко убеждён, будто сам он абсолютно вне критики, а с чего бы? С чего? По-моему, их писания – столь же «законный» объект для критики, как и любые другие тексты. Если кто-то пишет критическую статью о романе, по-моему, кто-то другой имеет полное право написать критическую статью и об этой статье.

Есть у меня литературоведческий труд, написанный кем-то из академиков, и этот академик там утверждает, что Пруст так и не разъяснил, отчего Сван женится на Одетте после того, как охладел к ней. Тем, кто знаком с творчеством Пруста, известно, что Одетта – женщина вовсе не строгих правил, женщина низких нравственных качеств. Ей хочется, чтоб Сван женился на ней (а Сван, напомню – весьма состоятельный французский еврей). Безумно влюблённый в неё, Сван отказывается взять её в жены, поскольку прекрасно понимает: женись он на этой женщине, не просто иноверке, но иноверке не слишком приятной в общении, родные наверняка от него отрекутся. Ну а затем, пережив безрассудную страсть к Одетте, он на ней женится. Отчего? Причина – внебрачная дочь, рождённая от него Одеттой. Сван чувствует за собой обязанность «узаконить» дочь, и у Пруста обо всём этом сказано. Сказано!

Однако вот вам, пожалуйста: академик, пишущий книгу о Прусте, этого не заметил. Возможно, не прочёл этих страниц, или уж как там, и не понял, отчего Сван женился на Одетте, и это, по-моему… САМЫЙ СМАК. Ну, вы-то, конечно, скажете: «О да, ничего невозможного: Сван – как раз человек из тех, кто именно так и поступил бы в подобных обстоятельствах». Пруст прав, всё уловил верно. О’кей, по-моему, я в полном праве критиковать этот литературоведческий труд. Пруста давно с нами нет, сам за себя он не вступится, а если Пруст не в состоянии оборониться, мы, ныне живые, просто обязаны заступаться за него в случаях вроде этого, давать отповедь тем, кто предъявляет ему ложные обвинения.

П. Р.: В то время как Пруст скорее показывает, чем объясняет, академик-литературовед жалуется, что ему ничего не объясняют, а показываемого не видит.

Дж. В.: С читателями так происходит сплошь и рядом. Встречаются читатели, не понимающие, что персонаж – врун, только из того, что он изображён постоянно врущим. Писатель ведь не объясняет: такой-то и такой-то, дескать, врун, вот до некоторых читателей и не доходит, что персонаж лжёт. Вот они и недоумевают: отчего это он так говорит? На самом-то деле всё вовсе не так! А он попросту говорит то, что ему выгодно. В этом вся и причина.

П. Р.: Тут мне сама собой вспоминается беседа Севериана с Валерией из «Тени палача», когда Валерия расспрашивает о Башне Мук, где всякий, кто ни попадёт туда, умирает в страшных мучениях. Севериан отвечает на её вопрос буквально, говорит, что такой башни нет, что это уж наверняка сказки. Поскольку он понимает вопрос буквально, ответ его совершенно верен: ведь далеко не всякий, попавший в Башню Матачинов, находит там смерть. Некоторых освобождают, некоторые, просидев там долгие годы, сходят с ума, однако ответ Севериана указывает, что он преследует собственную выгоду. Всё это подталкивает читателя к заключению, что в силу той же причины Севериан и пишет, несколько кривя душой ради собственной выгоды.

Дж. В.: Да, но в данном случае он никакой выгоды не преследует. Он отвечает так, поскольку Валерия рассматривает Башню Матачинов с собственной точки зрения, с позиции возможного клиента, а у Севериана точка зрения собственная, точка зрения одного из палачей, правящих в Башне Матачинов своё ремесло. У Честертона где-то сказано примерно то же – что судья не способен оценить устрашающее величие зала суда, так как для него это просто рабочее место. Собственный кабинет.

П. Р.: Вот мы и снова вернулись к субъективности восприятия. Два человека воспринимают одно и то же под разным углом.

Дж. В.: Совершенно верно. Однако о собственной выгоде Севериан в разговорах тоже не забывает.

П. Р.: С учётом сказанного вами об академиках-литературоведах и о том, что лучшие из литературоведов открывают читателю путь к пониманию высокой литературы, как вы относитесь к академическому изучению собственного творчества? Учёные уже уделяют ему кое-какое внимание, и, стоит надеяться, их интерес к вам со временем возрастёт.

Дж. В.: Меня это не на шутку смущает. Я отнюдь не уверен, что мне хватит духу выдержать пристальное внимание к моей работе со стороны людей вроде вас. Неуютно от этого как-то, будто меня на позор выставляют, а подобные чувства, надо думать, не нравятся никому.

П. Р.: Вот уж не думаю, чтоб кому-либо из нас пришло в голову вас осрамить.

Дж. В.: Ну, я вовсе не имею в виду, что они делают это намеренно, но если сидишь за столом, забавляешься, делая наброски, а кто-то вдруг принимается подбирать все до единого выброшенные листки и говорить: «О, да это же высокое искусство, посмотрите на то, посмотрите на сё», – ощущения возникают, мягко говоря, странные.

П. Р.: Да, понимаю. Академические исследования научной фантастики и фантастики предположений предпринимаются всё чаще и чаще, особенно в Британии. В Ливерпульском университете ей посвящена особая магистерская программа. Одобряете ли вы всё это, или НФ, на ваш взгляд, нужно оставить в покое, как было раньше?

Дж. В.: Моя бы воля, хотя меня, очевидно, никто не спросит, я бы оставил её в покое. Возможно, когда-нибудь положение и изменится, но, на мой взгляд, в наше время опасность со стороны скверных научных работ намного превосходит потенциальную пользу хороших, добросовестно выполненных исследований. Поскольку исследования ведутся, я могу лишь в какой-то невеликой мере, самую малость, способствовать их превращению в доброкачественные научные работы. Хорошие исследования не причинят почти никакого вреда, а вот пользы принесут множество, что нам с вами и нужно.

Однако опасность поворота научно-фантастической критики куда-нибудь не туда весьма, весьма велика. Множество академических исследований предпринимаются не оттого, что данному учёному понравилось данное произведение, но лишь постольку, поскольку за это платят. Книгу он читает без малейшей симпатии, свысока, после чего разражается обвинениями, которых она – по крайней мере, на мой взгляд – в действительности совсем не заслуживает. Взять книгу и сказать, что она должна действовать так-то и так-то, но не действует, а это неверно, проще простого. Но, может, автор вложил в неё какую-нибудь другую идею?

П. Р.: Что бы вы сделали, будь у вас полномочия задавать стандарты критики в области НФ?

Дж. В.: Прежде всего избавился бы от идеи, будто вся научная фантастика, или всё фэнтези, или вся – подставьте сюда, что пожелаете – должны писаться с отсылками к современным социальным условиям, будто каждый космический корабль, приземляющийся на Марсе, должен метафорически отражать нечто, происходящее в данный момент на Земле. Конечно, метафорой-то он служить может, но вовсе не обязательно. Космический корабль, приземляющийся на Марсе, может быть уймой самых разных вещей. Даже всего-навсего космическим кораблём, приземляющимся на Марсе.

П. Р.: Да, по-моему, изрядно устаревшая одержимость метафорическими прочтениями подобного рода в исследованиях НФ встречается довольно часто.

Дж. В.: Вот именно. И некоторые с маниакальным упорством применяют этот подход вообще ко всему, что читают. Порой он, конечно, себя оправдывает, но чаще всего неуместен.

П. Р.: Помимо академических исследований, вы также скептически относитесь к курсам литературного мастерства в университетах и колледжах. Как по-вашему, можно ли научить человека писать?

Дж. В.: Да, в определённой мере. Человека можно научить писать в том же смысле, что и играть на скрипке или играть в баскетбол. Разумеется, при наличии изначального желания и личной заинтересованности. Кроме этого, не помешает талант – склонность, способности к данному занятию. Если у человека координация гораздо ниже среднего, очень хорошим скрипачом либо баскетболистом ему, скорее всего, не бывать, зато он вполне может стать превосходным математиком, поскольку здесь координация не нужна.

Литературному мастерству человека таким же образом, как всему этому, выучить можно. Однако преподавание каких-либо знаний отделено от преподавания каких-либо умений высоченной стеной. Преподавая студентам историю Средневековья, профессор делится с ними знаниями о Средних веках. Тот, кто обучает юношу управляться с конём, со щитом, орудовать копьём и так далее, преподаёт нечто совершенно другое. Того же рода, что и человек, старающийся помочь студентам в освоении литературного мастерства. Это как с плаванием. Человека не учат плавать, а помогают ему выучиться плаванию самому.

Против курсов литературного мастерства я, пожалуй, ничего не имею. Одна беда: зачастую ведут их те, кто не умеет писать сам. В таких случаях все эти курсы – напрасная трата времени. Специалисту по средневековой истории не нужно вправду уметь стрелять из арбалета подобно средневековому арбалетчику, но тот, кто обучает литературному мастерству, должен по крайней мере знать, как и куда применить преподаваемый им материал. Обучая романистов и авторов, специализирующихся на рассказах, он должен уметь написать и роман, и рассказ сам. Но в большинстве случаев литературное мастерство преподают те, кто уже на жалованье и располагает свободным часом в данный момент.

П. Р.: В таком случае, чем же, по вашему мнению, должен отличаться хороший курс литературного мастерства? Каковы его функции?

Дж. В.: О-о, вот это вопрос так вопрос! Тут множество самого разного. В первую очередь преподавателю следует обратить внимание на психологические потребности обучаемых. Многим из них действительно необходимо ободрение, многих нужно избавить от нравственных фобий, убедить, что «лгать» на бумаге в случае надобности вполне допустимо, что подобная «ложь» не причинит никому никакого вреда. Ведь в действительности это вовсе не ложь. Обратившись к нравственному богословию, без труда можно выяснить: ложь есть неправда, высказываемая с намерением обмануть. Следовательно, неправда, высказанная без намерения обмануть, является отнюдь не ложью – скорее сказкой, шуткой и так далее. С нравственной стороны здесь всё чисто, и, мало этого, даже настоящая ложь не всегда есть грех против нравственности, хотя обычно является таковым. Со всем этим преподавателю необходимо разобраться тоже.

Кроме этого, обучаемому нужно показать, или хотя бы постараться показать его сильные и слабые стороны, объяснить, как использовать то, в чём он силён, и как развиваться в тех областях, где он слаб. Нужно ознакомить его с процессом публикации – с коммерческой, если угодно, стороной дела. Таким образом, сделать необходимо многое, очень многое. Но тот, кто желает работать достойно, постарается, постарается не упустить ничего. И в некоторых случаях добьётся кое-какого успеха – чего-либо лучшего тут, пожалуй, сказать невозможно. Проблема в том, что обучающиеся сверх меры ориентируются на критику, и под критикой я имею в виду критику скорее в «уличном», чем в академическом смысле. Твердить: «Это неправильно, так не делайте, это неправильно, так не делайте», – без толку. Конечно, без подобного не обойтись, однако порицания подобного рода следует свести к минимуму. Обучаемый учится писать лучше благодаря не речам о том, что он пишет скверно, а оттого, что его обнадёживают, вдохновляют как можно больше писать. Точно так же начинающему пловцу необходимо внушать желание плавать как можно больше. Не пойдя нынче в бассейн, он не узнает о плавании ничего нового, а если преподаватель подойдёт к делу правильно, обучаемому захочется ходить в бассейн. А если сегодня у него нет возможности туда попасть, он не на шутку расстроится: как же, ведь бассейн пропустить пришлось! И подобный подход необходимо развивать, расширять, пестовать, насколько это возможно.

П. Р.: Как по вашему, литературоведческие исследования помогают начинающему писателю или, напротив, мешают?

Дж. В.: Всё зависит от того, насколько добросовестно они выполнены. В этом-то и вся штука. Хорошая критика помогает, скверная критика мешает. Сама по себе критика не хороша и не плоха, всё дело в том, как ею пользоваться, что, кстати заметить, справедливо и для множества прочих вещей. Многое также зависит от того, как обучаемые освоили анализ текста. Умеют ли они видеть сильные стороны автора, подмечать, что в истории хорошо, понимать, отчего это хорошо и как это сделано, или способны только выискивать недочёты? Если их учат искать изъяны, делу это, по-моему, вот честное слово, не поможет никак… ну, разве что в весьма, весьма невысокой степени. А вот если их учат видеть хорошие, сильные стороны текста, это может оказаться воистину полезным, при условии, что они… ну, скажем так, не зациклены на гениальности произведений, не ждут гениальности от самих себя и, раздосадованные, не бросят писать, не дотянув до собственного представления о гении. Произведения гениальные, за редкими-редкими исключениями, выходят из-под пера автора отнюдь не в числе первых его работ.

П. Р.: Таким образом, писателю в стадии ученичества следует приглядываться к ранним романам и ранним рассказам?

Дж. В.: Нет, просто приглядываться следует не только к самому лучшему из существующего. Обучаемые должны понять: в этих, пусть не особенно запоминающихся, вещах тоже имеется нечто стоящее. Кое-что в них сработано неплохо, и потому их может прочесть с удовольствием великое множество народу.

П. Р.: А ваш собственный опыт преподавания литературного мастерства – на литературных конференциях «Кларион-Восток» и «Кларион-Запад», а после в чикагском Колумбийском колледже? Чему он вас научил?

Дж. В.: Хотя бы тому, что объяснить обучаемым, как нужно писать, довольно просто. С чего и следует начинать. «Вот это хорошо, а вот это плохо; история у вас начинается примерно с середины третьей страницы, прямо отсюда. Первые две страницы и вот эта часть третьей заняты тем, что вы лично обязаны знать, дабы начать историю, но излагать это на бумаге, для читателя, ни к чему», – и так далее и так далее. Всё это предельно просто. Куда сложнее другое: убедить обучающихся в собственной правоте, а ещё лучше – привести их к её самостоятельному осознанию.

Студентам колледжа я рассказал историю о Саймоне. Именем «Саймон» воспользовался, будучи уверен, что этого человека зовут не Саймоном. Порядок на «Кларионе» таков: перед тем, как ехать туда что-либо преподавать, вы получаете работы потенциальных студентов, прилагаемые к заявкам: они-то, главным образом, и определяют, будет ли студент допущен к вашему курсу. Другими словами, люди, занимающиеся отбором и регистрацией, прочли эти работы и подтверждают: да, похоже, у этого человека есть талант, и у этой девушки также, а значит, обоих примем. Затем ты сам читаешь работы студентов, читаешь заявки, и когда я с этим покончил, Саймон показался мне одним из самых перспективных студентов.

Американец, некоторое время живший в Британии, он написал с полдюжины радиопьес, поставленных и выпущенных в эфир Би-би-си. И, кроме этого, написал немало документальной прозы. Было это, кстати заметить, на «Кларион-Запад». Поразительно, но через «Кларион-Восток» Саймон уже прошёл, числился среди выпускников «Кларион-Востока», и я ни на секунду не усомнился, что он станет одним из самых ярких светочей курса, какие могут быть разговоры? Приехал я туда, гляжу: ан нет, не тут-то было. Как выяснилось, в работе Саймон обладал крайне дурной привычкой. Описывать её в подробностях не стану, но суть такова: повествование вдруг останавливалось на полном скаку, на читателя вываливалась куча совершенно неважного либо весьма маловажного материала, и лишь после этого история продолжала двигаться дальше. Узнал я об этом и от инструкторов, преподававших на «Кларионе» до меня, людей вполне компетентных, и другие студенты рассказывали, что его основательно критиковали за эту манеру, но Саймон не изменял ей ни в одном стиле, даже в кратких изложениях. А у каждого из инструкторов стиль преподавания свой. Допустим, некая дама говорит: «Ну, Саймон, по-моему, всему этому здесь вовсе не место». А ещё один человек выражается резче: «Что здесь делает вся эта чушь?» Однако, по сути, все инструкторы говорили одно и то же. Все до единого, включая сюда и меня. Сколько я объяснял ему, сколько раз старался растолковать: рассказывать о персонажах то, что нам неинтересно, бессмысленно. Прежде всего, нас должен заинтересовать сам персонаж, а уж какие блюда этот персонаж склонен заказывать в ресторанах – дело десятое… однако Саймон рассказывал именно о блюдах! И ни в какую не понимал, что мне плевать, какие запонки персонаж предпочитает носить, пока сам персонаж не придётся по сердцу. Вот зацепит он за живое, тогда и его вкусами на предмет запонок поинтересоваться не грех, а до тех пор…

Ознакомившись с самым последним произведением Саймона и обнаружив там всё то же самое, я пригласил его к разговору с глазу на глаз. Беседы с обучающимися в классе требуют кое-какой дипломатии, но тот разговор состоялся не в классе, а в номере, где, кроме нас двоих, не было ни души, и я сказал: «Саймон, я тебе целую неделю твердил: не делай так. И знаю, что все остальные инструкторы (я был последним из шестерых, завершающим, кульминацией курса) твердили о том же самом, и всё – как об стену горох. Взгляни вот сюда, взгляни. Практически вся середина четвёртой страницы занята тем же вздором. Зачем? Зачем он тут?» А Саймон ответил: «По-моему, пригодится».

Таким образом, самое сложное состояло в доходчивом объяснении, что истории это отнюдь не на пользу. Наоборот, во вред. Сказать так проще простого, а вот поди докажи Саймону, что это правда, что ты не ошибся и точно знаешь, о чём говоришь… Встречаются порой люди, убеждённые, что читатель ни за что не поймёт их мысли, если не растолковать её семью разными способами почти на каждой странице. Свято верящие, будто некоторые из читателей до конца дней не поймут, что Джейн ненавидит мачеху, если не напоминать им о ненависти Джейн к мачехе хоть сколь-нибудь регулярно. Не сообщать при каждом удобном случае: «Особой миссис Уилкокс была поистине отвратительной», – и так далее, и так далее, и так далее. И снова, и снова, и снова, до самого конца истории. Однако высмеивать этакий вздор легко, очень легко, но растолковать человеку, пишущему таким образом, сколько вреда его выкрутасы приносят произведению, я вам скажу, непросто.

И ещё одна из вечных проблем начинающих писателей: напишут они что-либо в первой редакции, а потом смотрят на историю, опубликованную в третьей, в четвёртой, а то и в пятой редакции человеком, пишущим вот уже двадцать лет. Критики они честные, а потому смотрят и говорят: «Ух ты, как мне до него далеко!» – и они правы… вот только у «него» и опыта гораздо больше, и текст в окончательной, последней редакции.

Мои тексты в первой редакции далеко не так хороши, как в окончательном виде – вот отчего я редактирую их снова и снова, перечитываю и вижу, что сказанное на двадцать третьей странице повторяется на тридцать восьмой. В каком случае оно вышло удачнее? Где уместнее? Не взять ли формулировку с двадцать третьей страницы, не поместить ли на тридцать восьмую? Если да, я так и делаю. Теперь у нас имеются чудеснейшие устройства, компьютеры, позволяющие проделывать всё это при помощи электронного волшебства. Прежде нам приходилось, проклиная всё на свете, править текст, кромсая страницы, вклеивая вырезанное куда следует, а после перепечатывать набело. По сути, процесс нисколько не изменился, разве что сделался малость удобнее. Однако вспомните адресованные начинающим писателям советы Киплинга: он рекомендовал запастись кистью из верблюжьей шерсти, дабы, макая кисть в китайскую тушь, вымарывать лишнее. Нам всё это кажется каменным веком, но проделываем мы всё то же самое.

П. Р.: Пока текст не примет необходимый вид.

Дж. В.: Именно.

П. Р.: Благодарю вас.

Солнца Новое, Длинное и Короткое: интервью с Джином Вулфом. Лоуренс Пирсон

«Ночная сторона Длинного Солнца» (1993 г.), первый том «Книги Длинного Солнца» (продолженной «Озером Длинного Солнца» (1994 г.), «Кальдом Длинного Солнца» (1994 г.) и «Прощанием с Длинным Солнцем» (1996 г.)), не только знаменует собой возвращение Вулфа к многотомным фантастическим циклам, но и вновь переносит нас во вселенную «Книги Нового Солнца». В 1999-м Вулф продолжает цикл «Книгой Короткого Солнца» («На волнах Синего» (1999 г.), «В джунглях Зелёного» (2000 г.) и «Возвращение в Круговорот» (2001 г.)). В этом интервью, впервые опубликованном в «Nova Express» (осень – зима 1998 г.), Лоуренс Пирсон расспрашивает Вулфа о взаимосвязях всех трёх частей «солярной трилогии».

Л. П.: Мне дали понять, что к циклу «Длинного Солнца» прибавится ещё по меньшей мере две книги. Правда ли это? Где будет происходить их действие? На Синем, планете, к которой летят виронские поселенцы в финале «Прощания с Длинным Солнцем»?

Дж. В.: На самом деле, новый цикл я назвал «Книгой Короткого Солнца», и войдут в него три романа. Время действия – спустя лет около двадцати после «Прощания с Длинным Солнцем». Действие разворачивается в основном на Синем, отчасти на Зелёном, а кое-что происходит в круговороте Длинного Солнца.

Л. П.: Главный герой «Книги Длинного Солнца», патера Шёлк, один из самых порядочных, безукоризненных в нравственном смысле персонажей научной фантастики наших дней. Не находите ли вы, что подобные персонажи в современной научной фантастике встречаются крайне редко? Порадовал ли вас самого подобный протагонист?

Дж. В.: И ещё как! Идея героя-священника пользовалась немалой популярностью в 1900-х, но затем совершенно вышла из моды, если не считать немногочисленных священников-детективов. Прежде всего в голову приходит рабби Смолл [Гарри Кемельмана] и католический священник, патер Браун, созданный Г. К. Честертоном. Однако тот и другой – исключения, и я подумал: а не воспользоваться ли данной идеей вновь? На последнем круглом столе с моим участием мы разговаривали о войне – о том, насколько она проста и притом драматична. Всё то же самое можно сказать о зле. Многие, очень многие полагают зло интересным, в сущности, увлекательным, а добро – скучным и нисколько не увлекательным, но, по-моему, это не так. Если уж на то пошло, в действительности всё наоборот, вот мне и захотелось предпринять что-либо в доказательство собственной правоты.

Л. П.: Ваш Шёлк, пусть даже всеми силами служа укреплению вероучения, во многих отношениях абсолютно ложного, делает очень много добра для прихожан своего мантейона. Выходит, вы полагаете, что даже ложные религии вполне могут играть в человеческой жизни душеспасительную, благотворную роль?

Дж. В.: По-моему, это самоочевидно – тем более что элементы фальши найдутся практически в любом вероучении, какое мы с вами ни выберем. Иисус Христос жил две тысячи лет тому назад. Таким образом, у нас имелось целых две тысячи лет, чтобы дополнить христианское вероучение чужеродными элементами, некоторые из которых, на мой взгляд, ложны и попросту неуместны. В точности то же самое можно сказать об иудаизме. Когда жил Моисей? Примерно за тысячу двести лет до Христа? Выходит, уже минимум три тысячи лет. Однако ни одно из скверных вероучений не обходится без добрых, порядочных людей вроде патеры Шёлка, творящих немало добра, невзирая на то, что многие из идей, которым они служат, ложны. [Пауза.] Не знаю, удовлетворил ли вас ответ, но более ничего содержательного сказать не могу.

Л. П.: Насколько религиозные ценности, религиозные мысли, отстаиваемые Шёлком в «Прощании с Длинным Солнцем», близки к вашим собственным?

Дж. В.: Как правило, очень близки. Я всеми силами избегал превращения Шёлка в рупор идей, по сути своей неверных. Очевидно, вначале Шёлк полагает Паса с Эхидной и прочих ложных богов мира Длинного Солнца истинными божествами, хотя они вовсе не таковы. Однако его представления о том, что есть божественность, что составляет божественность, по-моему, вполне здравы.

Л. П.: В вашей «Книге Длинного Солнца» буквально дюжины персонажей и нередко встречаются сцены, где несколько персонажей говорят поочерёдно, причём какая реплика кому принадлежит, не указано, однако манера речи каждого отражена так явно, так умело, что спутать говорящего с кем-либо невозможно. Как, как вам это удаётся?

Дж. В. [со смехом]: Рад, рад, что у вас не возникло путаницы! А дело тут в двух вещах. Самое очевидное – манера речи. Паук разговаривает совсем не так, как майтера Мята. Разобравшись с манерой речи, можно вставить в любую реплику Паука определённые характерные выражения, речевые ошибки и тому подобное, однозначно идентифицирующие его как говорящего. Второе же, если всё сделать верно, то… ну, допустим, майтера Мрамор в определённых обстоятельствах скажет одно, а Кровь в тех же обстоятельствах – совсем другое. Высказываясь, майтера Мрамор говорит так, как говорила бы только майтера Мрамор, а Кровь – как говорил бы только Кровь. Таким образом, читатель, при условии, что читатель не глуп, понимает, кто говорит, уже из того, что сказано.

Л. П.: На ранних стадиях вашей карьеры критики причисляли вас и к Новой, и к Старой Волне. Насколько серьёзно Новая Волна повлияла на ваше творчество? Причисляете ли вы себя к ней?

Дж. В.: По-моему, сколь-либо серьёзного влияния Новая Волна на меня не оказала. Если я и принадлежал к ней, то разве что к весьма отдалённой её периферии. Центральной фигурой Новой Волны, на мой взгляд, следует считать Дж. Г. Балларда, хотя вы вполне можете с этим поспорить, а дистанция между мною и Дж. Г. Баллардом уж точно очень и очень велика. Однако если мне, благодаря причислению к Новой Волне, удавалось продать кому-нибудь очередной рассказ, я был этому только рад.

Л. П.: Кстати о Новой Волне: в «Пятой голове Цербера», особенно в книжном её варианте, использовано множество свойственных Новой Волне приёмов, включая нелинейные формы повествования и ненадёжность рассказчиков. Отчего вы решили, что эти взаимосвязанные истории необходимо изложить именно таким образом?

[Пауза.]

Дж. В.: Если честно, сейчас уже даже не знаю. Просто хотел рассказать именно эти истории. Вначале написал заглавную повесть, «Пятую голову Цербера». А, на мой взгляд, если у нас есть рассказчик, если историю излагает не всезнающий и всевидящий автор, если уж мы заявляем, что рассказывает историю вот эта особа, один из её героев, то на рассказчика, чёрт побери, полагаться никак нельзя. Настоящие люди – рассказчики сплошь ненадёжные, сколько ни силятся рассказывать всё как есть. Спросите любого из адвокатов, выступающего в суде, каково это – допрашивать пять-шесть разных очевидцев одного и того же события. Все пятеро или шестеро стараются говорить правду, однако каждый из них видел нечто своё, причём разное, а порой полагает, будто видел то, чего в действительности не происходило вовсе. Как только я покончил с изначальной историей, мне предложили написать ещё пару взаимосвязанных, чтоб вышла книжка, а самым очевидным представлялись её предыстория и продолжение. По сути, их я и написал. И, разумеется, не преминул выкинуть довольно-таки каверзный, как раз в духе Новой Волны, трюк, сделав одного из персонажей одной из других повестей мнимым автором… э-э… тьфу ты! Прошу прощения: уже названия собственных повестей забывать начал.

Л. П.: «Истории, записанной Джоном В. Маршем».

Дж. В.: Да, верно, «Истории, записанной Джоном В. Маршем», в действительности написанной не Джоном В. Маршем, а одним из Детей Тени, подменившим Джона В. Марша! [Смех.] Вот это вправду Новая Волна… Однако принадлежность к какому-либо из литературных течений определяется не столько использованием определённого набора приёмов, сколько принадлежностью к определённому набору людей, к определённой компании, а с данной компанией я общался лишь в исчезающе малой степени. И посему, если принадлежу к Новой Волне, то, как уже говорил, разве что к самому её краешку.

Л. П.: Однако же история «Книги Длинного Солнца», пусть и очень сложна, отличается предельно прямолинейным, прозрачным стилем повествования. Не считаете ли вы, что, чем сложнее сюжет, тем проще следует выстраивать нарративную структуру?

Дж. В.: Да, так и должно быть, иначе сложность превращается в путаницу. Допустим, есть у вас механизм из трёх-четырёх деталей: разберите его, сложите детали в коробку, встряхните, но, сколько их ни трясите, в деталях не запутаетесь ни за что. А если в механизме десять тысяч деталей, проделав с ними всё то же самое, получите всего лишь коробку железного хлама.

Л. П.: Знаю, об этом спрашивает уйма народу, но: связана ли «Книга Длинного Солнца» с циклом об Урд?

Дж. В.: Есть ли между ними связь? О да, и ещё какая! Скажу по секрету, в «Книге Короткого Солнца» нам предстоит вернуться в мир детства Севериана.

Л. П.: Несколько лет тому назад Майкл Андре-Дрюсси опубликовал «Lexicon Urthus», книгу о «Книге Нового Солнца». Как вы относитесь к тому, что кто-то пишет о вашем творчестве целую книгу, пусть даже сами проделали нечто похожее в «Замке Выдры»?

Дж. В.: Я был весьма, неописуемо польщен, а труд Майкла, говоря откровенно, оказался для меня очень полезным. У меня есть обе его книги (после первой Майкл выпустил ещё одну, о «Книге Длинного Солнца»), и я пользуюсь ими как справочниками. Так называемым справочным критическим материалом… а подобных работ удостаиваешься, если хотя бы один человек считает твоё творчество немаловажным. Такая оценка со стороны Майкла Андре-Дрюсси для меня очень и очень лестна.

Л. П.: Критики зачастую видят в Севериане образ Христа. Как по-вашему, справедлива ли такая интерпретация в свете первых четырёх книг?

Дж. В.: Нет. Севериан – образ христианина, а это совсем другое дело. Он стремится, старается походить на Христа, а по сути представляет собой то же самое, что и мы, обычные люди. Севериан – скверный человек, старающийся стать лучше, и по ходу действия делает немалые успехи. Становится лучше, растёт в духовном смысле, но образом Христа отнюдь не является. По крайней мере, я никогда не рассматривал его как таковой.

Л. П.: А «Урд Нового Солнца» показалась вам необходимой, чтобы отчётливее, ярче изобразить его духовный рост?

Дж. В.: Нет, «Урд Нового Солнца» я счёл необходимым написать, чтоб показать, чем завершился его путь. Вообще-то Дэвид Хартвелл сказал, что проще было добавить в конце абзац, где говорится: «Ну, а потом Севериан покидает Урд, спасает солнце, и всё о’кей». [Смех.] А я ему говорю: «Дэвид, тут абзацем не обойдёшься». На самом деле, это как с Деяниями апостолов: хочешь узнать, что дальше случилось со святым Петром, обратись к ним. Что дальше случилось со всеми этими людьми, со всеми этими землями? Вправду ли солнце погибло? «Урд Нового Солнца» написана, чтоб ответить на эти вопросы.

Л. П.: Насколько серьёзно повлиял на вас Джек Вэнс? Насколько сознательно вы пользовались «Умирающей Землёй» как шаблоном для «Книги Нового Солнца»?

Дж. В.: В весьма, весьма значительной степени. Разумеется, к созданию имитации «Умирающей Земли» я совсем не стремился, но идею действительно подхватил у Джека Вэнса. «Умирающую Землю» я прочёл за многие годы до этого и был ею неописуемо впечатлён. Посему – да, влияние он на меня оказал колоссальное. Скажу с уверенностью: идея, лёгшая в основу «Книги Нового Солнца», принадлежит Джеку Вэнсу и никому другому.

Л. П.: Будьте добры, назовите нескольких современных писателей, чьим творчеством искренне восхищаетесь.

Дж. В.: Терпеть не могу этого вопроса, поскольку знаю, что мне придётся оставить неназванными некоторых из тех, кого обязательно следовало бы назвать. Пожалуйста: Нэнси Кресс, Патрик О’Лири, Кэти Коджа, Майкл Суэнвик, Харлан Эллисон.

Л. П.: А если вернуться немного назад? Кто из писателей повлиял на вас в юности?

Дж. В.: Прежде всего тот же Вэнс. И Г. К. Честертон. А много раньше обоих – Л. Фрэнк Баум и Рут Плампли Томпсон, продолжившая цикл о стране Оз, их влияние бесспорно. А первый прочитанный мною научно-фантастический рассказ написал Теодор Старджон, значит, и без его влияния дело не обошлось. Ещё я читал «Алису в Стране чудес», и по крайней мере старался подпасть под её влияние. А также Артур Конан Дойл, Г. Дж. Уэллс, Брэм Стокер – прекрасно помню, как зачитывался их книгами.

Л. П.: Если я правильно помню, вы дважды удостоены «Небьюлы». Однако в силу злосчастного стечения обстоятельств не получили «Небьюлу» за «Остров доктора Смерти и другие рассказы», хотя вам и сказали, что награда за вами. Как же это случилось? Как вы восприняли этот малоприятный инцидент?

Дж. В.: Ну по крайней мере на первый взгляд Айзек Азимов просто ошибся. В те дни ведущему церемонии полагалось объявлять не только имена победителей, но также тех, кто занял вторые места – их тоже включали в список. И вот, дойдя до категории, не помню её названия, Айзек не обратил внимания на пункт «Не присуждать», увидел первое настоящее имя с фамилией и объявил: «Джин Вулф!» Вспоминая всё это, могу сказать, что мне было даже вроде как приятно, особенно когда Джо Хенсли сказал: напишешь теперь «Смерть доктора Острова», обязательно выиграешь голосование, на волне сочувствия. Ну я и ответил: ладно, дескать, попробую. [Смех.] Он, понимаете, очевидно, не думал, что мне по силам написать рассказ под названием «Смерть доктора Острова», а я решил: напишу обязательно, и поглядим ещё, как оно обернётся! И написал, и «Смерть доктора Острова» удостоилась «Небьюлы». Конечно же, после этого фэны принялись предлагать новые названия наперебой, пока я не написал «Доктора острова Смерти» и «Смерть островного доктора», и после этого сказал: «Всё! Хватит! На этом забаве конец. И без того путаницы довольно». Кстати, ещё немало путаницы происходит из-за того, что у меня есть и повесть и книга под названием «Пятая голова Цербера», и мы с моим агентом нередко получаем предложения переиздать «Пятую голову Цербера» без указания, о чём речь, о книге или о повести. А с точки зрения юридической разница между тем и другим довольно-таки велика, поскольку тут возникает вопрос о правообладателе, и нам приходится уточнять, что да как. Обычно дело касается прав на перевод где-нибудь в Норвегии, или ещё чего-либо в том же духе. Приходится переспрашивать, что именно им нужно, выяснять, можем ли мы продать права сами или пускай обращаются в «Tor Books».

Л. П.: Вам не раз приходилось сотрудничать и с мелкими издательствами, включая сюда Марка Цизинга и «Cheap Street». Чем отличается сотрудничество с мелкими издательствами от сотрудничества с крупными книгоиздательскими компаниями, и как по-вашему, насколько издательства мелкие важны для благополучия жанра?

Дж. В.: Главная разница в том, что ответственного отыскать куда проще. В крупном издательстве, если потребуется, могут гонять тебя по кругу до конца дней. Джейн говорит, что ей отдал распоряжение Джо, а Джо говорит, что получил распоряжение от Сэма, а Сэм говорит, что такова политика компании, разработанная и установленная Бартом, и бла-бла-бла, и тары-бары, а в сухом остатке одно: «Не станем мы делать того, что тебе нужно». В мелком издательстве запросто отыщется конкретный человек, отвечающий за нужное дело, и, если этот человек говорит «нет», сразу же ясно, кто тебе, чёрт побери, отказал. Или, по крайней мере, всегда найдётся, с кем поговорить, с кем поспорить и, может быть, о чём-нибудь да договориться. Что хорошо насчёт «Tor», там таких каруселей, как в прочих издательствах, не устраивают. Если уж совсем припрёт, можно отправиться к Тому Догерти, и, как говорится, «фишка дальше не идёт». Он и есть последняя инстанция, и если что велит сделать, его работники хоть расшибутся, а сделают, не то потеряют работу. Однако животворящая кровь жанра – это, на мой взгляд, издательства мелкие. Растеряем мелкие книгоиздательства – нет, до такого, по-моему, не дойдёт, но если вдруг, то долгой жизни жанру, скорее всего, не видать.

Л. П.: Поскольку вы работали со всеми тремя формами, какой объём для вас наиболее удобен: рассказы и повести, самостоятельные романы или многотомные циклы?

Дж. В.: Для меня удобнее всего короткая проза. На втором месте – многотомные циклы. Короткая проза – это великолепный объём, с которым легко и просто управиться. В многотомном цикле сколько угодно места под всё необходимое. А вот самостоятельный роман – штуковина довольно трудная, поскольку должен, чёрт побери, быть длинным, но не чересчур длинным, и, на мой взгляд, его рамки жёстче всего. Другими словами, рассказ можно уместить в две тысячи слов, а можно и в четыре. Однако увеличить объём романа из шестидесяти тысяч слов… нет, шестьдесят тысяч ещё ничего, а вот увеличить объём самостоятельного романа с восьмидесяти тысяч слов до ста шестидесяти тысяч слов мне никто не позволит. Скорее всего, при таком объёме ни один издатель его не возьмёт… хотя, если вдуматься, все тома «Книги Короткого Солнца» к этому близки, так что посмотрим.

Л. П.: Ну, если это, конечно, не толстенная мухобойка в жанре фэнтези.

Дж. В.: Вполне возможно. Толстенная мухобойка в жанре фэнтези – это им только подавай. Видел я некоторые из романов Роберта Джордана… Целиком, конечно, не читал – так, отрывками. Объёмы там титанические.

Л. П.: У меня, например, на чтение Роберта Джордана просто нет времени. У кого его столько, остаётся только гадать.

Дж. В.: Ну если б история вас всерьёз зацепила, и время нашлось бы, а поклонники у неё есть. Проглатывают эти треклятые книжищи за неделю, а в конце жутко расстраиваются, поскольку книга закончилась.

Л. П.: В обоих «солярных» циклах изображены миры, где в разных местах сосуществуют различные общества и культуры, а в прошлом вы критиковали научно-фантастические произведения, изображавшие монокультурные миры и общества. Как вы думаете, современным фантастам слишком сложно создавать разнообразные вымышленные культуры или всё дело только в откровенной лени с их стороны?

Дж. В.: По-моему, чаще всего дело в лени. В умственной лености, более чем в чём-либо другом. У нас нет поводов полагать, будто мир движется к некоей общей гомогенной культуре. Похоже, многие принимают это едва ли не как данность: и транспорт, и связь становятся всё быстрее, а значит, со временем все станут говорить на одном языке, смотреть одни и те же фильмы и так далее и тому подобное. Я лично в этом весьма, весьма сомневаюсь. Языкам и культурам жизнеспособности, знаете ли, не занимать. Взгляните на любой крупный город, и обнаружите, что в разных слоях общества уже говорят словно на разных языках. Ну а если представить себе город, занимающий, скажем, всю восточную половину Северной Америки, то есть гораздо больше любого из городов современности, по-моему, разница между его районами и слоями общества отнюдь не уменьшится – наоборот, возрастёт. Знаете, если вы ещё не читали «Наполеона из Ноттинг-Хилла» Г. К. Честертона, прочтите обязательно. Речь там о Лондоне, где каждый район объявляет себя небольшим городом-государством, обзаводится собственным флагом, собственными священными церемониями и так далее и тому подобное. То есть о балканизации Лондона и о том, чем она обернулась.

Л. П.: Каким образом вы собираете сведения для книг? В частности, я не раз задавался вопросом, где вам удалось отыскать такое множество малоизвестных и иностранных слов для обоих «солярных» циклов.

Дж. В.: Что касается слов, это – дело действительно сложное. А началось всё с решения не выдумывать имена по образцу Тарса Таркаса. Нет, я не имею в виду, что этим приёмом не следует пользоваться никому, вовсе нет. Однако в данной книге решил этого не делать, решил, что для неё это не подходит. Что здесь куда лучше подойдут архаичные имена и архаичные названия для самых разных вещей, а их значение должно становиться понятным читателю из контекста. Для этого требовалось разыскать нужные слова в достаточном количестве, что я и сделал. У меня есть Большой Оксфордский словарь в миниатюре, отпечатанный так, что без лупы ничего не прочесть. Когда-то какой-то книжный клуб раздавал их в качестве премий, и, кажется, ради этого в тот клуб вступили все писатели мира. Вскоре я обнаружил, что многого можно достичь, отыскивая латинский или греческий синоним для необходимого слова, а затем вновь обращаясь к большим словарям английского языка и проверяя, не англизировал ли кто-либо этого слова, не ввёл ли в язык как новое. Нередко оказывается, что некогда, веке так в восемнадцатом, или ещё каком, кто-то так и поступил, и это отмечено составителями Оксфордского словаря. Разумеется, я также воспользовался названиями вымерших животных, причём сам в определённой степени англизировал их. Кстати, примерно на том же, воспользовавшись устаревшими топонимами, великолепно сыграл Аврам Дэвидсон. Казалось бы, речь у него о смехотворно крохотных европейских странах, в действительности не существующих, но если оглянуться в прошлое, становится ясно: вот этот топоним он взял из третьего века нашей эры или ещё из каких-либо отдаленных времен, думая про себя: «А что, если это место уцелело в виде некоего государства с тем же названием? Так вот оно, пожалуйста!» Да, писал Дэвидсон превосходно. Просто прекрасно писал.

Л. П.: Кого вы считаете лучшими из редакторов, с которыми работали на протяжении стольких лет?

Дж. В.: О, очевидно, Дэвида Хартвелла. Он был моим ведущим редактором многие годы. Ну а, кроме Дэвида Хартвелла, вторым следует назвать Дэймона Найта. А после Дэймона Найта, наверное, следует Крис Раш.

Л. П.: Вы тоже долгое время работали редактором журнала «Plant Engineering». Позволила ли эта должность, так сказать, оценить изнутри, насколько темпы технологического прогресса меняют общество?

Дж. В.: Да, только в действительности я был одним из нескольких штатных редакторов «Plant Engineering». Мне посчастливилось заведовать отделом роботов, а значит, и работать с современными, вполне настоящими роботами. У меня даже есть два диплома об окончании учебных курсов в «Юнимейшн», крупнейшем американском производителе роботов. То есть работалось мне замечательно. Похоже, я отклоняюсь от темы, однако мне довелось также редактировать раздел «Письма в редакцию» – вот это, действительно, было интересно, забавно и многому меня научило, а одно время я занимался страницей юмора… [Смех.] То есть с работой мне, можно сказать, повезло.

Л. П.: Кстати, раз уж об этом зашёл разговор: правда ли, что вы изобрели машину, которая делает картофельные чипсы «Pringles»?

Дж. В.: Я её разрабатывал, но не изобретал. Изобретена она неким германским джентльменом – имя, к сожалению, за давностью лет позабыл. Я участвовал в разработке машины для их изготовления, а основная идея – как готовить картофельное тесто, как прессовать его в листы вроде обёрточных, как резать листы на кружочки, как погружать кружочки в разогретое растительное масло и так далее и тому подобное, принадлежит не нам. Нас привлекли только после. Я тогда работал в инженерно-конструкторском бюро, и нам поручили разработку оборудования для массового производства этих чипсов. Задачу мы разделили на замес теста / раскатку теста – эта часть досталась Лену Хуперу; приготовление, которым занялся я; извлечение и подсаливание, доставшиеся кому-то ещё; и, наконец, наполнение и закупорку банок, доставшиеся человеку, которого эта программа едва не свела с ума, поскольку, стоило ему довести машину почти до полной готовности, ему сказали: «О, а сделайте-ка вместо трёхсот банок в минуту пятьсот банок в минуту!» Пришлось ему много чего выбрасывать, разрабатывать оборудование заново, а когда он почти довёл до готовности эту машину, ему и говорят: «Пусть будет семьсот банок в минуту». Едва в психиатрическую больницу, бедняга, не загремел. К работе он относился крайне серьёзно, а тут такое… ещё немного, и свихнулся бы наверняка.

Л. П.: Я работаю техническим писателем в компании, производящей оборудование для изготовления полупроводников, а значит, постоянно имею дело с инженерами, конструирующими станки для производства компьютерных микросхем, так что подобные истории мне очень, очень знакомы.

Дж. В.: Технические писатели – замечательные ребята. Я ими восхищаюсь, если, конечно, пишут хорошо. Именно у них я, будучи редактором, в основном покупал статьи, если не писал их сам. Весьма, весьма недооценённая профессия!

Л. П.: Но в современном обществе за это довольно прилично платят.

Дж. В.: Рад слышать.

Л. П.: В этом году претендует на премию «Хьюго» ваш рассказ, «Не разят планеты», а содержание его можно описать в двух словах так: «говорящие животные в инопланетном Священном Вертепе».

Дж. В.: Да.

Л. П.: Что натолкнуло вас на такую идею?

Дж. В.: Тут нужно минутку подумать. Я читал книгу о клоунах, а ещё наткнулся на цитату из Шекспира по поводу святости рождественского сочельника, когда «не смеют шелохнуться духи, целебны ночи, не разят планеты», отсылающую нас к астрологии, считающей Сатурн и прочие подобные планеты вредоносными. Ну, знаете: входит Сатурн в твой астрологический дом, и сыплются на твою голову всевозможные напасти. Я и подумал [смеётся]: ага, а ведь интересная штука! Шекспир, полагающий, что в канун Рождества инопланетяне не могут на нас напасть! Какое-то время поварившись, покипев в голове, эта идея каким-то образом смешалась с легендой, будто в канун Рождества звери обретают дар речи. На самом деле, я, пока не отыскал ту цитату снова, думал, что об этом тоже сказано у Шекспира, но нет. Однако легенда о том, как в полночь Рождественского сочельника животные в хлеву, или где-то ещё, обсуждают человеческими голосами рождение младенца Христа, существует, и я решил, что с этим вполне можно поработать. Изобразил настоящих животных, умеющих говорить, сделал их клоунами, поскольку читал о клоунах, придумал, отчего они, как правило, не разговаривают, но в канун Рождества говорят, и так далее и так далее. Получившаяся из всего этого история мне крайне нравится, радует меня – словами не описать. Сейчас не могу сказать, выиграет ли она «Хьюго», но, разумеется, надеюсь на это всем сердцем. Здорово было бы: ведь «Хьюго» меня не награждали ещё ни разу. Всемирной премией фэнтези – трижды, «Небьюлой» – дважды, и других премий у меня куча: и от Британской ассоциации научной фантастики, и Британская премия фэнтези, и французская «При Аполло», и так далее, однако «Хьюго» пока что нет, а хотелось бы. [Оригинальное примечание редактора: Увы, не сложилось, поскольку «Хьюго» за лучший рассказ получили «Сорок три династии Антареса» Майка Резника.]

Л. П.: Ну, главное, чтоб, объявив вас, не добавили: «Извините, до премии не дотянул!» Это же какой облом выйдет…

Дж. В.: Ага! Жаль, Айзека Азимова на церемонии уже не вернуть. Хотя, по-моему, в голосовании за «Хьюго» пункта «Не присуждать» нет, и это, на мой взгляд, идея верная.

Л. П.: Вообще-то есть, но не в этом дело: нужно ведь опередить всех остальных претендентов, что при голосовании по австралийским правилам практически невозможно. Вы часто вспоминаете о Гомере как авторе, в значительной степени повлиявшем на ваше творчество и заложившем основы повествовательной традиции. Не считаете ли вы, что в современном мире Гомера и прочих античных авторов изрядно недооценивают?

Дж. В.: О да, и ещё как недооценивают! Антиковедение мы, по большому счёту, забросили и, следовательно, оставили позади ужасно много хорошего. Отчего и утрачиваем способность к пониманию собственной же культуры. По-моему, в научной фантастике, да и в обыденной жизни, бытует общее мнение, будто о своей культуре люди каким-то образом осведомлены поголовно. Ну знаете: человек с приземлившегося космического корабля натыкается на крестьянина о множестве щупалец, и крестьянин доходчиво, в полной мере растолковывает ему, как устроено местное общество. А ведь это вовсе не обязательно верно. Наше общество развивается, по крайней мере, со времён античной Греции. В пользу того, что западная цивилизация началась с древних греков, можно привести множество весьма веских доводов. Причём те, кто начнет возражать против этого, не станут утверждать, будто она началась позднее – наоборот, скажут, что началась она много раньше. И вот теперь она ушла так далеко, такой набрала разгон, что мы теряем из виду собственные корни. Вон там живёт некий джентльмен с Востока, вероятно, японского или китайского происхождения, однако одевается он на западный манер и говорит, в чём я твёрдо уверен, по-английски. Нам нужно знать, откуда пошли все эти вещи. Деловой костюм – то есть я сейчас о костюмах представительских, для руководителей и тому подобного… так вот, деловой костюм происходит от охотничьего костюма английского сквайра. Теперь мы знаем о том, с чего он начался, пусть самую малость, но больше.

Л. П.: Последний вопрос! Гомер, конечно, один из тех авторов, чьи произведения помнят – по крайней мере, в его случае – спустя тысячи лет после смерти. Как по-вашему, насколько крепко запомнится людям ваше творчество?

Дж. В.: О Боже правый! [Долгая пауза.] Святые угодники… [Пауза.] Вопросец-то с изрядным подвохом!

Л. П. [со смехом]: Поэтому и оставлен напоследок.

Дж. В.: Чему я искренне рад. Ох… не знаю, что и сказать. Ну, две, ну, может, три сотни лет. Очень трудно ответить без ложной скромности, но и без похвальбы. Наверное, лет этак двести, ну, триста… однако это всего лишь догадки.

Л. П.: А в каком качестве вас, на ваш взгляд, запомнят? Как писателя-фантаста? Попросту как писателя? Может, как американского писателя второй половины двадцатого века?

Дж. В.: Вероятнее всего, как американского писателя второй половины двадцатого века. Понятие «научная фантастика» вряд ли продержится три сотни лет от сего дня. Однако у наших потомков наверняка появится множество новых понятий, новых концепций, новых жанров, выросших из того, что принято называть научной фантастикой ныне… а о существовании такой штуки, так называемой «научной фантастики», скорее всего, позабудут, как и о том, что имеют дело с данными ею всходами. Вот у античных писателей не имелось понятия «фэнтези». Писали они то, что у нас принято называть фэнтези, но сами ни о каком фэнтези даже не подозревали и не считали всё это жанром. Тот же Гомер работал в жанре эпической поэмы – в жанре, нами, по сути, заброшенном.

Волхв множества солнц: интервью с Джином Вулфом. Ник Джеверс

«Книгу Короткого Солнца» Вулф завершил в 2001 г. Примерно в это же время большая – и лучшая – часть недавних произведений Вулфа была переиздана в виде трёх новых сборников: «Странные путешественники» (1999 г.), «Простаки за границей: новые сказочные истории» (2004 г.) и «Напевы звёздных вод» (2005 г.). В 2004 г. Вулф опубликовал «Рыцаря», первый том фэнтезийной дилогии «Рыцарь-чародей». В следующем интервью Вулф с невозмутимой загадочностью отвечает на вопросы о – пользуясь выражением самого Ника Джеверса – «Брийском цикле».

Интервьюируя Джина Вулфа по электронной почте в январе 2002-го, я подошёл к разговору, зная, что лично Вулф довольно-таки похож на собственные книги: добродушен (вне всяких сомнений), покладист, порой удивительно прямолинеен, и вместе с тем – волшебник, творец парадоксов, с виду простых, но на деле подобных Кносскому лабиринту, хитросплетению коридоров, которыми бродят многие из его персонажей, невероятно запутанному, однако логически безупречному, как и сама реальность. Прямых ответов – по крайней мере, насчёт его книг – от него ожидать нельзя: книги либо говорят сами за себя, либо не разъясняют ничего вообще, во всякой откровенности кроется подвох. Однако что касается определённых практических тем (книгоиздательства, а возможно, и проблем инженерного свойства), тут всё предельно ясно. Я очень благодарен мистеру Вулфу за позволение стать последним его интервьюером, донкихотом, вознамерившимся пошатнуть ветряные мельницы его разума – за весь этот весьма, весьма завораживающий турнир.

Н. Дж.: Ну что ж, «Книга Короткого Солнца» завершена, в работе у вас новые, не связанные с нею проекты наподобие эпической фэнтезийной дилогии «Рыцарь-чародей». Оставили ли вы вымышленную вселенную Урд/Круговорота навсегда или обдумываете новые романы, а может, рассказы о ней?

Дж. В.: Если коротко, нет. В данный момент я не планирую ничего, помимо завершения «Рыцаря-чародея». Говоря откровенно, загадывать так далеко нет ни малейшего смысла. Планы строить начну за месяц, ну, может, за пару месяцев до окончания работы.

Н. Дж.: Прежде вы много, пространно рассказывали о творческом генезисе «Книги Нового Солнца» – о том, как она из повести выросла в роман, а из романа в трилогию и далее в тетралогию. Не разрослась ли и «Книга Длинного Солнца» из одиночного романа в многотомную эпопею? И как, в свою очередь, эволюционировала «Книга Короткого Солнца»?

Дж. В.: Нет, «Книга Длинного Солнца» изначально задумывалась как произведение многотомное, из трёх или четырёх томов. В итоге их вышло четыре. Ну а «Книга Короткого Солнца» с самого начала планировалась трёхтомной, по тому на каждую из планет.

Н. Дж.: Вы уже отмечали, что в «Книге Длинного Солнца», оставив барочный, от первого лица, нарратив «Книги Нового Солнца», перешли к более прозрачному, по вашему собственному выражению, журналистскому стилю. Тем не менее в «Длинном Солнце» имеется своя, немалая доля изумительно красноречивых фрагментов – и во многих из описательных её частей, и в речи целого ряда священнослужителей и так далее. Как именно, в чём, по-вашему, изменился ваш стиль с… ну, скажем, с конца семидесятых?

Дж. В.: Мой стиль не изменился ни в чём. Пишу в тоне, соответствующем истории, которую хочу рассказать, только и всего. Возможно, сейчас справляюсь с сим чуточку лучше или чуточку хуже, но основная идея всегда заключалась именно в этом.

Н. Дж.: Тогда, говоря о времени настоящем: ваша проза славится разнообразием стилей. Вы можете писать как языком простым, обманчиво минималистическим или в простонародной, экспансивной манере, так и в пышном мифопоэтическом ключе. Какой из стилей вам нравится больше всего? Какой, по-вашему, требовательнее прочих?

Дж. В.: На это мне, честное слово, ответить нечего. Какой стиль истории соответствует, в том и пишу. Если стиль подходит для истории, он мне нравится. Если нет, я его меняю. Трудным любой стиль становится, если не подходит к тому, о чём идёт речь.

Н. Дж.: Кроме этого, вы великолепно управляете диалогом, особенно в «Длинном Солнце», самом насыщенном диалогами произведении, где многие персонажи легко узнаются по манере речи. В качестве примера вашей техники: расскажите, пожалуйста, как создавалась манера речи священнослужителей, патеры Реморы с патерой Наковальней?

Дж. В.: Тут много не скажешь. Я просто слушаю, что в действительности говорят окружающие и что при этом хотят сказать, и каким образом говорят это… а патера Ремора с патерой Наковальней разговаривают в несколько утрированной манере моих знакомых. На самом деле, люди, разговаривающие одинаково, встречаются крайне редко. Обе мои дочери воспитаны матерью, моей женой, из чего вполне может следовать, что все они, включая жену, должны разговаривать очень похоже, но нет, не тут-то было. Характерная манера выражаться у каждой своя.

Кроме этого, все мы, разумеется, разговариваем по-разному в разном окружении. К примеру, Чистик [преступник, ставший мессией] разговаривает, как я разговариваю с собаками. А разговор Орева [говорящей птицы, ночной клушицы]? Мало кто замечает, что Ореву под силу лишь фразы максимум из двух слов: «Птичка… Хор-роший! Остер-регись! Др-рянь мальчик. Железная девочка. Шёлк… Хор-роший!»

Н. Дж.: На протяжении всего цикла «Длинное Солнце / Короткое Солнце» – семи томов! – между главными героями, Шёлком и Бивнем, устанавливаются, развиваются завораживающие отношения: отношения наставника с учеником, образца с подражателем, субъекта с повествователем и, наконец, происходит слияние личностей. Предчувствовали ли вы, начиная разрабатывать эти взаимосвязи в первом же эпизоде «Ночной стороны Длинного Солнца», насколько важными, основательными они окажутся в будущем?

Дж. В.: Нет, понятия не имел. Примерно до середины первой редакции даже не знал, кто пишет «Книгу Длинного Солнца», примерял роль автора к разным персонажам – например, к майтере Мрамор. В конце концов остановился на Бивне и внёс необходимые правки, рассчитывая на него. А «Книгу Короткого Солнца» писать не планировал, пока к публикации не приняли «Прощание с Длинным Солнцем». Я ожидал жарких споров с [редактором из «Tor Books»] Дэвидом Хартвеллом насчёт финала, и в таком случае «Короткого Солнца» просто не появилось бы, однако концовка, к великой моей радости и удивлению, пришлась ему по душе.

Н. Дж.: Но если бы Дэвиду Хартвеллу действительно не понравилась концовка «Прощания с Длинным Солнцем», постарались бы вы завершить всю историю Круговорота в «Прощании»? Сумели бы закруглить сюжет, не оставив нерешёнными чересчур много вопросов?

Дж. В.: Ну, прежде всего, если бы Дэвиду Хартвеллу не понравилась концовка, я спорил бы, отстаивал свою правоту до последнего, а после… даже не знаю. Отчасти всё зависело бы от того, что именно ему не понравилось и почему.

Н. Дж.: А священная книга авгуров Круговорота, Хресмологическое Писание – из чего она, согласно замыслу, состоит? Что собой представляет? Попурри из библейских и античных цитат (например, из Марка Аврелия) плюс более поздние наслоения или её структура гораздо определённее?

Дж. В.: Первое. «Попурри», как вы выразились. Тифон [тиран, строитель и главное «божество» Круговорота] попросту велел кому-то из секретарей составить священную книгу, оставляющую ему как можно больше свободы маневра. Священна эта книга, конечно же, для Шёлка, не для меня.

Н. Дж.: Следует ли считать «Длинное Солнце» романом политическим? Следует ли Виронская революция практически санкционированным вами курсом, путём принуждения коррумпированных, беспринципных правителей к повиновению изначальной Конституции – другими словами, воле Господа и Народа?

Дж. В.: Да. И да. Народу, восставшему против скверного правительства (попробуйте, представьте себе революцию с целью свержения правительства безупречного), необходима объединяющая идея. Для Америки восемнадцатого столетия таковой стала «Нет налогам без представительства». Для французов – «Свобода, Равенство, Братство». Для Вирона [города-государства, места действия «Книги Длинного Солнца»] – Хартия.

Н. Дж.: А что, с точки зрения данной тематики, представляет собой Тривигант, государство, возглавляемое женщинами? Способность народа (здесь – женщин), невзирая на очевидно невыгодное положение, добиться всего, чего люди ни пожелают? Антиутопическую сущность любой догматически однобокой системы (в данном случае – феминизма)? И то и другое?

Дж. В.: Я не рассматриваю Тривигант как антиутопию. Мне хотелось показать, что в феминистском государстве женщины станут действовать практически как мужчины. Возьмём, например, Маргарет Тэтчер. Или Екатерину Великую. А история Франции помнит девушку младше двадцати лет в генеральском чине. И генерал из неё получился отнюдь не самый плохой… но время, конечно же, было военное.

Н. Дж.: Начав читать «Короткое Солнце», я, подобно многим другим, с изумлением отметил перекличку места действия нового произведения с предшествовавшими [«Пятой головой Цербера»; «Книгой Нового Солнца»]. Миры-двойняшки с соответствующими синими и зелёными цветовыми ассоциациями: Сен-Круа и Сент-Анн; Урд и Луна; Синий и Зелёный… в буквальном смысле всё это вовсе не одни и те же планеты, однако откуда взялась эта повторяющаяся схема? (Тут ещё стоит добавить, что мы с Джоан Гордон размышляли, нет ли в «Коротком Солнце» аллюзий на марсианские «цветовые» романы Кима Стэнли Робинсона…)

Дж. В.: Впервые представив себе Синий с Зелёным, я о романах Стэна не знал ничего, так что – нет. Никаких аллюзий.

Н. Дж. [предпринимая новую попытку]: Могут ли ваши читатели небезосновательно полагать, что действие «Пятой головы Цербера» разворачивается в общей с «Новым Солнцем», «Длинным Солнцем» и «Коротким Солнцем» научно-фантастической вселенной? Отчего пара миров-двойняшек из «Пятой головы», синего и зелёного, так волнующе повторяется в Урд/Луне и Синем/Зелёном?

Дж. В.: Не знаю.

Н. Дж.: Ну а Соседи, ныне в большинстве своём переселившиеся в иные миры коренные обитатели Синего? Следует ли отождествлять их с иеродулами [ «священными рабами», исподволь манипулирующими людьми в «Книге Нового Солнца»]? Или хотя бы считать их сознательными соучастниками иеродул и иерограмматов в преобразовании человечества (согласно велению Высших сил)?

Дж. В.: Нет, Соседи определённо не иеродулы. И даже не их пособники.

[Тут интервьюер, слегка отчаявшись, идёт ва-банк и принимается задавать прямые, буквальные вопросы касательно основных текстуальных загадок из «Книги Короткого Солнца».]

Н. Дж.: Свин – боженёнок?

Дж. В.: Разумеется. Красноречивых намёков на это в книге множество.

[Ура! Однако…]

Н. Дж.: А кумеянка и/или Меррин – ингуми? Если не определённо, то хотя бы гипотетически?

Дж. В.: Нет. Кумеянка с иной планеты, но не ингума, а Меррин – существо вполне человеческое.

[Прекрасно. Однако неясностей ещё множество…]

Н. Дж.: Принимает ли Шёлк/Бивень (посредством астральной проекции) активное участие в событиях «Книги Нового Солнца» по завершении действия «Короткого Солнца»? Особенно в качестве «призрака» мастера Мальрубия?

Дж. В.: Да, но ведущей роли в них не играет.

[Хм-мм…]

Н. Дж.: Структура повествования «Короткого Солнца» экстраординарно сложна, в ней хитроумно переплетены события прошлого и настоящего, плюс некоторая неопределённость относительно личности рассказчика… Отчего вы прибегли к такому подходу? Насколько трудно оказалось воплотить его в жизнь?

Дж. В.: Ну, на вопросы подобного рода отвечать проще простого. Такой подход я выбрал, поскольку именно он требовался, чтоб рассказать эту историю. О’кей, я мог изложить её от третьего лица целиком, но текст на многих страницах лишился бы жизни. Главная трудность заключалась в уравновешивании историй… в том, чтоб ни одна из линий не убежала прочь, за рамки книги.

Н. Дж.: Более конкретный вопрос о технике, об управлении повествованием: большая часть «Возвращения в Круговорот» – это рассказ о приключениях Бивня (или Шёлка) в Круговороте, написанный от третьего лица, причём не Бивнем/Шёлком, но двумя младшими сыновьями и невестками Бивня. Насколько достоверна их реконструкция происходившего? В пятнадцатой главе на 461-й странице «На волнах Синего» Бивень недвусмысленно даёт понять, что Квадрифонс – бог, с которым он сталкивался лично и разговаривал, однако эти четверо превращают Квадрифонса попросту в образ, о котором упоминают либо взывают к нему, словно считаясь с нелюбовью К. к публичности. Ну а боженёнок в главах, написанных четвёркой, на мой взгляд, физически невозможен – слишком велик для гравитационного поля Круговорота. Выходит, Копыто, Шкура, Маргаритка и Вадсиг искажают весьма существенные детали? Намеренно или же по неведению?

Дж. В.: Основная часть происходившего на борту Круговорота описана Маргариткой. Пишет она, основываясь на услышанном о беседах с Бивнем/Шёлком от других. Изо всех сил стараясь связать происходившее воедино и сделать историю как можно правдоподобнее. То есть намеренно не искажая ничего. Ну а к вопросу о величине боженёнка, боженёнок чересчур велик, если строение его тела в точности повторяет наше, привычное, но кто сказал, что оно таково же, как и у нас? Я, кстати, всю жизнь отношусь к необоснованным ограничениям возможностей живых организмов с нешуточным подозрением. Во времена моей юности нам то и дело твердили, что кондор – самая крупная из птиц, способных к полёту, а затем… Затем учёные откопали останки вымершего птерозавра величиной с лёгкий самолёт.

Н. Дж.: Как же мог быть устроен великан-боженёнок, чтобы свободно ходить по земле, хотя ундины [подводные великанши] на это не способны, если судить с точки зрения инженера?

Дж. В.: Вариантов довольно много. Первое: выбросьте из головы мысль, будто боженёнок должен обладать теми же пропорциями, что и человеческое существо. Изменение габаритов всегда влечёт за собой изменения в сложении. (Кстати, доктор Журавль в одном месте затрагивает этот вопрос.) Сложённый подобно нам с вами, человек пятидесяти футов ростом здорово увязал бы в земле – об этом вы не задумывались? Взгляните на самых крупных из динозавров. Плотность костей можно повысить, ноги с тазом сделать массивнее и так далее и так далее. Задача весьма сродни возведению огромной постройки из бетона либо тёсаного камня. Забудешь об осторожности, нижние камни раскрошатся под тяжестью стен. Справиться с этим можно, увеличив толщину основания стен и сложив их из камня с высокой прочностью на сжатие.

Ну а ундины сложены пропорционально обычным женщинам и пока остаются в воде, сложностей с этим не возникает.

Н. Дж. [возвращаясь к основному вопросу]: Так вправду ли Бивень/Шёлк каким-то образом встретился с богом Квадрифонсом, но Маргаритка не смогла рассказать об этом за недостатком информации?

Дж. В.: С уверенностью сказать не могу.

Н. Дж.: Страшная Тайна Ингуми – вопрос непростой, касающийся и способа их размножения, и обретения ими разума, и взаимодействия с ними людей. Как следует распорядиться этой тайной, не считая очевидных мер предосторожности, которые могут принимать люди на Синем и Зелёном, защищаясь от нападений ингуми – то есть охраны стариков и детей, бдительных караулов, старания меньше грешить? Нельзя ли воспользоваться билокацией [астральными перемещениями во сне] для непосредственных нападений на ареалы размножения ингуми?

Дж. В.: Если бы люди не охотились друг на друга, ингуми лишились бы возможности охотиться на нас. Это всё. Всё. Сложностей тут нет никаких, и, по-моему, это поймёт каждый. Хотя, возможно, мысль о человеческих существах, не охотящихся на себе подобных, чересчур непривычна, чужда…

Н. Дж.: Отчего вы решили перенести персонажей «Короткого Солнца» в антураж «Книги Нового Солнца»? В частности, оказали ли встречи Бивня/Шёлка с Северианом решающее влияние на судьбы обоих?

Дж. В.: Поскольку иначе книги вышли бы с изъяном. Убогими. Как только становится ясно, что Пас – это Тифон, или образ Тифона, а раджан способен путешествовать в астральной проекции, путешествия на Урд раджану уже не миновать. В фильме про кролика Роджера есть замечательный момент, которого, кажется, никто не замечает. Роджер битых полчаса расхаживает в наручниках, а после вытягивает лапу из браслета, проделывает что-то и суёт лапу обратно. Боб говорит: «То есть ты можешь от них избавиться, когда захочешь?» А Роджер отвечает: «Нет, только когда оно смешно выйдет». Вот вам абсолютная, точнее не скажешь, формулировка закона, которому подчинены писатели и актёры. Читателям и зрителям об этом думать незачем, однако писатели связаны сим законом по рукам и ногам. Если в первом действии на стене висит ружьё, до завершения пьесы оно должно выстрелить… и так далее.

Н. Дж.: В последние годы вы вновь радуете нас изобилием новых рассказов. Как вы обычно конструируете эти великолепно отшлифованные, изобилующие тонкими намёками сказки – вот, например, каким образом у вас сложился «Во славе, словно их звезда»? И: не готовится ли к публикации ещё один сборник?

Дж. В.: Благодарю. Благодарю вас! Но многого рассказать не смогу. Всё начинается с идеи, одной либо нескольких, и концовки: космический корабль взлетает, и реактивной струёй сжигает кого-то, ждавшего снаружи. Кем был сожжённый? Чего он ждал и отчего корабль взлетел? Знал ли пилот, что он рядом? Ответив на эти вопросы, я смог написать рассказ, и написал.

Новых сборников к публикации, увы, пока не готовится. Однако разрозненного материала у меня ужасно много, так что, возможно, когда-нибудь…

Н. Дж.: Ещё вам великолепно удаются пародии, о чём свидетельствуют недавние рассказы наподобие «Тростей» и «Путешественника в пустынных землях». Насколько глубок этот пародийный пласт? Множество рассказов из «Странных путешественников» в той или иной степени – дань уважения к другим писателям. В одних случаях вполне очевидная («Фразы на каждый день» – Борхес), но в других куда более неуловимая («Общежитие с привидениями» – Джон Краули; «Набери “раз-два-три”» – М. Р. Джеймс)…

Дж. В.: Потрясающе! Вы и М. Р. Джеймса в «Набери “раз-два-три”» разглядели? Вот это проницательность! [В действительности мне это подсказали, только забыл уже, кто. – Н. Дж.] Ну а глубина моего «пародийного пласта» – я бы сказал, около пяти с половиной футов.

Н. Дж.: По слухам, ваш текущий проект, роман «Рыцарь-чародей» – традиционное «высокое» фэнтези. Не могли бы вы сказать пару слов о концепции этой книги, о работе над ней, о вероятных сроках и формате (вновь несколько томов?) её публикации?

Дж. В.: Это большой фэнтезийный роман. Можно ли назвать его «высоким фэнтези»… сомневаюсь. Давайте посмотрим правде в глаза: я не уверен, что его купят. «Рыцаря-чародея» не видел ещё никто, включая меня самого, поскольку до окончательного вида он пока что не доведён. Надеюсь, получатся две большие, толстые книги, но удовлетворюсь тем, чего сумею добиться.

Н. Дж.: Теперь о вещах более общих: кто из современных писателей, работающих в жанрах НФ и фэнтези, нравится вам больше всех? Не видите ли вы в ком-либо из современных писателей своих сознательных учеников?

Дж. В.: Насчёт учеников – мне таковые неизвестны. Что же до остального… терпеть не могу этого вопроса: вечно о ком-нибудь да забываю. Нил Гейман, Харлан Эллисон, Кэти Коджа, Патрик О’Лири, Келли Линк.

Н. Дж.: Ну а ещё шире, о «мире реальном»? Недавно вы перенесли лазерную коррекцию зрения, и положение Америки вас, очевидно, тревожит…

Дж. В.: Слепота мне, по словам лечащего врача, не грозит. Молю Господа, чтоб он не ошибся. Ну а Америка в беде, как обычно. Главная проблема в том, что ею правит элита, утратившая связь с массами управляемых. Впрочем, проблема это недавняя и так или иначе будет решена. Америка ведь по-прежнему остаётся величайшим государством Земли.

Волхв в переписке: интервью с Джином Вулфом. Ник Джеверс, Майкл Андре-Дрюсси и Джеймс Б. Джордан

В этом последнем интервью, предваряющем «Чародея» (2004 г.), Вулф, пожалуй, загадочен, как никогда. Пусть его ответы, порой весьма краткие, напоминают всем без исключения критикам и комментаторам: перед ними писатель, в той же степени ненадёжный, что и его рассказчики.

Приведённое ниже интервью взято у Джина Вулфа по электронной почте. Переписка продолжалась с августа по октябрь 2003 г. Отсюда и далее: Джин Вулф – Дж. В., Майкл Андре-Дрюсси – М. Д., Джеймс Б. Джордан – Дж. Дж., а Ник Джеверс – Н. Дж.

М. Д.: Прочли ли вы в последнее время что-нибудь новенькое?

Дж. В.: Да. «Приключения среди книг» Эндрю Лэнга, «Будучи Гарднером Дозуа» Майкла Суэнвика и «Баснописцев Новой Волны» под редакцией Питера Страуба.

М. Д.: Что бы вы сделали с НАСА?

Дж. В.: Что бы я сделал с НАСА? Сие, разумеется, зависит от суммы, выделенной мне на расходы. Но в основном сосредоточил бы побольше сил на развитии космического судостроения, а не на новых пусках сомнительной ценности. НАСА уже допустило два катастрофических крушения – «Челленджер» и недавно почившая в бозе «Колумбия». Причина в обоих случаях – технические погрешности. НАСА необходимо улучшать корабли.

М. Д.: Какие конвенты вы планируете посетить? Не поедете ли на какой-нибудь из заокеанских?

Дж. В.: Пока что единственный конвент в моём графике – Виндикон. Совсем рядом с нами, а состоится он в ноябре. За океан или вообще куда-либо далеко не поеду. Розмари не в состоянии путешествовать, а уезжать, оставив её здесь одну, я не намерен.

М. Д.: Будьте добры, расскажите о своих собаках.

Дж. В.: Пёс у нас сейчас только один. Бедовую Джейн пришлось усыпить. Состарилась, лекарства от судорожных приступов уже не спасали… Ну а Дилли сейчас, по-моему, лет пять. Американский питбультерьер, кастрированный, очень ласков, масти примерно такой же, как оленья замша.

М. Д.: Что вы думаете об американских военных акциях по всему миру (Афганистан, Ирак, Либерия)?

Дж. В.: Американские вооружённые силы уже чересчур растянуты. Отправка американских частей в Либерию – решение не просто глупое, но попросту авантюрное.

М. Д.: Мировые события последних нескольких лет вновь придают злободневность кое-каким из ваших рассказов и повестей, написанных в семидесятые. «Синяя мышь» [1971 г., включён в сборник «Книга дней»]; повести «Час доверия» [1973 г., включена в сборник «“Остров доктора Смерти и другие рассказы” и другие рассказы»] и «Семь американских ночей» [1978 г., также включена в «“ОДСИДР”ИДР»]… «Синяя мышь» – отчасти о готовности драться в каких-то туманных международных конфликтах; «Час доверия» – в общем, о том же, с добавлением террористов-камикадзе; действие «Семи американских ночей» разворачивается в павшей Америке, причём причиной её падения вполне мог оказаться конфликт из «Часа доверия». По-моему, «Час доверия» – история самая жуткая изо всех трёх: там изображены не только террористы-смертники, но и их вербовка среди множества человек, недовольных кто тем, кто этим, и использование смертников как инструментов последовательного политического террора; изображён раскол между Европой и США; изображена сила трансляции в эфир любительских видеосъёмок. Все эти истории созданы ещё до захвата заложников в Иране (1980 г.), ещё одного момента, кажущегося частью той же картины. Что вдохновило вас написать, в частности, «Час доверия»? Не думаете ли вы, что этот кошмар тридцатилетней давности разворачивается перед нами сегодня, так сказать, в «мире после одиннадцатого сентября»?

Дж. В.: На идею «Часа доверия» меня натолкнул рассказ Дэймона Раньона «Огонёк во Франции», по сути – история о самом начале Второй мировой, когда почти все полагали, что новая мировая война будет такой же, как первая. (Мы склонны забывать, что Вторую мировую войну отделяет от Первой всего-то около двадцати пяти лет. Сейчас мы теряем последних ветеранов Второй мировой, а когда армия Гитлера двинулась на Францию, в живых ещё оставалась уйма ветеранов Первой мировой, включая сюда самого Гитлера.) Как бы там ни было, я прочёл «Огонёк во Франции» и начал обыгрывать эту идею в научно-фантастическом антураже.

И знаете, Майкл, вопросов об этой повести мне, кроме вас, не задавал никто.

М. Д.: С полдюжины ваших рассказов опубликованы в интернете – как вам это нравится? Соответствует ли данная технология духу времени, удобна ли для потребителя? Нет ли предубеждений по поводу сетевых публикаций с точки зрения литературных обозревателей? Препятствуют ли они включению в номинационные списки или учитываются наравне с печатными изданиями?

Дж. В.: Против публикаций в интернете я ничего не имею, в частности, поскольку надеюсь со временем собрать эти рассказы под одной обложкой. Удобен ли данный вид публикаций для потребителя, пусть лучше судит сам потребитель. Я порой читаю онлайн, но нечасто. Ну, а предубеждения прямо связаны с размерами гонораров. Чаще всего за публикации в интернете не платят ничего либо платят гроши.

Н. Дж.: Неоднозначность – необходимое свойство вашего творчества? Зависит ли великолепие романа или рассказа Джина Вулфа в определённой степени от того, что история порождает в голове читателя по нескольку возможных интерпретаций одновременно, отчего тематической завершённости не достигается в принципе?

Дж. В.: Неоднозначность необходима в некоторых моих историях, но не во всех. Где нужно, она, разумеется, способствует яркости произведения. А вот насчёт принципиальной недостижимости тематической завершённости я лично сомневаюсь.

Н. Дж.: Многие ваши читатели размышляли о том, как повлияло на ваше творчество участие в Корейской войне. Разумеется, события 1950-го – 1953-го в определённой мере перекликаются и с войной Содружества против асциан из цикла о Севериане, и с войной Бланко против Сольдо из романа «В джунглях Зелёного». Что скажете об этом вы?

Дж. В.: На моё творчество влияет весь мой жизненный опыт. Думаю, точно так же обстоят дела у любого писателя. Ясное дело, армейская служба и боевые действия – впечатления из самых ярких, но тем не менее тут ещё следует понимать, что многие из современных наших писателей не в состоянии даже зарядить револьвер. Я пересёк на борту корабля и Атлантику, и Тихий океан. И в качестве члена экипажа ходил под парусом. И множество раз ездил верхом, причём один раз на верблюде – на верблюде по кличке Танк, пронёсшем меня от края до края одной из австралийских пустынь. И летал на лёгком самолёте и вертолёте (конечно же, пассажиром: пилот из меня никакой). И боксировал, пусть не профессионально… и так далее и тому подобное.

Н. Дж.: Между романами «Нового Солнца» и «Длинного Солнца» имеется интересное различие, относящееся к непосредственности божественного присутствия либо вмешательства. Севериан постигает волю Предвечного через посредников – иеродул и иерограмматов, тогда как Шёлк общается с Иносущим, как называют его соотечественники Господа или Предвечного, прямо. Выходит, Шёлк по сути своей куда более свят, чем Севериан?

Дж. В.: Не думаю, что кто-либо из них по сути своей «более свят». Разные люди воспринимают Бога по-разному, и, на мой взгляд, Господь всякий раз поступает подобно всем нам: в каждом случае выбирает способы, наиболее подходящие для изложения собственной воли. Разговаривая с нами, Он нас вовсе не награждает, а обращается к кому-либо, поскольку Ему есть что сказать именно этому человеку, помимо того, что говорится Им для всего человечества.

Н. Дж.: На последнем Ридерконе многих присутствовавших весьма впечатлил ваш экспромт по поводу внутренней природы «скверного человека». Существует ли в действительности, на ваш взгляд, сознательное зло? Не могли бы вы несколько расширить мысли, высказанные на Ридерконе?

Дж. В.: Похоже, вы полагаете, будто в действительности зло может существовать лишь сознательно и никак иначе – будто зол только тот, кто признает себя злым. Я с этим решительно не согласен.

Н. Дж.: Романы о Латро не связаны с циклами «Нового Солнца» / «Длинного Солнца» / «Короткого Солнца» явно, однако боги эллинистического мира Латро в определённой степени возникают вновь в «Книге Длинного Солнца» и «Книге Короткого Солнца»: всё те же языческие архетипы, преобладавшие до христианства, обретают плоть в далёком-далёком будущем. Пас – это Зевс, или тщится ему уподобиться, и так далее. В чём причина этой повторяемости? Всего-навсего в неизбежном сходстве языческих пантеонов или в буквальной, материальной преемственности «божественных» языческих персонажей? В самом ли деле Пас – это Зевс?

Дж. В.: Нет, Пас – определённо не Зевс (как бы ему ни хотелось быть самим Зевсом). Античные боги, как правило, вовсе не таковы, какими их представляют сегодня. К примеру, Арес – бог-солдат, а не бог войны. Афродита – богиня секса, а не любви: бог любви – её сын, Эрос.

Н. Дж.: Многие не уверены, как следует называть двенадцать томов «Нового Солнца» / «Длинного Солнца» / «Короткого Солнца» в общем. Приемлемо ли в качестве общего их именования «Брийский цикл»?

Дж. В.: «Брийский цикл»? По-моему, самое подходящее название, какое только можно сыскать.

Дж. Дж.: С Северианом общаются ангелоподобные существа; Иносущий дарует Шёлку непосредственное озарение; Рассказчик в книгах «Короткого Солнца» описывает жизнь Шёлка с нескольких точек зрения. Всё это очень похоже на пространную интерпретацию Ветхого Завета, Нового Завета и далее – Церкви. Между Иисусом и Шёлком множество параллелей, а после погребения и «воскресения» Шёлка в «Прощании с Длинным Солнцем» не раз встречаются длинные «благовестия», проповеди «учения Шёлка», и завершается всё огненным апокалипсисом… что определённо выглядит, как прямая отсылка к Евангелиям, Книге Деяний и Откровению Иоанна. Имелась ли у вас в голове такая структура с самого начала или в начале работы над «Книгой Длинного Солнца» и «Книгой Короткого Солнца»? Если нет, не стоит ли, на ваш взгляд, осмыслить эти произведения с такой точки зрения?

Дж. В.: Нет, никаких библейских параллелей мне в голову до сих пор не приходило. Однако осмыслить все эти книги с такой точки зрения, по-моему, стоит.

Дж. Дж.: Дж. К. Роулинг в цикле о Гарри Поттере создаёт весьма замысловатые истории для юношества, великолепно отражающие её привязанность к К. С. Льюису. Читали ли вы «Гарри Поттера»? Что можете сказать о литературной и общей ценности этих книг?

Дж. В.: Из «Гарри Поттера» я читал только первый том. По-моему, великолепно. Возможно, лучшее, что написано для детишек годами постарше со времён «Хоббита». Жаль, эти книги не появились пораньше, когда мои ребятишки ещё не вышли из подходящего для них возраста.

Дж. Дж.: Не могли бы вы рассказать, как у вас с Розмари сейчас со здоровьем?

Дж. В.: У Розмари диабет. Ходить подолгу не может, с лестницами вовсе беда. У меня глаукома. В остальном всё у нас хорошо.

Дж. Дж.: Что вдохновило вас взяться за книги о рыцаре-чародее? Давнее ли желание или некий внезапный толчок, наподобие размышлений о карнавальных костюмах, подтолкнувших вас к созданию Севериана?

Дж. В.: Однажды я познакомился с мальчуганом по имени Ник (теперь-то он уже не так мал). Очень, очень смышлёный, он просто-таки бредил рыцарями и средневековым антуражем вообще. Я постарался понять, чем его так привлекало всё это, и начал писать книгу.

Дж. Дж.: Во многих из ваших книг, особенно в книгах о Латро и в «Брийском цикле», изображён неявный конфликт или, по крайней мере, взаимодействие «высших сил», отчасти кроющееся «позади» событий, происходящих среди людей. То же самое наблюдается в одиннадцатой главе Книги пророка Даниила, а также и в «Илиаде». Интересно, откуда берёт начало эта весьма любопытная тема в ваших произведениях? Как вам пришло в голову писать таким образом?

Дж. В.: Без комментариев.

Дж. Дж.: Не могли бы вы ответить, насколько верны некоторые из возможных причин, побудивших вас написать историю о патере Шёлке, как то: а) разочарованность неверными истолкованиями повествования о Севериане со стороны читателей; б) желание написать собственный вариант «Дневника сельского священника»; в) некое особое событие из собственной жизни; г) нечто совсем другое?

Дж. В.: Ни одна из вами предложенных. Началось всё с идеи написать о хорошем, порядочном человеке, служащем неправедной вере, не более.

Дж. Дж.: Ай, ну, почему нет? С тем же успехом я, по крайней мере, мог бы задать один из вопросов на шестьдесят четыре тысячи долларов, так что просто пойду ва-банк. [Хм-мм, тут нужно формулировать как можно точнее. О’кей, вот оно.] Какие из перечисленных ниже планет физически (не просто в книжном, символическом смысле) те же самые, что и Синий с Зелёным, в том же порядке?

Ушас и Луна;

Урд и Луна;

Луна и Ушас;

Луна и Урд;

пара Урд;

пара Ушас;

пара Лун?

Дж. В.: Никакие.

Н. Дж.: О «Рыцаре-чародее»: что, кроме упомянутого вами знакомства с мальчиком Ником, послужило первым толчком к написанию романа, объединяющего благородное рыцарство с прагерманскими мифами?

Дж. В.: Краткий ответ: не знаю. Начал думать о рыцарстве, гадать, отчего именно этот период вечно нас завораживает. Действие греческих мифов происходит в Золотом веке. Наш Золотой век – Средневековье: действие большинства волшебных сказок (и всех лучших из них) происходит в Тёмные века. Думал я о множестве разного, в том числе и об ужине, но в то время мне было нужно заняться новой книгой, причём очень хотелось отвлечься, отдохнуть от вселенной книг «Нового Солнца».

Н. Дж.: Отчего вы решили сделать рассказчиком в «Рыцаре» современного американца? Нет, возьмём шире: как по-вашему, отчего так много авторов артурианского фэнтези (от Марка Твена в «Янки из Коннектикута» до Пола Андерсона в «Трёх сердцах и трёх львах») склонны вставлять в романы о Тёмных веках персонажей с современной нам точкой зрения?

Дж. В.: Удовлетворительного ответа у меня нет. Лично мне показалось, что здесь нужен некто извне, не слыхавший об эльфах и ангридах с малых лет.

Н. Дж.: Немало ваших рассказов и романов изложены с точки зрения ребёнка, однако «Рыцарь-чародей» – безусловно, самое амбициозное из написанного вами, так сказать, в юношеском ключе. Что вам даётся труднее всего, когда вы берётесь рассказывать очередную историю голосом юноши, подростка?

Дж. В.: Подражать голосу юного американца не особенно трудно: во-первых, я сам некогда был юным американцем, а во-вторых, их вокруг множество. От моего дома до Баррингтонской средней школы пешего ходу – всего ничего.

Н. Дж.: В «Рыцаре» описана иерархия миров. Два высших, вполне возможно, царства Господа и Его ангелов, а низшие, наподобие Муспеля – адские земли. Откуда взята эта схема? Из прагерманских и кельтских мифов, из каббалы или же в первую очередь из христианского богословия?

Дж. В.: Началось всё с германских мифов: Валгалла сверху, альвы внизу. Новые уровни добавлялись по мере необходимости, и Муспель – не самый нижний из них.

Н. Дж.: «Рыцарь» – роман в высшей степени «джин-вулфовский», изобилующий тончайшими намёками, уклончивыми штрихами, необычными точками зрения, глубочайшими диалогами и блестящими описаниями, но тем не менее выглядит куда более прозрачным, не настолько туманным, как ваши прежние эпосы. Не может ли «Рыцарь-чародей» послужить своего рода разъяснением, Розеттским камнем для всего творчества Вулфа, откровенным изложением тем, завуалированно, не столь явно раскрытых в Брийском цикле и книгах о Латро?

Дж. В.: Возможно. Вполне возможно. Интересно будет взглянуть, воспользуется ли им кто-нибудь в сём качестве.