Солнечный свет ослеплял; мы словно шагнули из вечерних сумерек в ясный полдень. В воздухе возле шатра до сих пор кружились, медленно падая на землю, золотистые соломинки.

– Вот так-то лучше, – сказала Агия. – Остановись, надо сообразить, где мы. Пожалуй, где-то справа от нас – Адамнианская Лестница. Кучер вряд ли рискнул бы спускаться прямо по ней – хотя с него сталось бы, чего доброго. Она приведет нас к Садам кратчайшим путем. Дай руку, Севериан: нога еще плохо слушается.

Мы ступили на траву, и тогда я увидел, что огромный шатер, Храм Пелерин, установлен на обширном лугу среди богатых особняков. Колеблющиеся на ветру колокольни возвышались над каменными оградами внушительной толщины. Луг был окружен широкой дорожкой, вымощенной булыжником, и, когда мы добрались до нее, я снова спросил, что представляют собою Пелерины.

Агия искоса взглянула на меня.

– Прости, но мне нелегко говорить о профессиональных девственницах с мужчиной, только что видевшим меня обнаженной. В других обстоятельствах все могло бы быть иначе. – Она глубоко вздохнула. – На самом-то деле я мало знаю о них. Их одеяния в нашей лавке тоже имеются, и как-то я спросила брата, что они собой представляют, и внимательно выслушала ответ. Эти красные балахоны – весьма популярные маскарадные костюмы. В общем, как ты уже понял и сам, это довольно известный религиозный орден. Алый цвет символизирует свет, низвергаемый на землю Новым Солнцем, а сами Пелерины, так сказать, низвергаются на землевладельцев, странствуя по континенту со своим храмом и самовольно устанавливая его где пожелают. Орден, по собственным их словам, владеет самой ценной реликвией мироздания, Когтем Миротворца, и поэтому алый цвет может символизировать также Раны, От Когтя Причиненные.

– Вот уж не знал, что у него были когти, – заметил я, желая сострить.

– Не настоящий коготь. Говорят, это драгоценный камень. Ты наверняка слышал о нем. Не знаю, отчего его называют Когтем; это вряд ли известно и самим Пелеринам, но – сам понимаешь, сколь важна реликвия, имеющая прямое отношение к Миротворцу! В конце концов, современное знание о нем – чисто исторического характера. То есть мы либо признаем, либо отрицаем, что он когда-то, в далеком прошлом, вступал в контакт с человечеством. Если Коготь – на самом деле то, чем его объявляют Пелерины, Миротворец действительно когда-то существовал, жил, хотя с тех пор мог и умереть.

Изумленный взгляд встречной женщины, несшей в руках дульцимер, подсказал мне, что накидка, приобретенная у брата Агии, распахнулась, открыв для всеобщего обозрения мой гильдейский плащ цвета сажи (наверняка показавшийся бедной женщине этаким сгустком тьмы). Поправив накидку и застегнув фибулу, я сказал:

– Чем больше размышляешь над любым религиозным аргументом, тем меньше становится его значимость. Допустим, Миротворец вправду жил среди нас эоны назад, а теперь мертв. Для кого это имеет значение, кроме историков и религиозных фанатиков? Мне дорога легенда о нем как часть нашего сокровенного прошлого, но для современности имеет какое-либо значение только эта легенда, а никак не прах Миротворца!

Агия потерла ладонь о ладонь, словно стараясь согреть руки в солнечных лучах.

– Если он… Севериан, здесь нужно свернуть за угол, и покажется лестница – вон там, где статуи эпонимов… Если он существовал, то по определению был Владыкой Силы. Что означает выход за пределы реальности, включая сюда и время. Верно?

Я согласно кивнул.

– А если так, ничто не препятствует ему переместиться из прошлого, скажем, трехсотлетней давности в ту временную точку, которую мы с тобой называем настоящим. Мертвый ли, живой; если он когда-либо существовал, то может находиться всего в квартале – или в паре дней – от нас.

За разговором мы добрались до верхней площадки лестницы. Ступени ее, вытесанные из белого, как соль, камня, были порой широки и пологи, порой же – круты, будто трап. Там и сям расставлены были на них лотки кондитеров, продавцов обезьян и прочих торговцев в том же роде. Спускаясь по этим ступеням, беседовать с Агией о тайнах мироздания отчего-то было очень приятно, и я сказал:

– И все – из-за каких-то женщин, заявляющих, будто они владеют одним из его когтей! Надо полагать, и без чудесных исцелений там не обходится?

– Они говорят, что случается и такое. А еще Коготь может залечивать раны, оживлять умерших, сотворять из глины новые виды живых существ, помогает унимать похоть и так далее. Все то, на что был способен сам Миротворец.

– Это ты надо мною смеешься?

– Нет, я смеюсь в лицо солнцу. Ты ведь знаешь, что оно делает с лицами женщин?

– Да, оно делает их смуглыми.

– Оно уродует нас! Начать с того, что лучи солнца сушат кожу, отчего на ней появляются морщины! Вдобавок они освещают и выставляют всем напоказ любой изъян – даже самый мелкий. Помнишь, как Урваши любила Пурураваса, пока не увидела его в ярком свете солнца? А я чувствую его лучи на своем лице и думаю: «Мне плевать на тебя! Я еще достаточно молода, чтобы обращать на тебя внимание, а на будущий год подберу себе в нашей лавке широкополую шляпу!»

В ярких солнечных лучах лицу Агии в самом деле далеко было до совершенства, однако бояться ей вовсе не стоило: ее изъяны лишь пуще разжигали мое вожделение. Она обладала тем самым – безнадежным и в то же время исполненным надежд мужеством, что нередко свойственно бедным и, пожалуй, куда привлекательнее, чем все прочие человеческие качества. Изъяны Агии только придавали ей осязаемости.

– Признаться, – продолжала она, крепко сжав мою руку, – я никогда не понимала, отчего люди наподобие этих Пелерин всегда думают, будто обычному человеку непременно нужно помогать унимать похоть. Мой опыт показывает, что обычные люди и сами неплохо с этим справляются, причем каждый день. Нужно лишь найти себе кого-нибудь под пару…

– Значит, тебе не все равно, люблю ли я тебя?

Это было шуткой разве что наполовину.

– Любая женщина хочет, чтобы ее любили, и чем больше мужчин любит ее, тем лучше! Но тебе я вряд ли отвечу взаимностью, если ты об этом. Слишком уж просто все вышло бы – после таких-то прогулок по городу. Но если тебя вечером убьют, ночью мне будет сквернее некуда.

– Мне тоже, – сказал я.

– Ничего подобного! Тебе уже будет на все наплевать. Мертвому не больно – тебе это должно быть известно лучше, чем любому другому!

– Я почти склонен считать, что всю эту заваруху устроила ты или твой брат. Когда пришел Септентрион, ты была снаружи – может, это ты сказала ему что-нибудь, чтобы настроить против меня? Может, он – твой любовник?

Агия рассмеялась.

– Взгляни на меня! Да, платье мое из парчи, но что под ним – ты видел. Я хожу босиком. Есть ли на мне кольца или серьги? Или серебряная ламия на шее? Или золотые браслеты на запястьях? Нет? Тогда можешь быть уверен, что я не кручу любовь с офицером Дворцовой Стражи! Ко мне навязывается в сожители только один старый моряк, уродливый и бедный. Мы с Агилом существуем лишь за счет нашей лавки. Она оставлена нам матерью и не заложена только потому, что не сыскалось в городе человека, достаточно глупого, чтоб дать под нее хоть что-нибудь. Порой мы раздираем что-нибудь из товара в лоскуты, продаем их тем, кто делает бумагу, и нам хватает на миску чечевицы…

– Ну сегодня вечером ты наешься досыта, – заметил я. – Я хорошо заплатил твоему брату за эту накидку.

– Ка-ак? – Похоже, к Агии вернулось шутливое настроение; она отступила на шаг и разинула рот, изобразив крайнюю степень изумления. – Ты не собираешься угостить меня ужином? И это – после того, как я потратила целый день, чтобы научить тебя уму-разуму?

– И попутно втравила меня в историю с этим алтарем.

– Мне жаль, что так вышло, правда! Я подумала, что твоим ногам лучше как следует отдохнуть перед боем. А тут появилась та парочка – и я решила, что это для тебя неплохой шанс заработать…

Отведя от меня взгляд, она повернулась к одному из бюстов, украшавших лестницу.

– Все затевалось только ради этого? – спросил я.

– Сказать правду, мне хотелось, чтобы все приняли тебя за армигера. Армигеры часто расхаживают по улицам в странной одежде – когда идут на турнир или на пикник. И лицо у тебя подходящее. Я ведь и сама приняла тебя за армигера, когда ты подошел к лавке. И уж решила, что мной вполне может заинтересоваться какой-нибудь армигер или даже незаконный сын экзультанта – пускай хотя бы в шутку… Ну откуда мне было знать, что так выйдет?

– Понятно… – Внезапно меня одолел смех. – Однако глупо же мы, наверное, выглядели, когда неслись в этом фиакре!

– Если понял это, поцелуй меня!

Я окаменел от удивления.

– Ну же! Много ли у тебя шансов осталось? А я дам тебе все, чего захочешь… – Она умолкла и вдруг рассмеялась тоже. – Быть может, после ужина, если сумеем найти уединенное местечко… Хотя перед боем, наверное, лучше не стоит.

Она обняла меня и потянулась к моим губам. Груди ее оказались упруги и высоки; бедра прижались к моим.

– Вот так… – Она оттолкнула меня. – Взгляни, Севериан! Видишь – там, между пилонами?..

Там, внизу, блестела, словно зеркало, поверхность воды.

– Река.

– Да, это Гьёлль. Теперь – налево. Остров разглядеть трудно – слишком много ненюфар, но там трава должна быть ярче и светлее. Видишь, стекло сверкает на солнце?

– Что-то такое вижу. Это здание – целиком из стекла?

Агия кивнула.

– Это и есть Ботанические Сады. Там ты сорвешь себе аверн – нужно лишь потребовать это как полагающееся по праву.

Дальше мы спускались молча. Адамнианская Лестница, змеей петлявшая по склону холма, очевидно, была популярным местом для прогулок – я видел множество прекрасно одетых пар, мужчин с отметинами былой бедности на лицах, шумно резвящихся детей… Над противоположным берегом Гьёлля темнели, навевая печаль, башни Цитадели. Увидев их в третий или четвертый раз, я вспомнил, как мальчишкой, купаясь у восточного берега, ныряя с уходящих в воду ступеней и воюя с ребятней из окрестных кварталов, раз или два замечал тонкую белую змейку на склоне далекого, едва различимого глазом холма за рекой.

Ботанические Сады находились на острове у самого берега, в здании, целиком выстроенном из стекла (никогда прежде не видел ничего подобного – не знал даже, что такое вообще возможно). Ни башен, ни бойниц – лишь многогранные купола, уходящие вверх и пропадающие в небе, оставляя за собою лишь блики в тех местах, где с листами стекла соединялись изящные ажурные лесенки. Я спросил у Агии, успеем ли мы посмотреть сады, но тут же, не дожидаясь ответа, объявил, что хочу видеть их в любом случае. Честно говоря, опоздать на свидание с собственной смертью я вовсе не опасался и к тому же не мог относиться серьезно к поединку на цветах вместо оружия.

– Если тебе угодно провести свой последний день в Садах – что ж, так тому и быть, – ответила Агия. – Сама-то я часто бываю здесь. Вход бесплатный – Сады состоят на попечении Автарха. Какое-никакое, а развлечение, если не страдаешь чрезмерной брезгливостью.

Мы поднялись по лестнице из светло-зеленого стекла. Я спросил, вправду ли такая громадина возведена только ради цветов и фруктов.

Она покачала головой, рассмеялась и направилась вперед, к широкой арке.

– По обеим сторонам этого коридора устроены залы, и в каждом из них – свой биоценоз. Помни, что коридор короче самого здания, и потому чем дальше углубляешься в зал, тем он шире. Некоторых это сбивает с толку.

Мы вошли внутрь. В коридоре царила тишина – так было, наверное, в утро мира, в начале времен, еще до того, как первые мужчины рода человеческого научились ковать медные гонги, строить скрипучие повозки и бороздить Гьёлль на многовесельных ладьях. Воздух – сырой, напоенный множеством ароматов – оказался заметно теплее, чем снаружи. Стены по обе стороны мозаичного пола тоже были сделаны из стекла, но столь толстого, что взгляд сквозь него почти не проникал. Казалось, будто листья, цветы и даже высокие деревья за этими стенами колеблются, словно погребенные в толще воды. На одной из дверей я прочел надпись:

САД СНА

– Можете ходить где угодно, – сказал старик, поднявшийся из кресла в углу. – И сколько угодно.

Агия покачала головой.

– Времени у нас не больше чем на два зала.

– Вы здесь впервые? Новичкам обычно очень нравится Сад Пантомимы.

Неяркие, длинные одежды старика о чем-то смутно напоминали. Я спросил, к какой гильдии он принадлежит.

– К гильдии кураторов. Неужели ты никогда прежде не встречался с кем-нибудь из моих собратьев?

– Встречался дважды.

– Да, нас немного. Но задача наша гораздо важнее, чем думают в обществе, – мы храним то, что ушло. Видел ли ты Сад Древностей?

– Пока нет.

– Взгляни обязательно! Если это первый твой визит к нам, советую тебе начать с Сада Древностей. Сотни и сотни вымерших растений, включая те, которых в природе не найти уже десятки миллионов лет!

– А я, – заметила Агия, – видела ту «лиану пурпурную», которой вы так гордитесь, растущей на склоне холма в Квартале Мостильщиков.

Куратор печально покачал головой.

– Нам известно об этом… Боюсь, мы потеряли споры. Одна из панелей крыши треснула, и они разлетелись. – Но печаль исчезла с его морщинистого лица быстро, точно у простолюдина, не привыкшего подолгу лелеять свои горести. Старик тут же заулыбался. – Впрочем, ей там, скорее всего, живется неплохо. Все ее враги давно мертвы, как и хвори, исцеляемые ее мякотью.

Грохот за спиной заставил меня обернуться. Там двое рабочих вкатывали тележку в одну из дверей, и я спросил, что они делают.

– Там – Песчаный Сад. Кактусы, юкки и прочее в том же роде… Его перестраивают. Боюсь, сейчас там любоваться особенно нечем.

Я взял Агию за руку:

– Идем. Хочу взглянуть на их работу.

Она улыбнулась куратору, слегка пожала плечами, однако последовала за мной достаточно покорно.

В этом саду не было ничего, кроме песка, из коего местами выглядывали каменные валуны. Казалось, пространству, в котором мы оказались, нет границ. Оглянувшись, я увидел на месте стены и двери, сквозь которую мы вошли, отвесную скалу. Рядом с дверным проемом змеилось вверх по скале довольно большое растение – наполовину куст, наполовину лоза, усеянная страшными кривыми шипами. Я решил, что это остатки прежней растительности, которые еще не успели убрать. Других растений в саду не было, как не было и признаков перестройки сада, о которой говорил куратор, – лишь след колес тележки петлял по песку среди валунов.

– Немного же от него осталось, – сказала Агия. – Давай я отведу тебя в Сад Наслаждений!

– Послушай, отчего мне кажется, что я не могу выйти отсюда? Ведь дверь открыта!

Агия покосилась на меня.

– Такое чувство рано или поздно возникает у каждого, только обычно не так скоро. Тогда нам лучше выйти, да поскорей.

Она говорила что-то еще, но я не слышал ее. Мне чудилось, будто откуда-то издалека до ушей моих доносится шум волн, бьющихся о край света.

– Подожди… – сказал я.

Но Агия едва ли не силой выволокла меня в коридор, где с наших ног осыпалась добрая пригоршня песку.

– У нас вправду не так уж много времени, – пояснила она. – Давай я покажу тебе Сад Наслаждений, а потом сорвем аверн и пойдем.

– Но сейчас разве что середина утра!

– Нет. Уже за полдень. На Песчаный Сад мы потратили больше стражи.

– Вот тут ты наверняка врешь!

На миг лицо Агии вспыхнуло, но гнев тут же сменился елеем философской иронии, источаемым ее уязвленным самолюбием, точно секреция. Я был гораздо сильнее и, несмотря на всю свою бедность, богаче; и теперь она говорила себе (казалось, я даже слышал шепот ее внутреннего голоса), что, проглатывая подобные оскорбления, приобретает власть надо мной.

– Севериан, ты все время спорил со мной – и вот в конце концов пришлось вытаскивать тебя оттуда. Сады всегда действуют на людей именно так, особенно на тех, кто больше подвержен внушению. Говорят, Автарх хотел, чтобы в каждом саду, дабы подчеркнуть реальность пейзажа, всегда кто-нибудь да был, и потому его архимаг, Отец Инире, наложил на них заклятия. Но, если тебя так привлек этот, другие сады вряд ли подействуют столь же сильно.

– Мне казалось, будто мое место – там, – сказал я. – Что я встречу в этих песках одну женщину… и что она вправду была там, хотя мы ее и не видели.

Мы подошли к еще одной двери. На этой значилось:

САД ДЖУНГЛЕЙ

Агия молчала, и я сказал:

– Значит, другие сады не должны действовать так же сильно? Тогда давай зайдем сюда.

– Так мы никогда не доберемся до Сада Наслаждений!

Ее настойчивость порождала во мне страх перед тем, что я могу обнаружить в избранном ею саду или же принести туда с собою.

– Всего лишь на миг.

Тяжелая дверь Сада Джунглей распахнулась, и сад дохнул на нас воздухом, густо насыщенным испарениями. Внутри было сумрачно и зелено. Вход заслоняли лианы, а в нескольких шагах от порога лежал поперек тропинки насквозь прогнивший ствол огромного дерева. На коре его каким-то чудом еще держалась маленькая табличка: Caesalpinia sappan.

– Настоящие джунгли на севере умирают по мере того, как остывает солнце, – сказала Агия. – Один мой знакомый говорил, что они умирают так уже многие века. А здесь джунгли сохраняются в том виде, какими они были в древности, когда солнце было еще молодым. Ну, идем – ты хотел взглянуть на них.

Я шагнул через порог. Дверь, захлопнувшись за нами, исчезла.