Пока я был в лавке тряпичника, снаружи не осталось и намека на утреннюю тишь. Улица была полна грохота копыт и колес: стоило нам с сестрой лавочника выйти за порог, высоко над нашими головами со свистом, лавируя меж шпилей и башенок, пронесся флайер. Подняв взгляд вовремя, я даже смог разглядеть его – блестящий, обтекаемый, точно капля дождя на оконном стекле.

– Наверное, тот самый офицер, что вызвал тебя, – заметила моя спутница. – Возвращается в Обитель Абсолюта. Гиппарх Септентрионов – так Агил говорил?

– Твой брат? Да, что-то подобное… А как зовут тебя?

– Агия. Значит, о мономахии ты ничего не знаешь и тебя нужно обучить. Что ж, Гипогеон тебе в помощь! Для начала нам следует отправиться в Ботанические Сады и добыть тебе аверн. У тебя хватит денег нанять фиакр?

– Наверное, хватит. Если без этого не обойтись.

– Ну, значит, ты и впрямь не переодетый армигер! Выходит, ты в самом деле… тот, кем назвался?

– Да, палач. Когда мы встречаемся с этим гиппархом?

– Не раньше наступления сумерек. В это время раскрываются цветы аверна, и на Кровавом Поле начинаются поединки. Времени у нас полно, но все равно не стоит тратить его зря. Нужно достать аверн и показать тебе, как им пользуются. – Она махнула рукой кучеру обгонявшего нас фиакра, запряженного парой онагров. – Ты хоть понимаешь, что наверняка будешь убит?

– Судя по твоим словам, все идет к этому.

– Исход поединка практически предрешен, так что о деньгах можешь не беспокоиться.

Агия шагнула прямо на мостовую (сколь тонки были черты ее лица, как грациозна фигура!), на миг застыв с поднятой рукой, точно статуя какой-то неизвестной пешей женщины. Я думал, она собирается погибнуть под колесами! Фиакр остановился совсем рядом, норовистые онагры отшатнулись от нее, словно от тилацина, и она села в повозку. Несмотря на легкость ее тела, крохотный экипаж заметно накренился на сторону. Я сел рядом с ней, тесно прижавшись бедром к ее бедру. Кучер оглянулся на нас.

– К Ботаническим Садам, – сказала Агия, и фиакр помчался вперед. – Значит, смерть тебя не волнует… Занятно!

Я ухватился за спинку кучерского сиденья.

– Что в этом особенного? На свете, должно быть, тысячи – а может, и миллионы – людей, подобных мне. Эти люди привыкают к смерти, считая, что настоящая и вправду стоящая часть их жизни – уже в прошлом.

Солнце только-только поднялось к самым высоким шпилям; свет его залил мостовую, превращая пыль в красное золото и настраивая меня на философский лад. В книге, хранившейся в моей ташке, имелось повествование об ангеле (возможно, на самом деле речь шла об одной из тех крылатых воительниц, что, по слухам, служат Автарху), сошедшем на Урд по каким-то своим делам, который был поражен случайно попавшей в него стрелой, выпущенной из игрушечного лука ребенком, и умер. Сияющие одежды его сплошь окрасились кровью, точно улицы в свете заходящего солнца, и тогда он встретился с самим Гавриилом. В одной руке архангела сверкал меч, в другой – огромная двуглавая секира, а за спиной висела на перевязи из радуги та самая труба, что однажды созовет на битву Небесное Воинство. «Камо грядеши, малыш? – спросил Гавриил. – И почему грудь твоя красна, точно у малиновки?» – «Я убит, – отвечал ангел, – и возвращаюсь к Вседержителю, дабы вновь слиться с ним». – «Что за вздор? Ты не можешь умереть, ибо ты – ангел, бесплотный дух!» – «И все же я мертв, – сказал ангел. – Ты видишь кровь мою – отчего же не замечаешь, что не бьет она больше струей, но лишь вытекает по капле? Взгляни, сколь бледен лик мой! Разве не теплым и светлым должно быть прикосновение ангельское? Коснись десницы моей – и ощутишь, что хладна она, точно рука утопленника, извлеченного из болота! Обоняй дыхание мое – разве не зловонно оно, разве не гнилостно?» Ничего не ответил Гавриил. «Брате мой, – сказал тогда ангел, – хоть и не веришь ты свидетельствам смерти моей, молю: оставь меня, и я избавлю от себя мироздание!» – «Отчего же, я верю тебе, – отвечал Гавриил, освобождая путь ангелу. – Я лишь задумался: ведь знай я прежде, что мы можем быть повержены, далеко не всегда был бы столь отчаянно храбр!»

– Сейчас я чувствую себя точно архангел из той истории, – сказал я Агии. – Знал бы, что жизнь может кончиться так легко и быстро – наверное, поостерегся бы. Знаешь эту легенду? Но теперь уже все решено, ни словом, ни делом ничего не изменишь. Значит, сегодня вечером тот Септентрион убьет меня… чем? Растением? Цветком? Я перестаю понимать, что происходит! Совсем недавно я полагал, что без особых помех доберусь до городка под названием Тракс, где – уж как получится – проживу всю жизнь. Но уже вчера ночью мне пришлось делить комнату с великаном… Одно фантастичнее другого!

Она не ответила, и через некоторое время я спросил:

– Что это там за здание? Вон то, с пунцовой крышей и разветвленными колоннами? И, кажется, там толкут гвоздику в огромной ступе – по крайней мере, пахнет даже здесь.

– Монастырская трапезная. А ты хоть знаешь, как пугающе выглядишь? Когда ты вошел к нам в лавку, я подумала: вот еще один молодой армигер, вырядившийся шутом гороховым. А потом, когда поняла, что ты и вправду палач, решила: ну и что ж, парень как парень, хоть и палач…

– Ну да, парней ты, надо думать, знала во множестве.

Сказать правду, я надеялся, что так оно и есть. Мне хотелось, чтобы она была опытнее меня; чтобы, хоть я ни на миг не воображал себя таким уж невинным и чистым, она все же оказалась не столь невинна и чиста, как я сам.

– Но в тебе есть нечто большее. У тебя лицо человека, который со дня на день унаследует два палатината и какой-нибудь неведомый мне остров – и манеры сапожника. Когда ты сказал, что не боишься умереть, ты в самом деле был уверен в этом, и из-за этой уверенности действительно как бы не боишься смерти – разве что где-то в самой глубине души… И ведь тебя ничуть не затруднит отрубить голову, скажем, мне – верно?

Улица вокруг нас кипела и бурлила. Мостовую запрудили машины, экипажи с колесами и без, влекомые разнообразным тягловым скотом и рабами, пешеходы, всадники на дромадерах, волах, метаминодонах и лошадях. С нами поравнялся открытый фиакр – почти такой же.

– Мы вас обставим! – крикнула Агия сидевшей в нем паре, перегнувшись через борт.

– Докуда? – крикнул в ответ мужчина из другого фиакра.

С удивлением узнав в нем сьера Рашо, с которым встречался однажды, когда был послан за книгами к мастеру Ультану, я схватил Агию за руку:

– Ты с ума сошла? Или это он рехнулся?

– До Ботанических Садов! Ставим хризос!

Их фиакр рванулся вперед, оставив нас позади.

– Быстрее! – крикнула Агия кучеру. – Кинжала у тебя нет? Хорошо бы кольнуть его в спину, чтобы потом мог сказать, будто гнал под угрозой смерти.

– Зачем все это?

– Проверка! Сам по себе твой костюм не обманет никого, но все думают, будто ты – переодевшийся для забавы армигер. И я это только что наглядно доказала. – (Фиакр наш, сильно накренившись, обогнал телегу, груженную песком.) – Кроме того, мы выиграем. Я знаю этого кучера, и упряжка у него свежая. А тот, другой, возил эту шлюху полночи.

Тут я понял, что в случае нашей победы Агия будет считать выигрыш своим, а в случае проигрыша та женщина потребует с Рашо мой (несуществующий) хризос. И все-таки – как приятно было бы оконфузить его! Стремительная езда и близость смерти (в скорой гибели от рук гиппарха я ни секунды не сомневался) сделали меня беззаботнее, чем когда-либо за всю мою жизнь. Я обнажил «Терминус Эст» и благодаря длине его клинка легко смог дотянуться до онагров. Бока их уже были мокры от пота, и небольшие ранки, нанесенные мною, должны были жечь огнем.

– Это получше любого кинжала, – объяснил я Агии.

Толпа шарахалась прочь от бичей возниц. Матери разбегались кто куда, прижимая к себе детишек, солдаты, опираясь на древки копий, вскакивали на подоконники. Положение благоприятствовало нам: другой фиакр, несшийся впереди, поневоле расчищал нам дорогу, да к тому же его заметно задерживали прочие экипажи. Но все же мы нагоняли лишь понемногу, и, чтобы выиграть несколько элей, наш кучер, несомненно, рассчитывавший на солидные чаевые в случае выигрыша, на полной скорости направил онагров вверх по лестнице с широкими ступенями из халцедона. Казалось, мраморные плиты, статуи, колонны и пилястры валом обрушились прямо на нас! Мы проломили живую изгородь высотою с хороший дом, опрокинули тележку с засахаренными фруктами, нырнули под арку, прогрохотали вниз по лестнице, круто свернули в сторону и вновь помчались по улице, так и не узнав, в чей патио столь бесцеремонно ворвались.

Здесь в узкий промежуток между нашими экипажами затесалась тележка пекаря, запряженная овцой. Огромное заднее колесо нашего фиакра зацепило ее – свежевыпеченные булки так и брызнули на мостовую! Толчок швырнул Агию прямо на меня, и ощущение оказалось столь приятным, что я обнял ее и удержал в новом положении. Прежде я часто сжимал в объятиях тела женщин – Теклы, наемных шлюх из города, но в этих объятьях имелась некая новая горьковатая сладость, порожденная мучительным влечением к Агии.

– Хорошо, что ты сделал это, – шепнула она мне на ухо. – Ненавижу мужчин, которые меня хватают.

С этими словами она покрыла мое лицо поцелуями. Кучер оглянулся на нас с победной ухмылкой, предоставив упряжке самой выбирать дорогу:

– Вот так! Еще сотня элей – и мы их сделали!

Круто свернув, фиакр вырвался на узкую дорожку меж двух рядов густого кустарника и оказался прямо перед стеной огромного здания. Кучер изо всех сил натянул вожжи, но было поздно. Мы въехали в стену, и она разошлась перед нами, словно мираж. За ней оказалось громадное, мрачное помещение, где отчего-то сильно пахло сеном. Путь нам преградил украшенный множеством голубых огоньков алтарь в виде ступенчатой пирамиды размером с добрый коттедж. Увидев его, я тут же понял, отчего видно его так хорошо: кучера сшибло с облучка или, может, он спрыгнул сам. Агия завизжала.

На полном ходу врезались мы в алтарь! Хаос, последовавший за столкновением, описанию не поддается. Казалось, все вокруг закружилось в воздухе, сталкиваясь, но не падая – пожалуй, это сравнимо лишь с хаосом, царившим всюду до сотворения мира. Почва словно бы прыгнула вверх и ударила меня всей своей тяжестью. В ушах загудело.

В полете я «Терминус Эст» из рук не выпускал, но после падения его при мне уже не оказалось. Я хотел подняться и отыскать его, но обнаружил, что не могу – не хватало сил даже сделать вдох. Где-то вдали закричали. Повернувшись на бок, я собрался с силами и все же – с неимоверным трудом – встал.

Похоже, мы оказались примерно в центре помещения, размерами не уступавшего Башне Величия, однако совершенно пустого – ни внутренних стен, ни лестниц, ни какой-либо мебели. Сквозь золотистую пыль, клубящуюся в лучах света, я разглядел накренившиеся столбы из крашеного дерева. В чейне – а то и более – над нашими головами виднелись светильники, казавшиеся лишь крохотными светлыми точками. Высоко над ними ветер, которого я не чувствовал, трепал, раздувал разноцветную крышу.

Под ногами моими – и повсюду вокруг, точно на поле какого-нибудь титана после сбора урожая – лежала солома, усеянная досками, из которых был собран алтарь. Обломки дерева были обиты листовым золотом и украшены бирюзой с аметистами. Повинуясь смутным мыслям о том, что меч нужно найти, я побрел вперед и почти сразу же наткнулся на разбитый фиакр. Рядом лежал один из онагров – помнится, я подумал, что он наверняка сломал себе шею.

– Палач! – позвал кто-то.

Оглянувшись, я увидел Агию, кое-как держащуюся на ногах, и спросил, цела ли она.

– Жива – и на том спасибо. Но отсюда надо уходить поскорее. Онагр мертв?

Я кивнул.

– Жаль, я могла бы сесть на него верхом. А так тебе придется, если сможешь, нести меня. Нога вряд ли выдержит…

С этими словами она сделала шаг ко мне – пришлось прыгнуть к ней, чтобы вовремя удержать от падения.

– Идем, – сказала она. – Оглядись… видишь где-нибудь выход? Скорее!

Выхода я не видел.

– Но куда нам так спешить?

– Если уж ослеп и не видишь пола, то хоть принюхайся!

Принюхавшись, я почувствовал запах не просто соломы, но – соломы горящей. Почти тут же увидел я и огонь – язычки пламени, явно только что разгоревшегося из искр, весело пляшущие в полумраке. Я рванулся бежать, однако ноги почти не слушались.

– Где мы?

– В Храме Пелерин – некоторые еще называют его Храмом Когтя. Пелерины – это шайка жриц, странствующих по континенту. Они никогда не…

Агия запнулась – мы шли прямо к группе людей в алых одеждах. Или, может быть, это они шли к нам, так как неожиданно оказались совсем близко. Бритоголовые мужчины были вооружены кривыми, точно молодой месяц, блестящими скимитарами, а высокая, точно экзультантка, женщина держала в руках двуручный меч в ножнах – мой «Терминус Эст». Одета она была в длинный узкий плащ с капюшоном и длинными султанами позади.

– Наши лошади понесли, Святейшая Домницелла… – начала Агия.

– Это неважно, – оборвала ее женщина, державшая в руках мой меч.

Красива она была поразительно, но не той красотой, что возбуждает желание.

– Это принадлежит мужчине, несущему тебя. Вели ему поставить тебя на ноги и взять это. Ты можешь идти и сама.

– С трудом. Делай, как она говорит, палач.

– Ты не знаешь его имени?

– Он называл, но я забыла.

– Севериан, – сказал я, поддерживая Агию одной рукой, а другой принимая меч.

– Пусть он в руце твоей прекращает свары, – сказала женщина в алом, – но отнюдь не начинает их.

– Солома на полу этого огромного шатра горит. Тебе известно об этом, шатлена?

– Огонь будет погашен. Сестры и наши слуги уже затаптывают угли. – Окинув меня быстрым взглядом, она снова обратилась к Агии: – Среди обломков уничтоженного вами алтаря мы нашли лишь одну вещь, принадлежащую вам и, видимо, дорогую для вас. Вот этот меч. Мы вернули его вам. Не хотите ли и вы вернуть нам то, что могли найти среди обломков и что может быть для нас дорого?

Я вспомнил об аметистах.

– Я не нашел ничего ценного, шатлена.

Агия молча покачала головой.

– Там были обломки дерева, украшенного драгоценными камнями, но я не тронул их, – пояснил я.

Бритоголовые мужчины поигрывали скимитарами и явно рвались в бой, но высокая женщина, не двигаясь с места, снова окинула взглядом меня, затем – Агию.

– Подойди ко мне, Севериан.

Я сделал шага три вперед, изо всех сил противясь соблазну выхватить из ножен «Терминус Эст», дабы хоть как-то оборониться от клинков бритоголовых. Хозяйка их, взяв меня за запястья, заглянула мне в глаза. Взгляд ее глаз был спокоен, странно светел и тверд, точно то были не глаза, но бериллы.

– На нем нет вины, – сказала она.

– Ты ошибаешься, Домницелла, – пробормотал один из бритоголовых.

– Невиновен, говорю я! Отойди, Севериан, пусть вперед выйдет женщина.

Я сделал, как было сказано, и Агия с трудом сделала шаг к женщине в алом. Та, видя, что другого шага Агии не сделать, сама приблизилась к ней и взяла ее за запястья – так же, как и меня. Взглянула ей в глаза, оглянулась на другую женщину, стоявшую за спиной одного из бритоголовых… Прежде чем я успел понять, что происходит, двое мечников, подступив к Агии, через голову сорвали с нее платье.

– Ничего нет, Великая Мать, – сказал один из них.

– Наверное, настал тот день. Пророчество сбылось.

– Эти Пелерины – сумасшедшие, – шепнула мне Агия, прикрывая ладонями грудь. – Об этом все знают: будь у нас больше времени, я бы предупредила тебя.

– Верните ее тряпье, – распорядилась высокая женщина. – Коготь не исчезал из памяти живущих никогда, но ныне покинул нас собственной волею. Препятствовать этому невозможно и непозволительно.

– Великая Мать, быть может, мы еще отыщем его среди обломков, – негромко сказала одна из женщин.

– И разве они не заплатят за содеянное? – прибавила вторая.

– Позволь нам покарать их смертью, – зароптали бритоголовые.

Высокая женщина словно не слышала их. Она уже шла прочь, и ноги ее будто бы лишь слегка касались устланного соломой пола. Прочие женщины, переглянувшись, последовали за ней. Мужчины, опустив сверкающие клинки, отступили.

Агия не без труда оделась. Я спросил у нее, что такое Коготь и кто такие эти Пелерины.

– Выведи меня отсюда, Севериан, и я тебе все объясню. Разговоры о них в их собственном жилище ни к чему хорошему не приведут. Что там, в стене, – прореха?

Увязая в мягкой соломе, мы пошли в указанном ею направлении. Прорехи в стене не оказалось, но я сумел приподнять край шелковой ткани шатра и выбраться наружу.