Откуда-то из темноты донесся крик петуха. Отодвинув тяжелый камень, я увидел прямо перед собой, в звездном небе, себя самого – одинокую звездочку. Набравшая скорость, моя звезда превратилась из белой в ярко-голубую, но я, узнав ее с первого взгляда, вновь обрел прежнюю цельность, воссоединился с недостающей частью собственного существа. Как же она была близка! Даже диск красавицы Скульд сиял куда менее ярко и заметно уступал ей в величине.
Долгое (по крайней мере, на мой взгляд) время изучал я собственное воплощение там, далеко за орбитой Диса. Раз или два где-то неподалеку слышались негромкие голоса, но посмотреть, кому они принадлежат, я вовремя не удосужился, а наконец оглядевшись, не обнаружил поблизости никого.
Вернее, почти никого. Справа, с гребня невысокого холмика за мной наблюдал олень. Голову его украшали роскошные ветвистые рога, глаза неярко мерцали во мраке, а туловище терялось в тени венчавших холмик деревьев. Слева таращила в мою сторону пустые, незрячие глаза какая-то статуя. Где-то рядом тянула песню припозднившаяся цикада, хотя трава уже сверкала самоцветами изморози.
Места эти, как и луг возле Мадрегота, казались знакомыми, но я их не узнавал. Под ногами чувствовался твердый камень, из камня же была вытесана и отворенная мною дверь. Три узких ступени вели к аккуратно подстриженной лужайке. Стоило мне сойти на траву, дверь за спиной беззвучно встала на место, а в движении словно бы изменила собственную природу так, что, затворившись, сделалась совершенно неразличимой для глаз.
Передо мной простиралась узкая, около тысячи шагов от края до края, лощина, окаймленная пологими холмами. В склонах холмов виднелись двери – одни не больше дверей ресторанного кабинета, другие гораздо шире каменной двери в обелиске за моею спиной. Эти-то двери, а также мощенные камнем тропки, ведущие к ним, и подсказали мне, что я в садах Обители Абсолюта. Длинная тень обелиска, порожденная отнюдь не полной луной, а краешком солнца, едва показавшегося на востоке, указывала на меня, будто стрела. Сам я находился на западе – еще стража, а то и меньше, и край горизонта, поднявшись, закроет меня.
Охваченному любопытством, мне захотелось прочесть надпись на каменной двери, и я на миг пожалел об отданном хилиарху Когте, но тут же вспомнил, как осматривал Деклана в темной хижине. Подойдя ближе, я устремил взгляд на надпись и без труда прочел:
В память о
СЕВЕРИАНЕ ВЕЛИКОМ,
Автархе Содружества Нашего,
Первом По Праву Человеке Всей Урд
MEMORABILVS
Пораженный до глубины души, я замер, не сводя глаз с высоченного шпиля из темно-синего халцедона. Выходит, меня сочли умершим, а в этой уютной лощине устроили мне символическое надгробие? Сам я, пожалуй, предпочел бы некрополь близ Цитадели, где мне и впрямь надлежало бы в свое время (пускай хоть символически) обрести последний покой, либо каменное городище – по крайней мере, для настоящей могилы более подходящего места не сыскать на всем свете…
Опомнившись, я невольно задумался, кому пришло в голову воздвигнуть сей монумент – Отцу Инире или кому-то другому, а еще задался вопросом, в какой уголок садов меня занесло. Закрыв глаза, я дал волю памяти. К немалому моему изумлению, из недр ее всплыли скромные подмостки, на скорую руку сколоченные Бальдандерсом, Доркас и мной для представления пьесы доктора Талоса. Стояли они именно здесь, на этом самом месте: нелепый обелиск в мою честь высился как раз там, где я – в ином времени – делал вид, будто принимаю великана Нода за статую. Вспомнив тот эпизод и бросив взгляд на статую, которую заметил, едва вернувшись в Брия, я обнаружил, что это (как я и подозревал) одно из тех самых безобидных, якобы живых изваяний. Неторопливо шагая ко мне, статуя улыбалась на старомодный манер.
На протяжении вдоха я любовался игрой собственного сияния на ее бледных стопах, однако с рассвета над склонами горы Тифона словно бы минуло всего две-три стражи, и прилив сил совершенно не располагал к созерцанию статуй либо поиску места для отдыха в одной из укромных беседок, разбросанных по всем садам. Вспомнив о потайной арке, ведущей в Тайную Обитель, невдалеке от места, откуда глядел на меня олень, я подбежал к ней, прошептал управляющее дверьми слово власти и вошел внутрь.
Как странно, но и как же приятно было снова пройтись по этим узеньким коридорам! Их теснота, спертый воздух и мягкие ступени лестниц наподобие трапов пробудили к жизни тысячи воспоминаний о всевозможных проказах и тайных рандеву, о травле белых волков, о бичевании пленников аванзалы, о новой встрече с Орингой…
Если б об этих замысловатых коридорах и тесных комнатках, согласно первоначальному замыслу Отца Инире, знал только он сам да правящий Автарх, они так и остались бы скучными, безликими, безотрадными в той же мере, что и любые прочие подземелья. Однако автархи один за другим раскрывали их секреты своим пассиям, а пассии – собственным ухажерам, и недолгое время спустя стены Тайной Обители каждый погожий весенний вечер начали превращаться в место, самое меньшее, дюжины (а порой, может статься, и сотни) тайных свиданий. Провинциальные чиновники, приезжавшие в Обитель Абсолюта с известного свойства грезами о приключениях либо романтике, чаще всего даже не подозревали, что по ночам их мечтания крадутся по коридорам в мягких домашних туфлях в каком-то эле от их изголовий!
Развлекаясь подобными мыслями, а время от времени останавливаясь, чтоб заглянуть то в общедоступный зал, то в чьи-либо личные апартаменты сквозь очередной потайной глазок-уайету (благо таковых в сих стенах имелось достаточно), я прошел около полулиги и едва не споткнулся о труп наемного убийцы.
Лежал он – причем пролежал здесь явно не менее года – навзничь; иссохшая плоть и кожа лица отслоилась от черепа, и мертвец скалил зубы, словно смерть оказалась в итоге крайне забавной шуткой. Пальцы откинутой в сторону руки разжались, а поперек ладони мирно покоилась рукоять отравленного батардо. Гадая, не ухитрился ли он невзначай уколоться, ибо странности в Тайной Обители случались и не такие, я склонился над ним, но, осмотрев тело, решил, что убийца, куда вероятнее, пал жертвой предусмотрительности того, по чью душу был послан – к примеру, был выдан и угодил в засаду, либо умер от раны, не успев унести ноги. На миг меня охватил соблазн забрать его батардо взамен ножа, утраченного многие хилиады тому назад, однако отвращение к отравленному оружию оказалось сильнее.
Над головой зажужжала муха.
Я отогнал ее взмахом руки, но тут же в изумлении замер, глядя, как муха – а следом за ней целый мушиный рой – задом наперед зарывается в иссохшее тело.
Прежде чем я успел, подавшись назад, отвести взгляд, передо мною во всей свой жути промелькнули одна за другой все стадии разложения – но в обратном порядке (таким же манером компания сорванцов из дома призрения выталкивает вперед самого младшего): сморщенная плоть вспухла, налилась гноем, кишащим личинками мух, слегка опала, покрылась синюшными трупными пятнами и, наконец, разгладилась, порозовела, словно живая, а безвольно обмякшие пальцы клещами сомкнулись на проржавевшей стальной рукояти батардо.
Вспомнив Заму, я приготовился бежать, едва мертвец сядет, либо вырвать из его рук оружие и покончить с ним. Вероятно, сии противоречивые побуждения, столкнувшись, сошли на нет: в итоге я не предпринял ни того ни другого, а попросту замер на месте как вкопанный, не сводя глаз с мертвеца.
Мертвец, медленно встав с пола, устремил невидящий взгляд на меня.
– Оружие лучше спрячь, пока не ранил кого-нибудь, – посоветовал я.
Обычно подобные клинки носят в кармашке на ножнах меча или шпаги, однако у пояса мертвеца обнаружились специальные ножны для батардо, и он послушно вложил оружие в них.
– Сейчас ты изрядно обескуражен, – объяснил я. – Побудь-ка здесь, пока не придешь в себя. За мной не ходи.
Мертвец не ответил – да я, впрочем, ответа и не ожидал. Проскользнув мимо, я как можно быстрее двинулся дальше. Спустя этак полсотни маховых шагов сзади послышалась его неверная поступь, и тогда я пустился бежать, стараясь ступать потише и сворачивая то вправо, то влево.
Долго ли я бежал, сказать не могу. Звезда моя еще поднималась к зениту, а я словно бы, ничуть не устав, обежал вокруг всей Урд. По пути мне попалось множество незнакомых дверей, но я промчался мимо, не отворив ни одной: все они, так или иначе, вели из Тайной Обители в покои Обители Абсолюта. Наконец впереди показался открытый проем – дверь, так сказать, без двери. Из проема изрядно дуло, и сквозняк нес в коридор женский плач.
Остановившись, я шагнул за порог и оказался на крытом балконе, с трех сторон огороженном арками. Плач женщины доносился откуда-то слева. Подойдя к боковой арке, я взглянул вниз. Открывавший вид на широкую, извилистую галерею, нареченную нами Воздушной Дорогой, балкон являл собой одну из тех самых конструкций, что с виду кажутся лишь украшениями, однако на деле исправно служат надобностям Тайной Обители.
Судя по теням на мраморном полу далеко-далеко внизу, женщину окружали кольцом полдюжины едва различимых глазом преторианцев, а один из них придерживал ее за локоть. Глаз плачущей, склонившей голову так, что пряди волос – густых, черных как вороново крыло – совершенно закрыли лицо, я разглядеть не сумел.
И вдруг (уж не знаю, волей какого случая) плачущая подняла голову и повернулась ко мне. Миловидное лицо ее оказалось того самого цвета, что называют оливковым, правильностью овальной формы также не уступало плоду оливы, а при виде его выражения у меня защемило сердце и, хотя оно было мне незнакомо, мною вновь овладело то же самое чувство – ощущение возврата к былому. Казалось, в некоей утраченной, позабытой жизни я уже стоял здесь, на этом самом балконе, и видел ее внизу.
Вскоре и плачущая женщина, и призрачные преторианцы почти скрылись из виду. Я перешел к другой арке, глядя им вслед, а она все не сводила с меня глаз, и, в конце концов, повернула голову назад так, что в последний раз я увидел ее лицо над плечом, укрытым светлым шелком платья.
В этот последний миг она осталась столь же прекрасной, но и столь же незнакомой мне, как и в первый. Ее красота вполне объясняла, отчего всякий (вовсе не только я) мог бы не отрываясь глазеть на нее, но что могло привлечь ее во мне? Если я вообще хоть что-нибудь понял в выражении ее лица, взгляд ее был полон надежды пополам с испугом, и, может статься, ею тоже овладело ощущение, будто перед ней вновь, по второму кругу разыгрывается некая драма.
Раз этак сто перебрал я в памяти все свои (и одной Теклы, и Теклы вдвоем с Северианом, и прежнего Автарха) прогулки по Тайной Обители, однако этого момента так и не нашел… и все же он существовал – где-то, когда-то да существовал, и я, двинувшись дальше, принялся искать его во всех загадочных жизнях, что скрывались за этой, последней, обшаривать воспоминания, о коих почти не упоминал в сем повествовании, тускнеющие, меркнущие, уходя все глубже и глубже в прошлое – быть может, во времена Имара и даже далее, в Эпоху Мифов.
Однако все эти расплывчатые, туманные жизни затмевал неизмеримо более красочный, яркий, словно гора, различимая вплоть до выражения на лице, в то время как лес у ее подножия тонет в зеленоватой дымке, полет белой звезды – иными словами, мой собственный. Пребывая и здесь и там, я видел перед собою все еще казавшееся очень далеким (хотя в действительности до него оставалось вовсе не так далеко) кроваво-алое солнце, коему спустя столько столетий предстояло и погубить меня, и в то же время стать апофеозом всего моего существования. Отважная Скульд и насупившаяся Верданди по бокам от него казались пустячными лунами, черное, будто ночь, пятнышко Урд ползло через его лик, теряясь из виду среди бурых старческих пятен, а я на исходе гибнущей ночи блуждал под землей в растерянности и недоумении.