Усеянная россыпями цветов, трава под ногами оказалась ароматнее, нежнее любой другой из известных мне трав; пелена облаков, затянувших лазурное небо над головой, затмевала солнце, окрашивая верхние слои воздуха синью индиго пополам с позолотой. Откуда-то издали, едва уловимый, доносился рев бури над горой Тифона. Раз я заметил вспышку (вернее, тень вспышки, если подобное можно себе представить) – наверное, в скалу ударила молния, или один из преторианцев выстрелил мне вслед.

Однако стоило мне сделать еще пару шагов, и все это исчезло… точнее, не столько исчезло само по себе, сколько я будто бы утратил способность (а может, всего лишь желание) воспринимать оставшееся позади – таким же образом мы, повзрослев, перестаем замечать вещи, коими живо интересовались в детстве. Ну, а окрестности… Разумеется, «Коридорами Времени», как выразился зеленый человек, эти места оказаться не могли: вокруг никаких коридоров – только холмы, колышущиеся травы да ласковый ветер.

Чем дальше я шел, тем явственнее становилось впечатление, будто все вокруг мне знакомо, будто иду я по местам, где уже побывал, хотя никак не могу вспомнить, когда, зачем и что все это такое. Нет, не родной некрополь с мавзолеями среди кипарисов. И не поля без оград, где мы с Доркас некогда набрели на сцену доктора Талоса: те поля примыкали к Стене Несса, а тут никаких стен не видно. И не сады Обители Абсолюта с множеством рододендронов, фонтанов и гротов. Пожалуй, больше всего эти края походили на пампу весной, вот только цвет неба не тот.

Спереди донеслась песнь бегущей воды, а вскоре среди травы блеснул серебром ручей. Я побежал к нему, а на бегу вспомнил, как когда-то был хром и как пил из одного ручья в Орифии, а после увидел на берегу отпечатки лап смилодона, и, глотнув из горсти, улыбнулся: теперь-то смилодоны меня бы не напугали!

Впрочем, подняв голову, я увидел перед собою вовсе не смилодона, а крохотную женщину с яркими разноцветными крылышками, бредущую через ручей по каменистому дну чуть выше по течению, словно затем, чтоб остудить ноги.

– Цадкиэль! – вскричал я, но тут же, наконец-то вспомнив эти места, смутился так, что утратил дар речи.

В ответ Цадкиэль помахала рукой, улыбнулась и, что самое поразительное, выпрыгнула из воды, взвилась в воздух, полетела ко мне, трепеща пестрыми крылышками, будто лоскутами цветастого фая.

Я преклонил колени.

По-прежнему улыбаясь, она опустилась на берег рядом со мной.

– По-моему, летящей ты меня раньше не видел.

– Было одно видение… Ты парила на исполинских крыльях в пустоте среди звезд.

– Да, в пустоте, где нет притяжения, я могу летать, как пожелаю. Здесь для этого приходится становиться совсем маленькой. Знаешь ли ты, что такое гравитационное поле?

Взмахом руки не больше моей ладони она указала на луг у ручья.

– Поле я здесь вижу только вот это, о всесильный иерограммат, – ответил я.

Цадкиэль рассмеялась, и смех ее показался мне музыкой наподобие перезвона крохотных колокольчиков.

– Похоже, мы с тобой встречаемся не впервые?

– О всемогущий иерограммат, я – лишь нижайший из твоих рабов.

– Должно быть, стоять на коленях тебе неудобно, а встречался ты с другой «мной» уже после того, как я с ней рассталась. Сядь, расскажи о вашем знакомстве.

Так я и сделал. Сколь же приятно было, сидя на берегу ручья, порой освежая натруженное горло холодной, чистой водой, рассказывать Цадкиэль, как я впервые увидел ее меж страницами книги Отца Инире, как после помог изловить ее в грузовом трюме ее собственного корабля, и как она, обернувшись мужчиной по имени Зак, ухаживала за мной, раненым… Однако ты, мой читатель (если действительно существуешь на свете), уже обо всем этом знаешь, поскольку те приключения я описал выше, не упустив ничего – или, по крайней мере, немногое.

Беседуя с Цадкиэль у ручья, я старался изъясняться как можно короче, однако она решительно этому противилась, заставляя меня сворачивать то в тот закоулок, то в этот, пока я не рассказал и о встрече маленького ангела с Гавриилом, о которой читал в коричневой книге, и о собственном детстве – в Цитадели, на отцовской вилле, в деревне под названием Фамулорум неподалеку от Обители Абсолюта…

Наконец, когда я (возможно, в тысячу первый раз) умолк, переводя дух, Цадкиэль сказала:

– Неудивительно, что ты пришелся мне по душе: среди всех этих слов нет ни единого слова лжи.

– Однако ж я лгал, когда полагал это необходимым, а то и вовсе без всякой надобности.

Цадкиэль улыбнулась и ничего не ответила.

– Я и сейчас солгал бы тебе, о всемогущий иерограммат, если бы счел, что моя ложь спасет Урд.

– Но ты уже спас ее, начав на борту моего корабля и завершив дело в нашей сфире, на поверхности и в глубине мира, который вы тоже зовете Йесодом. Должно быть, и Агил, и Тифон, и многие другие твои противники чувствовали неравенство сил. Будь они мудрее – сразу поняли бы, что бой ваш где-то, когда-то уже завершен… хотя, будучи вправду мудрыми, узнали бы в тебе нашего слугу и просто не стали бы биться с тобой.

– То есть я обречен на победу?

– Нет, ты просто победил. Ты мог бы потерпеть поражение и на борту корабля, и после, однако не мог погибнуть до испытания и до сих пор не можешь, пока не достигнешь конечной цели. Иначе ты не пережил бы ни избиения, ни выстрела с башни, ни многого другого. Однако твоя задача вскоре будет исполнена. Силу ты, о чем и сам знаешь, черпаешь из своей звезды. Когда она, войдя в ваше старое солнце, породит новое…

– Я слишком часто хвалился тем, что не боюсь гибели, чтоб трепетать перед близостью смерти сейчас, – сказал я.

– Вот и хорошо, – с одобрением кивнула она. – Брия – дом недолговечный.

– Но ведь это место – тоже Брия либо его часть. Это же коридор твоего корабля, и ты сама вела им меня в новые апартаменты.

– Если так, и ты, и я, и корабль в то время находились где-то невдалеке от Йесода. Перед тобою Ручей Мадрегот, текущий из Йесода в Брия.

– Из мироздания в мироздание? – удивился я. – Как же это возможно?

– А как может быть иначе? Энергия всегда, неизменно ищет путь вниз… или, говоря проще, Предвечный пересыпает все мироздания, сколько их есть, из горсти в горсть.

– Но это же ручей, – возразил я. – Точно такой же, как ручьи Урд.

Цадкиэль кивнула.

– Ваши ручьи – тоже энергия, ищущая путь сверху вниз, а восприятие зависит от органа чувств… от средства восприятия. Имея другие глаза или другой разум, ты и видел бы все иначе.

– А какой я тогда видел бы тебя, Цадкиэль? – поразмыслив, спросил я.

Сидевшая у ручья со мной рядом, она улеглась на живот, подперла подбородок ладонями, а яркие крылья подняла кверху, словно пару вееров с узорами из множества нарисованных глаз.

– Полями гравитационные поля названы неспроста. Это, помимо всего прочего, и есть поля. Знаком ли ты, Севериан, с полями Урд?

– За плугом я никогда не ходил, но – да, с полями знаком не хуже любого из горожан.

– Этого хватит. Что находится на границах ваших полей?

– Ограды из досок, жердей или сплошных кустов, чтоб скотина не забредала. В горах – стенки, сложенные из плоских камней, чтоб олени не потравили посевы.

– И это все?

– Мне ничего больше на ум не приходит, – признался я. – Возможно, я смотрел на наши поля неподходящими… «средствами восприятия».

– Средства восприятия, имеющиеся у тебя от природы, подходят тебе лучше всяких других – ведь именно ими ты, можно сказать, сотворен таким, каков есть. Это еще один непреложный закон. Так, значит, кроме оград, ничего?

Мне вспомнились живые изгороди… и воробьиное гнездо в одной из них.

– Еще сорные травы и всякая мелкая живность.

– Вот и здесь тоже. Я, Севериан, и есть своего рода «мелкая живность». Возможно, ты полагаешь, будто я отряжена сюда тебе в помощь. Хотелось бы мне, чтоб так и было… и потому я помогу тебе, если сумею, однако я – всего лишь часть себя самой, отлученная от собственного существа давным-давно, задолго до нашей с тобой первой встречи. Возможно, когда-нибудь великанша, которую ты зовешь Цадкиэль – хотя это и мое имя, – пожелает вновь призвать меня к себе, но до тех пор мне суждено оставаться здесь, меж притяжений Брия и Йесода. Ну, а что до твоего вопроса: обладая какими-нибудь другими средствами восприятия, ты, может статься, сумел бы увидеть меня так же, как видит она, и объяснить, чем я заслужила изгнание. Но пока тебе это недоступно, и я знаю не больше, чем ты. А теперь ты, наверное, желаешь вернуться в родной мир, на Урд?

– И еще как, – подтвердил я, – только не в то же самое время. Как ты уже знаешь, вернувшись на Урд, я решил, что до явления Нового Солнца она покроется льдами – ведь сколь бы быстро ни тянул я к себе мою звезду из дальней дали, до нас она добралась бы лишь не одну эпоху спустя. Затем я понял, что вернулся не в ту эпоху, которую знал, и приготовился к долгому скучному ожиданию, но теперь вижу…

– Ты весь сияешь, говоря об этом, – перебила меня крохотная Цадкиэль. – Теперь понятно, отчего все видели в тебе чудо. Ты приведешь к Урд Новое Солнце еще до того, как уснешь.

– Да, если сумею.

– И тебе нужна моя помощь…

Сделав паузу, она подняла взгляд. Такой серьезной я ее прежде не видел ни разу.

– Меня много раз называли обманщицей, Севериан, но я непременно помогла бы тебе, будь это в моих силах.

– Выходит, помочь ты не можешь?

– Я могу сказать вот что: Мадрегот течет из цветущего Йесода, – с этим она указала вверх по течению, после чего устремила взгляд в противоположную сторону, – туда, в гибнущий Брия. – Ступай вслед за водой и придешь в нужное время, ближе к явлению своей звезды.

– Но если меня там не будет, кто укажет ей путь? Хотя я же сам и есть эта звезда… вернее, был ею прежде, а сейчас… Странное чувство: звездная часть моего существа словно бы онемела – не слушается, не откликается.

– Не забывай, ты ведь сейчас не в Брия. Вот вернешься туда – и снова почувствуешь ваше Новое Солнце, если оно сохранится до того времени.

– Должно! – воскликнул я. – И ему… мне… понадоблюсь я – мои глаза, уши, иначе кто же расскажет ему, что происходит на Урд?

– Тогда, – заметила крохотная Цадкиэль, – слишком далеко вниз по ручью не ходи. Пожалуй, двух-трех шагов хватит.

– Очутившись здесь, я его не видел. И, может статься, шел к нему не по прямой.

Крохотные плечи Цадкиэль приподнялись, опустились, а столь же крохотные безупречные груди качнулись им в такт.

– То есть наверняка уже не угадать? Что ж, тогда это место ничем не хуже любого другого.

Поднявшись на ноги, я припомнил ручей, каким увидел его впервые, издалека.

– Он тек в точности поперек моего пути, – сказал я. – Пожалуй, мне все же лучше пройти пару шагов вслед за водой, как ты советовала.

Цадкиэль, тоже поднявшись с травы, взмыла в воздух.

– Как далеко заведет очередной шаг, не дано знать никому.

– Однажды слышал я притчу о петухе, – ответил я. – Тот, кто ее рассказал, говорил, будто это лишь глупая детская сказка, но, по-моему, некая мудрость в ней все-таки есть. Там говорилось, что семь – число счастливое, а вот восьмой шаг – то есть крик – завел сказочного петушка слишком далеко.

Рассудив так, я прошел вдоль ручья ровно семь шагов и остановился.

– Что видишь? – спросила крохотная Цадкиэль.

– Только тебя, ручей да траву.

– Тогда от ручья отойди. Однако не прыгай через него, иначе окажешься в другом месте. Шагай не спеша.

Я, повернувшись к ручью спиной, отошел от него на шаг и снова остановился.

– Что теперь видишь? Гляди вниз, вдоль стеблей травы, от верхушек к корням.

– Ничего. Темноту.

– Тогда сделай еще шаг.

– Огонь… Целая туча искр.

– Еще! – велела Цадкиэль, паря со мной рядом, словно ярко раскрашенный воздушный змей.

– Теперь только трава, с виду – будто обычная.

– Прекрасно! Еще полшага.

Я не без опаски шагнул вперед. Пока мы разговаривали на цветущем лугу, нас неизменно укрывала тень, но теперь лик солнца словно бы заслонила туча куда чернее прежних, и передо мною поднялась кверху полоса тьмы не шире раскинутых в стороны рук, однако изрядно глубокая.

– Что теперь?

– Впереди сумрак, – ответил я, и тут же, скорее почувствовав сие, чем увидев, добавил: – И дверь. Дверь в темноту. Войти?

– Это уж решай сам.

Стоило склониться к двери, мне показалось, будто луг как-то странно накренился (точно так же он выглядел из укрытия на вершине скалы), а напев Мадрегота, хоть ручей и остался всего в трех шагах позади, сделался еле слышен.

Перед глазами замерцали, паря в темноте, неясные, расплывчатые письмена, и я не сразу сумел понять, что они перевернуты, точно в зеркале, а самые крупные буквы слагаются в мое имя.

Едва я шагнул во мрак, луг исчез без следа. Со всех сторон окруженный непроглядной тьмой, я ощупью отыскал впереди камень, нажал на него, и камень подался – сперва неохотно, со скрипом, затем пошел как по маслу, противясь нажиму лишь оттого, что был изрядно тяжел.

Казалось, хрустальный, переливчатый смех крохотной Цадкиэль звенит возле самого уха.