Как ни надеялся я взглянуть на восход старого солнца, прежде чем окажусь взаперти, с этим мне, увы, не посчастливилось. Долгое – или, по крайней мере, казавшееся довольно долгим – время мы поднимались к вершине пологого холма. Не раз и не два наши факелы поджигали охряные засохшие листья над головой. Загораясь, листва курилась пряным дымком – дыханием самой осени. Тропинку, которой мы шли, тоже устилали палые листья, но эти были насквозь вымочены дождем.

Наконец мы подошли к мрачной стене, такой высокой, что свет факелов не доставал доверху, и посему я на миг принял ее за Стену Несса. У темной, узкой арки, ведущей к калитке в стене, стоял, опираясь на древко вужа, караульный в полудоспехе. Увидев нас, он даже не попытался выпрямиться или еще каким-либо образом выразить почтение к офицеру, но, когда мы подошли к нему почти вплотную, громко застучал в железную дверцу окованным сталью древком оружия.

Калитку отворили изнутри. Миновав стену – изрядно толстую, однако далеко не такую громадную, как Стена Несса, – я замер как вкопанный, да столь внезапно, что офицер, шедший сзади, врезался грудью мне в спину. Караульный, дежуривший возле калитки внутри, держал в руках длинный обоюдоострый меч, небрежно опираясь тупым, угловатым острием о булыжную мостовую.

– Где я? – спросил я у офицера. – Что все это такое?

– Старый порт, как я и говорил, – отвечал он. – А вот и корпус корабля, отданный под заключенных.

Подняв взгляд, я увидел перед собой исполинскую башню сплошь из блестящего металла.

– Он просто клинка моего испугался, – с ленцой протянул караульный. – Не бойся, парень, наточен он славно – даже не почувствуешь.

– К этому арестованному изволь обращаться «сьер»! – прикрикнул на него офицер.

– Может, и изволю… пока ты, сьер, тут.

Что офицер намеревался сказать ему, что сделал бы далее, так и осталось неизвестным: пока они препирались, из башни вышла женщина в сопровождении мальчишки-прислужника с фонарем. Отсалютовав ей (несмотря на ее немалый, судя по богатству мундира, чин) в самой пренебрежительной манере, офицер сказал:

– Вижу, тебе не спится.

– Какой уж тут сон! О твоем прибытии меня известили, тебя я знаю как человека слова, а новых клиентов предпочитаю осматривать лично. Повернись-ка, парень, дай взглянуть на тебя.

Я послушно повернулся.

– Великолепный экземпляр, и вдобавок вы его пальцем не тронули. Выходит, не сопротивлялся?

– Вот-вот. Для вас – просто поле непаханое, – буркнул в ответ офицер.

Более он ничего не добавил, и тогда один из солдат с факелами шепнул:

– Да он дрался, как дьявол, госпожа префект.

Взгляд, брошенный в его сторону офицером, говорил ясней всяких слов: сия реплика обойдется солдату очень и очень дорого.

– Что ж, если клиент так покладист, – продолжила женщина, – полагаю, в камеру мы его отведем и без вас?

– Можем и до камеры довести, если хочешь, – предложил офицер.

– Но если вы не поведете его внутрь, кандалы с него нужно снять сейчас же.

Офицер пожал плечами.

– Да, кандалы за мной числятся.

– Вот и забирай. Душка, – обратилась женщина к мальчишке-слуге, – возможно, он попытается бежать. В таком случае передай фонарь мне и верни его.

– Не вздумай, – шепнул офицер, подойдя ко мне ближе. – Не советую.

Освободив мои руки, он отступил на шаг и четко отсалютовал мне. Караульный с мечом, осклабившись, распахнул узкую дверцу калитки. Офицер с факельщиками гуськом вышли наружу, дверца за ними с лязгом захлопнулась, и я понял, что потерял единственного друга.

– Сюда, Сто Второй, – велела женщина, указывая на двери, из которых вышла к нам.

Я огляделся в надежде отыскать путь к бегству… и замер от изумления, коего не смогу описать, сколько бы ни старался. Слова сорвались с языка сами собой: удержать их я не сумел бы, как не сумел бы сдержать биение сердца в груди:

– Да это же наша Башня Матачинов! А вот Башня Ведьм, только стоит теперь прямо! А вон и Медвежья Башня!

– Тебя называют святым, – сказала женщина. – А я вижу, ты совершенно безумен.

С этими словами она протянула ко мне раскрытые ладони: смотри, дескать, я безоружна, и делано улыбнулась, что послужило бы вполне достаточным предостережением, не предостереги меня на ее счет офицер. Ясное дело, мальчишка в отрепьях был безоружен и никакой опасности собою не представлял, а вот с нее очень даже сталось бы припрятать под роскошным мундиром пистолет, если не что-либо худшее.

Большинству сие неизвестно, однако выучиться бить человека в полную силу весьма и весьма нелегко: некий древний инстинкт заставляет смягчать удар даже самых жестоких. Меня же среди палачей обучили не сдерживаться, и посему я ударил ее основанием ладони в подбородок с той же силой, с какой бил всех и каждого. Женщина рухнула наземь, словно кукла, а я пинком выбил из рук мальчишки тут же угасший фонарь.

Караульный у калитки поднял меч, но лишь затем, чтоб преградить мне путь. Развернувшись, я со всех ног помчался к Разбитому Двору.

Боль, поразившую меня в тот миг, можно сравнить лишь с пыткой на «Революционере»: ничего мучительнее испытывать мне не доводилось. Меня раздирало на части, и отделение от туловища каждой конечности тянулось, тянулось до тех пор, пока четвертование посредством меча не показалось сущими пустяками. Тем временем земля подо мною запрыгала, закачалась и не успокоилась даже после того, как вспышка ужасающей боли угасла, а я остался лежать в темноте. Где-то над головой грянули залпом все титанические орудия Орифийской Баталии.

Еще миг, и я вновь оказался в Мире Йесода. Чистый воздух наполнил грудь, в ушах зазвучала покойная, нежная мелодия вольных ветров. Однако, сев, я обнаружил, что это всего-навсего Урд – такая, какой должна казаться всякому, прошедшему сквозь Аваддон. Поднимаясь, я вспомнил, сколько сил влил в сие истерзанное тело, но руки и ноги по-прежнему оставались холодными, гнулись с трудом, суставы отчаянно ныли.

И моя койка, и комната, где я лежал, казались странно знакомыми. Створку двери, прежде глухую, сплошь металлическую (это я помнил точно), заменила затейливая решетка, однако каждый поворот узкого коридора, тянувшегося за нею вдаль, тоже был памятен мне с самого детства. Отвернувшись от двери, я оглядел необычную, причудливой формы комнату.

Да, это была та самая спальня, где в бытность подмастерьем обитал Рох – именно здесь я переодевался в мирское платье под вечер перед нашей поездкой в Лазурный Дом. Я так и замер от изумления. Кровать Роха стояла в точности там же, где и моя койка, только была чуточку шире, да и расположение иллюминатора (в этот миг мне отчетливо вспомнилось, как удивился я, обнаружив, что Роху отвели каюту с иллюминатором, а после тому, что сам в свое время не удостоился этакой роскоши), и углы переборок… нет, никакой ошибки тут не было и быть не могло!

Я подошел к иллюминатору. Иллюминатор был открыт настежь, снаружи веяло легким бризом – он-то и помог мне прийти в себя. Решетки на нем не оказалось, но, разумеется, спуститься вниз по гладкой стене башни не сумел бы никто, а протиснуться сквозь него смог бы разве что некто совсем уж маленький.

Высунув наружу голову, я взглянул вниз. Внизу, за иллюминатором, залитая нежным осенним солнцем, простиралась растрескавшаяся булыжная мостовая Старого Подворья – возможно, малость новее, чем прежде, но в остальном та же самая. Башня Ведьм, накануне прямая, покосилась, сделавшись точно такой же, какой и сохранилась в закоулках моей памяти. Стена лежала в развалинах, совершенно как в мое время: половина тугоплавких металлических плит на Старом Подворье, половина в некрополе. У Двери Мертвых Тел в одиночестве грелся на солнышке один из подмастерьев (да, подмастерье я в нем узнал сразу). Облаченный в незнакомый мундир, сжимавший в руках меч, чего за нашим Братом Привратником отродясь не водилось, он, однако ж, расположился на том же самом месте, где обычно стоял Брат Привратник.

Вскоре через Старое Подворье, спеша по какому-то поручению, промчался мальчишка в лохмотьях, такой же ученик, каким некогда был и я. Окликнув бегущего, я помахал ему из иллюминатора, а когда он поднял взгляд, узнал его и вновь окликнул – по имени:

– Душка! Душка!!!

Мальчишка помахал мне в ответ и поспешил дальше, своей дорогой, очевидно, опасаясь, как бы кто не застал его за разговорами с клиентом родной гильдии… и к этому времени я уже нисколько не сомневался: «родная гильдия» у нас с ним одна на двоих.

Длинные тени неопровержимо свидетельствовали, что на дворе еще раннее утро. Вскоре их показания подтвердил лязг дверей и топот подмастерья, несущего мне атоле. Оконца-«кормушки» в двери, вопреки обыкновению, не имелось, отчего он был вынужден встать в стороне, держа на весу стопку подносов, пока другой подмастерье, вооруженный вужем, словно солдат, отпирал замок.

– Молодцом держишься, – заметил он, опустив поднос на пол сразу же за порогом.

Я ответил, что порой чувствую себя много лучше.

Подмастерье придвинулся ближе.

– Ты же убил ее.

– Ту женщину, которую называли госпожой префектом?

Подмастерье кивнул. Товарищ его закивал тоже.

– Шею ей сломал начисто.

– Отведите меня к ней, – предложил я, – и, может быть, дело еще удастся исправить.

Подмастерья переглянулись и вышли в коридор, громко хлопнув решетчатой дверью.

Итак, удара она не пережила, а судя по примеченным мною взглядам, ее здесь ненавидели всей душой.

Некогда Кириака (озаренная утренним солнцем, камера немедля обернулась решетчатыми шпалерами летнего домика и хитросплетениями вьюнов в зеленом свете луны, всплывшими из глубин памяти) заподозрила в моем предложении отпустить ее на свободу последнюю предсмертную пытку. На это я ответил, что подобные хитрости среди нас не в ходу, ибо нам все равно ни один клиент не поверит, однако сам госпоже префекту поверил – по крайней мере, в то, что сумею сбежать, хотя она так, очевидно, не думала. Не думала, поскольку знала: во время нашего разговора кто-то, укрывшийся в Башне Матачинов (возможно, даже за этим иллюминатором, но, скорее, в орудийном отсеке у самой вершины), держит меня под прицелом некоего оружия…

Мои раздумья прервал визит еще одного подмастерья, на сей раз – в сопровождении врача. Дверь камеры вновь с лязгом распахнулась, врач вошел внутрь, а подмастерье запер дверь за его спиной и встал снаружи, приготовившись в случае надобности выстрелить в меня сквозь решетку.

Врач присел на край койки и щелкнул замками кожаного саквояжа.

– Как себя чувствуешь?

– Голоден очень, – сознался я, отшвырнув в сторону миску с ложкой. – Какая же это пища? Одна вода.

– А мяса подрывным элементам и не положено. Мясо – только для тех, кто стоит за монарха горой. Значит, тебя накрыло разрядом конвульсора?

– Ну, если ты за это ручаешься… сам я ничего точно сказать не могу.

– На мой взгляд, если в тебя и стреляли, то не попали. Встань.

Я поднялся, подвигал, как он велел, руками-ногами, склонил голову взад-вперед, вправо-влево, и тому подобное.

– Так и есть, цел. Ни царапины. Отчего на тебе офицерский плащ? Ты был офицером?

– Если угодно. Одно время – правда, довольно давно – я был генералом. По крайней мере, номинально числился таковым.

– Врешь не краснея. На тебе, к твоему сведению, плащ младшего офицера. Эти идиоты убеждены, будто попали в тебя… Сам слышал, как стрелявший в том клянется.

– Так допроси его.

– Стану я слушать, как он отрицает то, что мне уже очевидно! Нет, не настолько я глуп. Объяснить тебе, что в действительности произошло?

Я ответил: да, дескать, с радостью выслушаю.

– Прекрасно. В тот самый миг, как ты пустился бежать от госпожи префекта, от Приски, а этот кретин с артиллерийской площадки выстрелил, началось землетрясение. Стрелявший, как и всякий бы на его месте, разумеется, промахнулся, однако от толчка ты упал, изрядно ушиб голову, а он подумал, будто попал. Подобных якобы чудесных событий я повидал множество, и все они объясняются проще простого – стоит только понять, что очевидцы путаются в причинах и следствиях.

Я согласно кивнул.

– Землетрясение? Вправду?

– Разумеется, и нешуточное – наше счастье, что мы так легко отделались. Ты разве за окно еще не выглядывал? Стена-то отсюда уж точно видна.

Подойдя к иллюминатору, он выглянул наружу и, как свойственно многим, указал на пролом в стене, словно стену разрушил я лично.

– Целая секция рухнула – вон, совсем рядом с транспортом для живого груза. Хорошо, сам корабль тоже набок не завалился. Ты ведь не думаешь, будто сам все это натворил, а?

Я сознался, что прежде даже не представлял себе, отчего стена могла рухнуть.

– Морское побережье в наших краях – местность крайне сейсмоопасная, на что древние хроники – хвала, кстати заметить, нашему монарху, распорядившемуся собрать их здесь – указывают яснее некуда, однако с тех пор, как река изменила русло, землетрясений еще не случалось, вот эти кретины и думают, будто их можно больше не опасаться. Хотя за минувшую ночь кое-кто, – тут мой собеседник пренебрежительно хмыкнул, – полагаю, осознал, сколь глубоко заблуждался.

С этим он направился к выходу. Выпустив его, подмастерье с лязгом захлопнул дверь в камеру и вновь запер меня на замок.

Мне тут же вспомнилась пьеса доктора Талоса, то самое место, где сцена – земля – начинает дрожать, а Джахи в ответ на вопрос солдата, что происходит, кричит: «Гибель Урд, неразумный! Валяй, рази ее! Вам все равно конец!»

Сколь краток оказался наш с ним разговор там, в Мире Йесода…