Живя среди палачей, избиваемых клиентов мне доводилось видеть нередко. Избивали их, разумеется, не мы (мы лишь приводим в исполнение приговоры суда), а солдаты, препровождавшие клиентов к нам и забиравшие по завершении. Самые опытные, прикрыв локтями лицо и голову, подтягивали к животу колени и подбородок – правда, таким образом без защиты остается хребет, однако его в любом случае как следует не защитишь.

За порогом постоялого двора я начал было сопротивляться, и, по всему судя, большую часть побоев получил уже после того, как лишился чувств (вернее, после того, как лишилась чувств марионетка, управляемая мною из дальней дали). Когда же я вновь очутился на Урд, удары по-прежнему сыпались на меня градом – хочешь не хочешь, пришлось воспользоваться опытом наших злосчастных клиентов.

Фузилеры пустили в ход сапоги и, что куда опаснее, окованные железом приклады фузей. Впрочем, вспышки боли казались чем-то неизмеримо далеким, а чувствовал я, в основном, удары – внезапные встряски противоестественной силы.

Наконец избиение завершилось, и офицер приказал мне встать. Я кое-как поднялся, не устоял на ногах, вновь упал наземь, получил пинка, снова привстал и упал. Тогда мне захлестнули шею сыромятным ремнем и с его помощью подняли. Петля изрядно сдавила горло, однако удержать равновесие помогла. Вновь и вновь сплевывая кровь, переполнявшую рот, я начал всерьез опасаться, не пробил ли обломок ребра легкое.

Четверо из фузилеров лежали посреди улицы, и мне вспомнилось, что я сумел вырвать у одного оружие, однако не смог вовремя отыскать защелки предохранителя, а следовательно, не смог и выстрелить – вот такие мелочи и служат осями коловращения всей нашей жизни. Товарищи этой четверки, осмотрев лежащих, обнаружили, что трое из них мертвы.

– И смерти их на твоей совести! – во весь голос прорычал офицер.

Я плюнул кровью ему в лицо.

Конечно, разумным поступок этот не назовешь. Я приготовился к новой взбучке и, вполне вероятно, не зря, однако к этому времени вокруг собралось около ста человек, молча взиравших на происходящее при свете, падавшем из окон постоялого двора. Толпа всколыхнулась, зароптала, и несколько фузилеров, очевидно, вполне разделяли их чувства, так как живо напомнили мне караульных из пьесы доктора Талоса, стремившихся защитить Мешиану (она же – Доркас, она же – мать всех и каждого).

Для раненого фузилера соорудили носилки, и двух сальтцев силой мобилизовали нести их. Для мертвых вполне подошла полная соломы телега. Офицер, уцелевшие фузилеры и я пошли вперед, к гавани, отделенной от нас парой сотен шагов.

Стоило мне снова упасть, два человека, метнувшись к нам из толпы, подняли меня с земли. Поначалу я принял их за Деклана с дюжим матросом, а может, за Деклана с Гаделином, но, утвердившись на ногах, обнаружил, что ни того, ни другого не знаю. Похоже, сие происшествие ввергло офицера в ярость: когда я упал во второй раз, он отогнал бросившихся на подмогу выстрелом из пистолета под ноги, а меня принялся бить ногами, пока я с некоторой помощью сыромятной петли и фузилера, державшего конец ремня, не встал сам.

«Алкиона» мирно покачивалась у причала на прежнем месте, но рядом с нею притулилось судно, каких я не видел еще никогда, оснащенное мачтой, слишком тонкой, чтоб нести парус, и вертлюжной пушкой гораздо меньше орудий «Самру» на полубаке.

Должно быть, вид пушки и несущих при ней вахту матросов придал офицеру храбрости. Приказав мне остановиться и развернуться лицом к толпе, он потребовал, чтоб я указал в ней приверженцев и пособников. Я ответил, что таковых не имею, а из собравшихся ни с кем не знаком. Тогда офицер ударил меня наотмашь стволом пистолета. Вновь поднявшись на ноги, я увидел рядом Бургундофару. Подошла она так близко, что без труда могла бы до меня дотянуться, но едва офицер повторил приказ, тут же скрылась в темноте.

Очевидно, услышав новый отказ, он ударил меня еще раз, но этого я уже не помню: вознесшись в небо над горизонтом, я тщетно направлял ток жизненной силы к телу, безжизненно распростершемуся на земле далеко-далеко внизу. Увы, бездна пространства сводила на нет все старания, и тогда я направил к лежащему силы Урд. На сей раз сломанные кости поверженного послушно срослись, раны затянулись, но я в смятении обнаружил, что его щека рассечена прицельной мушкой пистолета в том же месте, где ее некогда располосовали железные когти Агии – как будто старая рана решила вновь напомнить о себе, только на сей раз оказалась не столь страшна…

Ночь еще не миновала. Гладкие доски подо мною плясали вверх-вниз, тряслись, точно навьюченные на спину самого неуклюжего дестрие от начала времен, пустившегося в галоп. Сев и оглядевшись, я обнаружил, что нахожусь на палубе корабля, в луже собственной крови пополам с блевотиной, а лодыжка моя прикована цепью к какой-то скобе. Неподалеку, держась за леерную стойку, с трудом сохраняя равновесие на бешено скачущей палубе, нес караул один из фузилеров. Усвоивший во время похода с Водалом через джунгли, что пленному в просьбах стесняться не стоит (да, откликаются на них нечасто, но если и отказывают, все равно ничего не теряешь), я попросил его принести воды.

К немалому моему удивлению, давняя мудрость вполне себя оправдала. Пошатываясь, караульный сходил на корму и вернулся с ведерком речной воды. Поднявшись, умывшись и, как сумел, отчистив одежду, я начал проявлять интерес к ближайшему своему окружению и не прогадал: неизведанного вокруг обнаружилось немало.

Буря очистила небо, и звезды над Гьёллем сияли, словно Новое Солнце пронеслось от края к краю эмпиреев наподобие факела, оставив позади сноп искр. Из-за частокола башен и куполов, темневших над западным берегом, выглядывало зеленое око Луны.

Корабль наш без весел, без парусов несся вниз по реке плоским камешком, скользящим по водной глади. Казалось, фелуки и каравеллы, идущие на всех парусах, стоят на якоре посреди фарватера: мы огибали их, словно ласточка – столбы мегалитов, а за нашей кормой серебристыми стенами, воздвигнутыми, чтоб тут же обрушиться вниз, сверкали два шлейфа из мелких брызг, не уступавших высотой тоненькой голой мачте.

Вдруг где-то рядом кто-то забормотал – невнятно, сдавленно, однако еще немного, и это урчание вполне могло оказаться речью либо страдальческим стоном какого-то изрядно хворого зверя, спустя пару мгновений перешедшим в бессильный шепот. Невдалеке от меня на палубе лежал еще человек, а третий, присев, склонился к нему. Дотянуться до них не позволяла цепь, однако я встал на колени, прибавив к ее длине длину голени, и таким образом смог рассмотреть обоих, насколько позволила темнота.

Оба оказались из фузилеров. Первый лежал навзничь, не двигаясь с места, но корчась, будто в агонии, с жуткой гримасой на лице. Заметив меня, он вновь попытался что-то сказать.

– Верно, Эскиль, – пробормотал второй. – Теперь-то уж разницы нет.

– У твоего друга сломана шея, – сказал я.

– Ну да, тебе ли не знать! Ишь, ясновидец, – откликнулся фузилер.

– То есть ее сломал я. Так я и думал.

Эскиль сдавленно засипел, и второй фузилер склонил ухо к его губам.

– Просит прикончить его, – пояснил он, вновь выпрямившись. – Целую стражу просит уже, с тех самых пор, как мы отчалили.

– И что же ты думаешь делать? Уважишь просьбу?

– Не знаю.

С этими словами он уложил фузею, висевшую у него на груди, на палубу и придержал рукой. Заботливо смазанный, ствол оружия зловеще блеснул в темноте.

– Что бы ты ни сделал, товарищ твой вскоре умрет. Позволишь ему умереть своей смертью, после на сердце будет легче.

Наверное, я бы сказал еще что-нибудь, но тут левая рука Эскиля дрогнула, и я умолк, уставившись на нее во все глаза. Ладонь его ползла к фузее, будто увечный паук. Наконец, раненый, сомкнув на оружии пальцы, потянул фузею к себе. Его товарищ без труда мог бы отнять ее, но даже не шевельнулся, очевидно, завороженный зрелищем не меньше, чем я.

Неописуемо медленно, напрягая все силы, Эскиль поднял фузею, направив дуло в мою сторону, но я, не моргнув и глазом, смотрел, смотрел на его неловкие, негнущиеся, едва различимые в неярком сиянии звезд пальцы, нащупывающие предохранитель.

Тут-то судьба и поквиталась со мной за прежнюю несправедливость. Совсем недавно я мог бы спастись, если б только вовремя отыскал защелку предохранителя и успел выстрелить. Он же, прекрасно знавший, где ее нужно искать и куда сдвинуть, мог бы покончить со мною, если б только сумел совладать с непослушными пальцами. В равной мере бессильным, нам – повергнувшему, так сказать, и поверженному – оставалось лишь молча взирать друг на друга.

Наконец ему сделалось не под силу удерживать оружие на весу. Фузея с лязгом упала на палубу, и сердце мое едва не разорвалось от жалости. В этот момент я готов был нажать на спуск сам. Движение собственных губ я, конечно, почувствовал, но даже не понял толком, что такое сказал.

Эскиль, сев, изумленно уставился на меня.

В тот же миг наше судно сбавило ход. Нос его опустился так, что палуба почти выровнялась, а шлейфы брызг за кормой опали, схлынули, будто волна, разбившаяся о берег. Я поднялся поглядеть, где это мы, Эскиль встал тоже, а вскоре к нам присоединились и мой караульный, и друг Эскиля, исполнявший при нем роль сиделки.

По левую руку от нас, рассекая ночное небо, словно клинок меча, высилась набережная Гьёлля. Наш корабль плыл вдоль нее в тишине: рев двигателей (какие бы двигатели ни гнали нас вперед со столь поразительной скоростью) сделался почти не слышен. Чуть впереди к воде спускались ступени, однако готовых протянуть нам руку помощи бездельников поблизости не отыскалось. Пришлось одному из матросов спрыгнуть на причал с носа и принять брошенный другим швартов. Еще немного, и с борта к ступеням лестницы опустился трап.

На шканцы поднялся офицер в сопровождении двух фузилеров с факелами. Остановившись, он изумленно уставился на Эскиля, подозвал всех трех солдат к себе и завел с ними долгий разговор, но говорили они так тихо, что я ничего не расслышал.

Наконец офицер с моим караульным, по-прежнему сопровождаемый факельщиками, подошел ко мне и спустя вдох-другой велел:

– Снять с него рубашку.

Эскиль с другом тоже подошли и остановились рядом.

– Сними рубашку, сьер, – сказал Эскиль. – Не снимешь, нам ее сорвать придется.

– Неужто вправду сорвешь? – спросил я, дабы испытать его.

Эскиль неуверенно пожал плечами.

Расстегнув превосходный плащ, прихваченный с корабля Цадкиэль, я бросил его к ногам, а стянутую через голову рубашку тоже бросил на палубу поверх плаща.

Офицер, подойдя ближе, велел мне повернуться вправо-влево, чтоб осмотреть ребра со всех сторон.

– Ты ведь избит был до полусмерти, – пробормотал он. – Выходит, правду о тебе говорят…

– Не зная, что обо мне говорят, я не могу ни подтвердить сего, ни опровергнуть.

– Тебя и не просят. Одевайся. Одевайся, не мешкай, искренне советую.

Я опустил взгляд, но ни плаща ни рубашки на прежнем месте не оказалось.

– Стянул кто-то. Должно быть, один из матросов, – вздохнул офицер и бросил взгляд в сторону друга Эскиля. – И ты, Танко, наверняка все видел.

– Никак нет, сьер, я ведь в лицо ему смотрел, не на одежду… но отыскать пропажу попробую.

– Возьми с собой Эскиля, – кивнул офицер.

Повинуясь его жесту, один из факельщиков передал факел товарищу и наклонился, чтоб освободить мою ногу.

– Украденного они не найдут, – сказал мне офицер. – Укромных уголков на таких катерах тысячи, и команде известен каждый.

Я заверил его, что мне вовсе не холодно.

Офицер сдернул с плеч форменный плащ.

– Твою одежду вор наверняка разрежет на кусочки и продаст по частям. И неплохо на том наживется. Возьми, на день – у меня в каюте есть запасной.

Принимать от него плащ мне не хотелось, однако отвергать нежданную щедрость было бы глупо.

– А вот руки я тебе должен сковать. Устав, ничего не попишешь.

Кандалы, блеснувшие в свете факелов, точно серебряные, впились в запястья, как и любые другие.

Вчетвером сошли мы по трапу на каменные ступени, спускавшиеся к воде (и, кстати заметить, с виду казавшиеся почти новыми), поднялись наверх и небольшой колонной двинулись вдоль узкой улочки, окаймленной крохотными палисадниками и разношерстными, по большей части одноэтажными, домиками в окружении множества пристроек. Первым шел факельщик, за ним следовал я, за мной с пистолетом наготове шагал офицер, а второй факельщик замыкал строй. Какой-то рабочий, плетущийся к дому, остановился, уставившись на нас во все глаза, но, кроме него, на улице не оказалось ни души.

Оглянувшись назад, я спросил офицера, куда он меня ведет.

– В старый порт. Там один из древних, никуда не годных кораблей приспособили под содержание заключенных.

– А потом что?

Пожатия плечами я не разглядел, но представить его смог вполне.

– Не знаю. Мне было приказано только взять тебя под арест и доставить сюда.

Насколько я мог судить, «сюда» представляло собой один из городских садов. Войдя в сумрак под сенью деревьев, я поднял взгляд и увидел себя в ночном небе за побитой морозом листвой.