Поначалу я даже не понял, что нападающий мертв. В комнате было темно, в тесном коридорчике за порогом – если и светлее, то ненамного. Полусонный, открыв глаза при первом ударе топора, я успел разглядеть лишь тусклый блеск отточенной стали, вторым ударом прорубившей створку двери насквозь.

Бургундофара пронзительно завизжала, а я, кубарем скатившись с кровати, принялся шарить вокруг в поисках оружия, коего при мне – увы – более не имелось. Третьего удара дверь не выдержала.

На миг в дверном проеме возник темный силуэт мертвеца, а после его топор обрушился на пустую кровать. Рама кровати треснула, и вся конструкция развалилась со страшным грохотом.

Казалось, по мою душу явился злосчастный доброволец, убитый мною давным-давно в нашем некрополе. От ужаса и раскаяния меня словно разбил паралич. Рассекая воздух, лезвие топора свистнуло над моей головой, в точности как Хильдегринова лопата, и, глубоко, проломив штукатурку, словно сапог великана, вошло в стену. Неяркий свет, падавший в комнату из коридора, на миг померк: проем заслонила спина Бургундофары, выскочившей за порог.

Тем временем топор снова вонзился в стену – на сей раз, думаю, менее чем в кубите от моего уха. Холодная, словно змея, окутанная запахом тления, рука мертвеца коснулась моей, и я, движимый скорее инстинктом, чем разумом, вцепился в нее мертвой хваткой.

В коридоре заплясало пламя свечей, из угла в угол комнаты скользнул луч фонаря. Двое почти нагих незнакомцев вырвали топор из рук мертвеца, и Бургундофара приставила нож к его горлу. За ее спиной стоял Гаделин с абордажным тесаком в руке и канделябром в другой. Трактирщик поднял луч фонаря повыше, осветил лицо мертвеца – и, ахнув от ужаса, выронил фонарь из рук.

– Мертв, – пояснил я. – Таких, как он, все мы видели не раз, а со временем и сами станем такими же.

С этими словами я подсечкой, как учил нас когда-то мастер Гюрло, сбил мертвеца с ног, и он рухнул на пол рядом с угасшим фонарем.

– Я же в него нож всадила, Севериан, – выдохнула Бургундофара. – Всадила, а он не…

Осекшись, она крепко, до скрипа стиснула зубы, чтобы не разрыдаться. Окровавленный клинок ножа в ее руке ходил ходуном.

– Берегись! – крикнул кто-то, стоило мне обнять ее.

Мертвец медленно, неуклюже поднимался на ноги. Глаза его, закрывшиеся с падением на пол, открылись, однако взгляд так и остался остекленевшим, бессмысленным взглядом трупа, а одно веко – слегка приопущенным. Из неширокой колотой раны в боку сочилась темная кровь.

Гаделин, вскинув тесак, шагнул вперед.

– Постой, – сказал я, придержав его.

Мертвец потянулся к моему горлу, и я перехватил его руки. Ни страха, ни даже отвращения к нему я больше не чувствовал – теперь я ужасно жалел и его, и всех нас, зная, что каждый из нас в какой-то степени мертв и бродит в полусне, тогда как он спит непробудным сном; все мы глухи к пению жизни внутри и вокруг нас.

Руки мертвого безвольно повисли вдоль туловища. Я провел правой ладонью по его ребрам, и жизнь потекла, заструилась из нее, словно каждый палец, отрастив лепестки, распустился подобно цветку. Сердце мое стало могучей машиной, готовой работать без остановки целую вечность, сотрясая каждым биением мир. Такой жизненной силы, как в тот момент, даруя ему новую жизнь, я не чувствовал в себе никогда.

Еще миг, и я – и все мы – заметили в нем перемену. Остекленевшие глаза мертвеца ожили, вновь обернулись человеческими органами зрения, при помощи коих оживший увидел нас. Холодная кровь посмертия, горькая, едкая гадость, пятнающая потеками бока мясницких колод, вновь забурлила в нем, выплеснулась из раны, нанесенной Бургундофарой, но рана вмиг затянулась, так что от нее не осталось и памяти, кроме кроваво-алых клякс на полу да тонкого белого шрама на теле. Едва кровь прилила к лицу, щеки оживающего, прежде изжелта-бледные, сделались смуглыми, исполнились жизни.

Прежде, до этого самого момента, я полагал мертвеца человеком средних лет, однако юноше, стоявшему, моргая, передо мной, было не более двадцати. Вспомнив Милеса, я приобнял его за плечи и неторопливо, негромко, точно псу, сказал, что мы рады его возвращению в царство живых.

Гаделин с остальными, примчавшимися нам на помощь, попятились прочь. На лицах их отразился страх пополам с изумлением, чему я изрядно удивился (и не устаю удивляться по сию пору): как, как могут люди, столь храбрые перед лицом ужасного, оказаться такими трусами, столкнувшись с палинодией судьбы?

Возможно, дело лишь в том, что, сражаясь со злом, мы бьемся против собственных братьев. Я, со своей стороны, в тот миг нашел объяснение загадке, не дававшей мне покоя с самого детства – отчего, согласно преданиям о последней, решающей битве, целые полчища демонов вдруг побегут с поля боя при виде хоть одного из солдат Предвечного.

Капитан Гаделин выскользнул за дверь последним. На пороге он приостановился, разинув рот, набираясь смелости заговорить, а может, просто в попытке собраться с мыслями, но тут же развернулся и бросился бежать, оставив нас в темноте.

– Тут где-то свечка была, – пробормотала Бургундофара, и я услышал, как она возится в потемках, отыскивая свечу.

Мгновением позже я сумел не только услышать ее возню, но и разглядеть ее. Закутанная в одеяло, Бургундофара склонилась над небольшим столиком возле обломков кровати. Свет, накануне озаривший недужного старика в темной хижине, вновь пришел мне на помощь, однако Бургундофара, увидев перед собою собственную тень, обернулась, в ужасе вытаращила глаза и с оглушительным визгом пустилась бежать следом за остальными.

Гнаться за нею казалось бессмысленным. При свете, послушно перемещающемся в ту самую сторону, куда устремлен мой взгляд, я, как сумел, загородил вход креслами и обломками дверной створки и, дабы нам с воскресшим из мертвых было где отдохнуть, расстелил посреди комнаты вспоротый топором матрас.

Говорю «отдохнуть», не «поспать», так как, по-моему, уснуть ни одному из нас не удалось, хотя сам я раз или два задремал, а просыпаясь, слышал, как оживший мертвец расхаживает вокруг, словно вовсе не заперт в четырех стенах. Казалось, стоит мне смежить веки, глаза открываются сами собой, чтоб еще раз взглянуть на мою звезду, горящую в вышине, над крышей. И кровля, и потолок сделались прозрачными, как кисея; звезда моя, пусть бесконечно далекая, неслась сквозь пустоту к нам, к Урд. Наконец я поднялся, распахнул ставни, выглянул за окно и поднял взгляд к небу.

Ночь выдалась холодной, однако безоблачной: каждая звездочка в небесах сверкала, будто самоцвет. Где искать среди них свою я, как выяснилось, чувствовал инстинктивно, подобно перелетным диким гусям, безошибочно летящим прямо к привычному месту отдыха, пусть даже сквозь пелену тумана шириной в целую лигу. Вернее сказать, я чувствовал, где она должна быть, однако, взглянув туда, увидел только бескрайнюю тьму. Во всех прочих уголках небосвода звезды сияли обильными россыпями, будто горсти бриллиантов, брошенные на плащ мастера, и, может статься, каждая звездочка принадлежала некоему неразумному вестнику, столь же беспомощному, растерянному, как и я сам, но моей среди них не было. Моя – это я знал точно – была там (где-то там), хоть и неразличимая глазом.

Составляя хроники, подобные этой, всякому неизменно хочется описать развитие действия, процесс, однако некоторые события никаким развитием действия похвастать не могут, ибо происходят в одно мгновение: вот его нет – а вот оно есть. Так вышло и на сей раз. Вообразите себе: стоит человек перед зеркалом, а в зеркало летит камень, и оно моментально разбивается вдребезги.

Тут человеку и становится ясно: он есть он сам, а не тот человек из зеркала, которым он себя только что полагал.

Примерно то же самое произошло и со мной. Какой-то миг тому назад я полагал себя звездой, путеводным огоньком на рубеже Брия и Йесода, мчащимся сквозь вечную ночь. Но вот уверенность в сем исчезла как не бывало, и я вновь стал самым обычным человеком, замершим у окна, опираясь на подоконник – изрядно продрогшим, взмокшим от пота, дрожащим, вслушиваясь в шаги воскресшего мертвеца за спиной…

Городок под названием Ос мирно спал под покровом тьмы: зеленая Луна только что скрылась за темными холмами по ту сторону угольно-черного Гьёлля. Взглянув туда, где стоял окруженный зеваками Керикс, я разглядел в тусклом свете звезд кое-какие оставленные им следы. Движимый побуждением, коего сам не в состоянии объяснить, я отошел от окна, оделся, а затем, перепрыгнув через подоконник, приземлился в топкую грязь улочки за окном.

Приземление оказалось столь жестким, что я всерьез испугался, не сломал ли лодыжку. На борту корабля я привык быть легким, будто лануго, да и исцеленная нога, похоже, внушала мне куда больше уверенности в собственных силах, чем могла выдержать, но теперь-то я понял: на Урд, хочешь не хочешь, придется учиться прыгать заново.

Звезды затмила вуаль облаков, и вещицы, которые я разглядел из окна, пришлось искать ощупью, однако в итоге я оказался прав. К латунному блюдцу-подсвечнику прилипли остатки оплывшей свечи, которой, пожалуй, не признала бы восковой ни одна из пчел. Поблизости, в сточной канаве, лежали бок о бок тельца котенка и какой-то из мелких птиц.

Пока я осматривал найденное, воскресший из мертвых спрыгнул ко мне, причем приземлился куда мягче, чем я. Я заговорил с ним, но он не ответил ни словом. Тогда я в порядке опыта прошелся немного вдоль улицы, и воскресший послушно последовал за мной.

Спать я был совершенно не в настроении, а усталость, навалившуюся после возвращения его к жизни, начисто смыло чувство, которое я отнюдь не склонен счесть заурядным плодом воображения – восторг, порожденный уверенностью в том, что мое существо более не заключено в марионетке из плоти, всеми вокруг называемой «Северианом», но обитает в далекой звезде, а жара звезды той хватит, чтоб во вселенной расцвели хоть десять тысяч миров. Глядя на воскресшего из мертвых, я вспомнил, сколь дальний путь проделали мы с Милесом, тогда как ни мне, ни ему не следовало идти куда-либо вовсе, и понял: сейчас дела обстоят совсем по-другому.

– Идем, – сказал я. – Поглядим город, а как только в первой харчевне отопрут двери, с меня выпивка!

Воскресший вновь не ответил ни слова. Дойдя с ним до освещенного звездами перекрестка, я снова взглянул ему в лицо. Казалось, он заплутал среди неких странных, причудливых грез.

Начни я подробно описывать наши странствия, тебе, читатель, все это быстро наскучит, и еще как, однако я не скучал нисколько. Вначале мы шли на север, вдоль гребней холмов, пока не уперлись в городскую стену – изрядно ветхое сооружение, словно бы возведенное не столько из страха перед нападениями, сколько в угоду гордыне. Повернув назад, мы двинулись дальше уютными извилистыми улочками, застроенными фахверковыми домиками, и достигли реки в тот самый миг, когда позади, над крышами, забрезжили первые отсветы нового дня.

Далее мы неторопливо, любуясь судами о множестве мачт, направились вдоль реки, и вдруг некий старик – из ранних пташек и, несомненно, подобно многим старикам, страдающий бессонницей, – заступил нам путь.

– Ну и ну, Зама?! – воскликнул он. – Зама, сынок! А люди толкуют, будто тебя нет в живых…

Я рассмеялся, и воскресший из мертвых улыбнулся, услышав мой смех.

Старик залился негромким кудахчущим смехом.

– Да-а, говорят, помер… а с виду-то – лучше живого стал!

– А как он умер? Что люди на этот счет говорят? – спросил я.

– Утонул! Ведь лодка Пиниана возле острова Байуле ко дну пошла – так я от людей слышал!

– Жена у него имеется?

В глазах старика замерцали искорки любопытства.

– Я познакомился с ним только нынче ночью, отправившись выпить, – пояснил я, – и хотел бы, понимаешь ли, родным его с рук на руки сбыть. Сам он, боюсь, нагрузился сверх меры и…

– Так нет у него родных. Нету, а квартирует он у Пиниана. Пинианова старуха вычитает из его жалованья за стол и комнату.

Старик объяснил, как добраться к Пиниану и как узнать нужный дом (судя по описанию, довольно невзрачный), а после добавил:

– Только не советовал бы я приводить его к ним так рано, нагрузившегося по самый планширь. Пиниан с него всю шкуру спустит, это уж как пить дать… – Вздохнув, старик в изумлении покачал головой. – Чудные дела, а? Ведь весь город судачит: Заму, мол, утопшего из реки выловили, мертвым назад привезли…

– Да, сейчас и не поймешь, чему верить, а чему нет, – ответил я, не зная, что тут сказать еще, а после, тронутый искренней радостью убогого старика, увидевшего сильного, молодого Заму живым, коснулся ладонью его темени и забормотал заученные фразы благословений, коими, будучи Автархом, порой жаловал подданных, желая ему всех благ и в этой жизни, и в следующей.

Ничего особенного под этим в виду не имелось, однако эффект оказался сногсшибательным, иного слова не подберу. Казалось, прожитые годы покрывали старика, будто пыль, а стоило мне убрать руку, ограждавшие его незримые стены рухнули, открывая путь свежему ветру с реки. Округлив глаза, словно блюдца, старик пал передо мной на колени.

Отойдя от него на десяток шагов, я оглянулся. Он так и стоял на коленях, глядя нам вслед, но стариком его было уже не назвать. Конечно, и в юнца он тоже не превратился – сделался попросту человеком в самом расцвете сил, освобожденным от коловращения времени.

Зама, хоть и по-прежнему молчал как рыба, обнял меня за плечи. Я тоже обнял его, и так, в обнимку, мы двинулись той самой улочкой, что накануне привела нас с Бургундофарой к «Тройной Ухе», и обнаружили мою спутницу с Гаделином в общем зале, за завтраком.