Каждая лига, отделявшая меня от Доркас, рвала сердце на части, но возвращение на «Самру» после свидания с пустынным, безмолвным югом обрадовало меня так, что словами не описать.

Палубы его, собранные из рябоватых, однако ослепляющих белизной почти новеньких досок, каждый день драили внушительной величины матом, отчего-то называемым мишкой – своего рода мочалкой, сплетенной из каболок пенькового троса, утяжеляемой немалым весом пары корабельных коков, каковых вахтенным и полагалось до завтрака протащить на ней вдоль каждой досточки. Щели между досками были заделаны варом, придававшим палубам сходство с причудливо вымощенными террасами.

Нос корабля высоко поднимался кверху, заостренная корма плавно изгибалась вперед, пара глаз величиной с блюдо, нарисованных по бокам от форштевня небесно-голубой, ярчайшей из синих красок, день и ночь взирали на зеленые воды, дабы «Самру» не сбился с пути, а из левого слезой свисал якорь.

Над носом, удерживаемая треугольной деревянной подставкой, также резной, расписной, позолоченной, выдаваясь вперед, возвышалась носовая фигура, птица бессмертия – птица с головой женщины. Ее бесстрастное, аристократически удлиненное лицо и крохотные черные глазки великолепно подчеркивали суровую безмятежность созданий, не ведающих смерти, а обрамляли его искусно раскрашенные резные перья, растущие из темени вместо волос, ниспадающие на плечи, прикрывая полусферы деревянных грудей. Кончики распростертых в стороны, слегка отведенных назад крыльев превосходили высотой оконечность форштевня, а алые с золотом маховые перья отчасти закрывали треугольник подставки. Несомненно, моряки полагали сие создание сказочным, вымышленным, и я сам подумал бы точно так же, если б не видел своими глазами анпиэлей Автарха.

Справа от форштевня, между крыльями птицы самру, тянулся вперед бушприт, немногим уступавший в длине фок-мачте, возвышавшейся над баковой надстройкой. Казалось, туго натянутый фока-стаксель вот-вот вырвет ее, слегка наклоненную прямо по курсу, дабы обеспечить простор фоковым парусам, из гнезда в прочном корпусе. Грот-мачта стояла столь же прямо, как некогда пущенная на нее сосна, однако бизань-мачта клонилась назад, так что топы всех трех мачт располагались друг от друга значительно дальше, чем шпоры. На каждой мачте имелся гафель – наклонный рей, связанный из пары утончающихся к концу цельных стволов молодых деревьев, и каждый из этих гафелей был оснащен единственным треугольным парусом цвета красно-бурой ржавчины.

Корпус корабля под водою был выкрашен белым, а над водой – черным, если не принимать в расчет уже упомянутых мною носовой фигуры и глаз, да еще лееров на шканцах, красный цвет коих символизировал разом и высоту положения капитана, и его кровавое прошлое. В действительности шканцы занимали не более одной шестой длины «Самру», однако именно там находились и штурвал, и нактоуз, и именно оттуда открывался наилучший обзор, уступавший разве что виду с вант. Там же располагалось и самое серьезное вооружение «Самру» – вертлюжная пушка немногим больше той, что носил на спине Мамиллиан, в любое время готовая хоть к отражению пиратского нападения, хоть к подавлению мятежа на борту. Чуть позади гакаборта, на двух изящных, изогнутых плавно, словно усы сверчка, железных штоках, красовалась пара кормовых фонарей – один бледно-розовый, другой изумрудно-зеленый, как лунный свет.

К концу следующего дня, стоя возле этих фонарей, вслушиваясь в бой барабана, негромкий плеск весел и напев гребцов, я увидел на берегу первые огоньки. То были медленно умирающие окраины города, жилища беднейших из самых злосчастных среди бедняков, но это значило лишь, что именно здесь, в столице, начинается жизнь, а царство смерти заканчивается. Здесь человеческие существа готовились отойти ко сну, а может статься, все еще делили меж собой трапезу, знаменовавшую завершение дня. За каждым из этих огней я видел тысячи проявлений добросердечия, слышал тысячи сказок, рассказанных у очага. В каком-то смысле я возвращался домой, и привел меня сюда тот же самый напев, что по весне провожал, гнал в дорогу:

Тут и не захочешь, а призадумаешься: кому-то сей ночью суждено отправиться в дальний путь?

Во всякой длинной истории, если рассказывать ее со всей откровенностью, отыщутся все элементы, все составляющие, присущие человеческой драме с тех давних пор, как первый, простейший из кораблей достиг брега Луны: не только благородные поступки да нежные чувства, но и гротеск, и внезапные смены возвышенного вульгарным, и прочее в том же роде. На сих страницах я неизменно старался изложить все как было, без прикрас, нимало не беспокоясь о том, что ты, мой читатель, сочтешь кое-что невероятным, а кое-что малоинтересным, и если война в горах являла собою изображение славных подвигов (совершенных скорее другими, чем мной), а плен у Водала и у асциан – картины ужаса и безысходности, а плавание на «Самру» – умиротворяющую интерлюдию, то сейчас наступает время комедии.

К той части города, где находится Цитадель – к южным, однако не самым южным кварталам Несса, – мы подошли под парусом, средь бела дня. Не сводивший пристального взгляда с озаренного солнцем восточного берега, я попросил капитана высадить меня на тех самых скользких ступенях, где столько раз купался в реке и дрался с окрестными мальчишками. В Цитадель я надеялся, пройдя через ворота некрополя, попасть сквозь брешь в межбашенной стене, невдалеке от Башни Матачинов, но ворота оказались закрытыми и запертыми на замок, и отряд добровольцев, дабы впустить меня, вовремя возле них, увы, не появился. Хочешь не хочешь, пришлось мне проделать неблизкий путь в обход некрополя, а после пройти еще с полдюжины чейнов вдоль крепостной стены, к барбакану.

Там меня, встреченного множеством стражников, отвели к их офицеру, и тот, когда я назвался бывшим палачом, разумеется, заподозрил во мне одного из оборванцев, то и дело (чаще всего – в преддверии зимы) являющихся проситься к нам в гильдию. Рассудив так, офицер (и вполне по заслугам, окажись он прав) велел меня высечь, и, дабы предотвратить порку, мне поневоле пришлось сломать двоим из его подчиненных большие пальцы, а после, удерживая его самого в захвате, именуемом «котенок с клубком», потребовать встречи с его начальником, с кастеляном.

Признаться, личность чиновника, распоряжавшегося всей Цитаделью, которого я за годы ученичества и видел-то всего раз-другой, внушала мне нешуточное почтение, но на поверку он оказался старым солдатом, среброволосым, таким же хромым, как и я. Остановившись рядом со мной, офицер принялся, запинаясь, перечислять мои прегрешения: я-де нанес ему оскорбление словом (неправда) и действием, изувечил двоих его подчиненных и так далее и тому подобное. Когда он умолк, кастелян перевел взгляд с меня на него, затем вновь оглядел меня, отослал офицера прочь и предложил мне сесть.

– Ты безоружен, – сказал он.

Голос его оказался хриплым, однако негромким, словно в свое время, выкрикивая команды, кастелян надорвал горло.

Я сознался, что так оно и есть.

– Однако в боях побывал, а еще успел повидать джунгли к северу от гор, где не было ни единой баталии с тех самых пор, как асциане перескли Уроборос и обошли нас с фланга.

– Все верно, – подтвердил я, – но как ты об этом узнал?

– Рана в бедре нанесена одним из их копий. Я таких повидал предостаточно и ни с какими другими не перепутаю. Мышцы рассечены лучом, отраженным костью. Ты в этот момент, полагаю, мог находиться на дереве, а гастат стрелял снизу, с земли, но скорее сидел ты не на суку, а в седле, и шел в бой против пехоты. Служил явно не в катафрактах, иначе так просто тебя не подловили бы. Стало быть, из демилансеров?

– Всего лишь из легких иррегулярных.

– Тогда позже непременно расскажешь обо всем в подробностях: ты, судя по говору, уроженец столицы, а в иррегулярные части обычно идут эклектики и прочий подобный сброд. Еще у тебя двойной шрам вон там, на ступне, – белый, ровный, отметины в полупяди одна от другой. Это укус нетопыря, а такие крупные нетопыри водятся только в настоящих джунглях, у самого пояса мира. Как тебя туда занесло?

– Наш флайер разбился, а я был взят в плен.

– И бежал?

Еще немного, и дело неизбежно дошло бы до рассказа об Агии, и о зеленом человеке, и о моем путешествии из джунглей к устью Гьёлля, а вот так, походя, предавать огласке материи столь высокие мне ничуть не хотелось. Вместо ответа я произнес слова власти, предназначенные для Цитадели и ее кастеляна.

Поскольку кастелян был хром, я, если б мог, позволил бы ему остаться в кресле, однако он немедля вскочил на ноги, отсалютовал, а после, пав на колени, поцеловал мою руку. Таким образом, он, сам того не зная, первым воздал мне должные почести, а сия заслуга предоставляет право на ежегодную личную аудиенцию – каковой он, впрочем, ни разу еще не испрашивал и, может статься, не испросит вообще.

Что до меня, оставаться в прежнем виде я больше не мог. Потребуй я этого, старика-кастеляна наверняка хватил бы удар, а о безопасности моей особы он волновался так, что сохранять инкогнито мне пришлось бы в сопровождении по крайней мере взвода алебардщиков, крадущихся следом. Вскоре меня облачили в лазуритовый жазеран, котурны и стефан, дополнив сие убранство посохом черного дерева и просторной дамассиновой накидкой, расшитой тусклым жемчугом. Неописуемо древние, все эти вещи отыскались в одной из кладовых, сохранившихся с тех времен, когда Цитадель служила резиденцией автархам.

Таким образом, вместо того чтоб войти в нашу башню, как собирался, в том же самом плаще, в котором покинул ее, я вернулся туда неким неузнаваемым существом в роскошном церемониальном облачении, тощим, точно скелет, хромым, с обезображенной жутким шрамом щекой. Войдя в таком виде в кабинет мастера Палемона, я, несомненно, перепугал его до полусмерти: о том, что прибывший в Цитадель Автарх желает беседовать с ним, он был извещен только в самый последний момент.

Казалось, со времени моего ухода он изрядно состарился, но, вероятно, дело было лишь в том, что я запомнил его не таким, как в день изгнания, а таким, каким еще мальчишкой привык видеть в крохотной классной комнате. Тем не менее мне очень хотелось бы думать, что он беспокоился о моей судьбе, и это не так уж маловероятно – ведь я с малых лет числился его лучшим, любимым учеником; несомненно, именно его голос, перевесивший мнение мастера Гюрло, спас мне жизнь, и именно он подарил мне собственный меч.

Однако сколь сильны или слабы ни были его треволнения, морщины, избороздившие лицо наставника, сделались много глубже, а редкие волосы, запомнившиеся мне серыми от седин, приобрели желтоватый оттенок, свойственный древней слоновой кости. Преклонив колени, он поцеловал мои пальцы и весьма удивился, когда я помог ему подняться и велел вновь занять место за столом.

– Вы слишком добры ко мне, Автарх. Ваше милосердие простирается от солнца к Солнцу, – сказал он, прибегнув к старинной формуле величания.

– Разве ты не узнаешь нас?

– Вы были заточены здесь?

С этими словами он пригляделся ко мне сквозь любопытное приспособление в виде пары линз на носу (только оно и позволяло ему хоть что-либо видеть), и я решил, что его зрение, задолго до моего рождения ослабленное выцветшими чернилами на страницах гильдейских хроник, ухудшилось сильнее прежнего.

– Вижу, вы претерпели пытки, – продолжал он, – однако работа настолько груба… Надеюсь, исполнена она не нами?

– Нет, здесь ваша гильдия совсем ни при чем, – заверил его я, коснувшись изуродованной щеки. – Но тем не менее провести какое-то время в подземельях этой башни нам довелось.

Негромко, по-стариковски вздохнув, мастер Палемон опустил взгляд к россыпи серых бумаг на столе. Когда же он заговорил, я не расслышал ни слова и попросил его повторить сказанное.

– Вот этот день и настал, – сказал он. – Я знал, что настанет он непременно, однако надеялся не дожить до него, пусть даже в чьей-либо памяти. Вы упраздните нас вовсе, Автарх, или приставите к какому-либо иному делу?

– Как поступить с тобой и с гильдией, которой ты служишь, мы еще не решили.

– Не выйдет из этого проку, Автарх. Простите старика, не прогневайтесь… но не выйдет из этого проку. Со временем вы обнаружите, что вам нужны люди для исполнения той же самой работы, какую сейчас исполняем мы. Можете, если угодно, объявить ее исцелением. Так делалось неоднократно. Или ритуалом – бывало в старину и такое. Но вскоре вы сами увидите, что, кроющееся под маской, сие явление становится много страшнее прежнего. Лишая свободы тех, кто не заслуживает смерти, вы сами не заметите, как окажетесь лицом к лицу с несметным воинством в кандалах. Вы обнаружите, что держите в неволе немало тех, чей побег обернется катастрофой, и что вам необходимы слуги, вершащие правосудие над теми, кто предал мучительной смерти многие дюжины ни в чем не повинных людей. Кто, кроме нас, возьмется за это?

– Вершить правосудие так, как вы, не будет никто. По твоим словам, милосердие наше простирается от солнца до Солнца, и мы надеемся, что это правда. И в милосердии своем даруем быструю смерть даже отъявленнейшим из мерзавцев. Нет, не из жалости к ним, но лишь оттого, что добрым людям не пристало посвящать жизнь причинению мук.

Мастер Палемон вскинул голову, сверкнув линзами на носу. Единственный раз за многие годы наставник предстал передо мною таким, каким был в юности.

– Но кому же еще поручить сие, если не добрым людям? Вы введены в заблуждение, Автарх! Людям скверным – вот кому доверять наше дело нельзя ни за что!

Я улыбнулся. В этот момент лицо мастера Палемона напомнило мне кое о чем, выброшенном из головы не один месяц тому назад: о том, что гильдия – моя семья, единственный мой родной дом, о том, что, не сумев обрести друзей здесь, я не найду друзей на всем белом свете.

– Между нами, мастер, – пояснил я, – мы решили, что этого не следует делать вообще.

Мастер Палемон не ответил ни словом. Судя по взгляду, он даже не слышал моих слов, прислушивался только к голосу, и недоверие на его усталом, источенном временем лице сменилось искренней радостью, словно сумрак, разогнанный отсветами огня.

– Да, – подтвердил я, – перед тобой Севериан.

Пока мастер Палемон с великим трудом приходил в себя, я подошел к двери и велел подать мне ташку, на время вверенную попечению одного из офицеров охраны, завернутую в остатки гильдийского плаща цвета сажи, ныне вылинявшего, сделавшегося попросту черным, а кое-где и истершегося до рыжины. Расстелив плащ на столе мастера Палемона, я открыл ташку и вывалил на него ее содержимое.

– Вот все, что мы принесли назад, – пояснил я.

Мастер Палемон улыбнулся – совсем как в классе, застигнув меня за какой-нибудь мелкой шалостью.

– И трон в придачу? Не откажешь ли в любезности рассказать обо всем по порядку?

Так я и сделал. Рассказ затянулся надолго, так что мои охранники не раз стучались в двери, дабы убедиться, что я жив и здоров, и, наконец, я велел принести нам обед, однако, когда от фазана остались лишь косточки, а пирожные и вино подошли к концу, разговор все еще продолжался. Тогда-то мне и пришла в голову идея, со временем воплотившаяся в сих мемуарах. Изначально я намеревался начать их со дня ухода из нашей башни, а завершить днем возвращения, но вскоре понял, что симметрию, столь ценимую многими из художников, этакая структура, конечно, обеспечит, однако без кое-каких сведений о моем отрочестве в моих приключениях никто ничего не поймет. Равным образом кое-какие нити повествования остались бы незавершенными, не дополни я повествование (как предполагаю сделать) описанием еще нескольких дней, последовавших за возвращением. Возможно, для кого-то мое сочинение станет «Золотой Книгой». Мало этого: быть может, первопричина всех моих странствий заключается лишь в заговоре библиотекарей, нуждающихся в новом орудии для пополнения своих рядов… но, может, и эти надежды чрезмерно смелы.