Так я и шел вперед, словно могучее войско – ведь со мной шли все те, кто ныне жил во мне. Окруженный множеством стражников, я сам также был стражем, охранявшим особу монарха. Имелись в моих рядах и женщины – одни улыбчивы, другие мрачны, и детишки, со смехом резвившиеся вокруг, на страх Эребу с Абайей швыряя в море осколки раковин.

В какие-то полдня я достиг устья Гьёлля, столь широкого, что противоположный берег терялся где-то вдали. Над водой возвышались треугольники островов, а между ними, словно облака среди горных пиков, лавировали, сновали из стороны в сторону корабли под вздувшимися на ветру парусами. Помахав одному из них, идущему мимо, близ берега, я попросил довезти меня до Несса.

Выглядел я наверняка страшней некуда: щека располосована, плащ изодран в лохмотья, а отощал так, что все ребра можно пересчитать. Невзирая на это, капитан корабля выслал за мною шлюпку, и доброты его я отнюдь не забыл. При виде меня взгляды гребцов исполнились страха пополам с восхищением. Возможно, причиной тому были всего лишь мои еще не зажившие раны, однако ран этим людям на своем веку довелось повидать в избытке, и мне сразу вспомнились чувства, охватившие меня самого, когда я впервые увидел лицо Автарха в стенах Лазурного Дома, хотя человеком он был невысоким и вдобавок ни мужчиной, ни женщиной.

Двадцать дней и ночей «Самру» шел вверх по Гьёллю, при возможности – под парусами, а в остальное время – на веслах, по дюжине с каждого борта. Морякам переход дался нелегко, поскольку течение, пусть медленное, едва ощутимое, не знает отдыха ни днем ни ночью, а рукава дельты настолько длинны и широки, что к вечеру гребец зачастую еще может видеть то самое место, с которого начал дневные труды, когда бой барабана поднял его на вахту.

Для меня же плавание оказалось приятным, точно яхтенная прогулка. Конечно, я предлагал помочь остальным в управлении парусами или на веслах, однако помощь мою решительно отвергли. Тогда я посулил капитану, весьма продувного вида субъекту, похоже, жившему не столько мореходством, сколько торговлей, хорошо заплатить за проезд, как только мы достигнем Несса, но он даже слушать об этом не пожелал, и, крутя ус (как делал всякий раз, стремясь убедить собеседника в полной собственной искренности), заверил меня в том, что мое присутствие на борту – награда вполне достаточная и для него, и для всей команды. О том, что я – их Автарх, они, на мой взгляд, не догадывались, и, опасаясь таких, как Водал, я старательно избегал даже намеков на сие обстоятельство, однако мой взгляд и манера держаться, очевидно, выдавали во мне особу отнюдь не из простых.

Их суеверный страх передо мной изрядно упрочило происшествие с капитанской саблей. То бы кракемарт, тяжелейшая из абордажных сабель, с круто изогнутым клинком шириною в мою ладонь, украшенным чеканными звездами, солнцами и прочими символами, в которых сам капитан не понимал ни аза. Опоясывался он ею, когда мы приближались к какому-нибудь прибрежному поселению или к встречному кораблю – одним словом, чувствуя надобность блюсти достоинство, однако обычно попросту оставлял оружие на шканцах. Обнаружив его там и не имея иного занятия, кроме пристальных наблюдений за ветками да шкурками апельсинов, пляшущими на зеленоватых волнах за бортом, я вынул из ташки половинку точильного камня и заточил клинок. Вскоре, увидев, как я пробую большим пальцем остроту лезвия, капитан принялся похваляться успехами в фехтовальном искусстве. Поскольку кракемарт, при короткой-то рукояти, весил от силы в полтора раза меньше, чем «Терминус Эст», хвастовство капитана показалось мне довольно забавным, и я добрых полстражи слушал его рассказы с подлинным наслаждением. Затем на глаза мне попалась бухта пенькового каната толщиною в мое запястье, и когда интерес капитана к собственным выдумкам пошел на убыль, я велел ему со старшим помощником растянуть канат меж собою, встав друг от друга кубитах в трех. Кракемарт рассек канат, словно волос, а затем, прежде чем хоть один из них успел перевести дух, я подбросил саблю к самому солнцу и ловко поймал за рукоять.

Боюсь, инцидент этот сверх меры наглядно демонстрирует, что мне сделалось много лучше. Конечно, в отдыхе, свежем воздухе и простой пище для читателя не найдется ничего увлекательного, но когда речь идет об исцелении раненых и изможденных, они способны творить подлинные чудеса.

Позволь я, капитан отдал бы мне собственную каюту, однако я предпочел спать на палубе, кутаясь в плащ, а единственную дождливую ночь провел под шлюпкой, подвешенной вверх дном возле борта. Во время плавания я обнаружил, что ветры обычно стихают, когда Урд поворачивается к солнцу спиной, и чаще всего спать ложился под мерный напев гребцов, а по утрам просыпался от лязга якорной цепи.

Однако случалось мне просыпаться и до наступления утра, в ту пору, когда корабль еще стоял возле берега, а наверху не было ни души, кроме клюющего носом дозорного. Бывало также, что просыпался я, разбуженный лунным лучом, а корабль тихо скользил вперед под зарифленными парусами, с помощником капитана у руля, с вахтой, спящей у фалов. Одной из подобных ночей, вскоре после того, как мы миновали Стену, я поднялся на корму и, глядя на фосфорический след, тянущийся за нами по темной воде, словно холодное пламя, на миг принял его за толпу людей-обезьян из сальтусского рудника, явившихся, дабы исцелиться силою Когтя, или поквитаться со мной за былые обиды. Разумеется, ничего странного в этом нет: дурацкие шутки затуманенного сном разума – дело вполне житейское, однако в том, что случилось на следующее утро, тоже не было ничего странного, но поразил меня этот случай до глубины души.

Гребцы неспешно, мерно работали веслами, гоня корабль к далекой, не в одной лиге от нас, излучине, за которой паруса мог бы наполнить какой-никакой ветерок. Думаю, бой барабана и плеск воды, рассекаемой длинными, широкими лопастями, действуют столь завораживающе оттого, что очень напоминают биение сердца во сне и шум крови, струящейся мимо внутреннего уха по пути к мозгу.

Стоя у леера, я любовался берегом, изрядно топким в этих местах, в краю древних равнин, залитых водами обмелевшего, закупоренного илом Гьёлля, и вдруг мне почудилось, что холмы и пригорки у края воды наделены некоей правильностью очертаний, как будто за всей этой бескрайней болотистой глухоманью кроется общий геометрический дух, исчезающий из виду, если смотреть на нее прямо, и вновь проявляющийся, стоит лишь отвести взгляд (очень похожее впечатление производят некоторые картины). Тут ко мне подошел капитан, и я, сказав ему, что слыхал, будто развалины Несса тянутся далеко вниз по реке, спросил, скоро ли мы увидим их. Капитан, рассмеявшись, ответил, что мимо развалин мы идем уже третий день, одолжил мне подзорную трубу, и с ее помощью я сумел разглядеть в неприметном с виду пеньке покосившийся, обомшелый обломок колонны.

В тот же миг все вокруг – стены, улицы, монументы – словно бы разом выскочило из укрытий, подобно каменному городищу, возрождение коего мы с двумя ведьмами наблюдали с крыши гробницы. Нет, никаких перемен вне пределов моего разума не произошло, однако мыслью я словно бы – куда быстрей, чем на корабле мастера Мальрубия, – перенесся из безлюдных болот в самое сердце бескрайних древних руин.

Я и по сей день не устаю удивляться, сколь многое каждый из нас прекрасно видит, однако не осознает. Многие недели мой друг Иона казался мне всего-навсего человеком с протезом вместо руки, а странствуя с Бальдандерсом и доктором Талосом, я проглядел не менее сотни мелочей, весьма красноречиво свидетельствовавших, что Бальдандерс не раб – господин. Вспомнить хотя бы, как изумил он меня за Воротами Сострадания, не сбежав от доктора, хотя имел к тому все возможности…

С течением дня развалины становились видны все ясней и ясней. За каждой речной излучиной позеленевшие стены поднимались выше, земля становилась тверже. На следующее утро, проснувшись, я обнаружил, что некоторые, самые стойкие здания до сих пор сохраняют верхние этажи, а вскоре после заметил у древнего пирса небольшой, с иголочки новенький ялик и указал на него капитану.

– На свете есть уйма семей, поколениями, от дедов к внукам, живущих тем, что отыщут в этих развалинах, – улыбнувшись моей наивности, пояснил он в ответ.

– Об этом я слышал, но ведь им подобная лодка не подойдет ни за что. Слишком мала; много ли на ней увезешь?

– Монет или драгоценностей – очень даже. А больше в этих местах к берегу не пристает никто. Закона здесь нет, так что мародеры режут почем зря и друг дружку, и вообще всех, кто ни сойдет на сушу.

– Мне нужно там побывать. Подождешь меня?

Капитан уставился на меня, будто на умалишенного:

– Долго ждать?

– До полудня, не дольше.

– Гляди, – сказал он, указывая вверх по течению. – Вон там, впереди, – последняя большая излучина. Сойдешь здесь, а нас догонишь за ней, у следующего поворота русла. Раньше обеда мы всяко туда не дойдем.

Я согласился, и капитан отрядил четверых матросов, спустив с борта «Самру» шлюпку, доставить меня на берег. Как только мы собрались отойти от корабля, он расстегнул пояс с кракемартом в ножнах и подал его мне, без тени улыбки сказав:

– Он верно служил мне во множестве кровавых стычек. Цель в голову, только гляди, острие о бляху ремня не обломи.

Я, с благодарностью приняв саблю, заверил его, что всегда предпочитал шею.

– Тоже неплохо, если рядом товарищей нет и горизонтальным махом никого из своих не зацепишь, – сказал капитан, крутя ус.

Устроившись на корме, я получил прекрасную возможность приглядеться к лицам гребцов. Очевидно, берега матросы с «Самру» боялись в той же мере, что и меня. Подойдя к пристани рядом с яликом, они поспешили убраться восвояси и впопыхах едва не перевернули шлюпку. Убедившись, что на единственной банке ялика вправду покоится увядший алый мак, замеченный мной с корабля, я проводил взглядом шлюпку, и едва ее подняли на борт, гребцы «Самру» немедля спустили на воду весла, хотя легкий бриз исправно наполнял грот. Очевидно, капитан решил миновать излучину русла как можно быстрее и, если я не появлюсь вовремя в условленном месте, отправиться дальше без меня, с чистой совестью посчитав (и объяснив другим, буде у кого-либо возникнут вопросы), что виноват в опоздании только я сам. Должно быть, и кракемартом он пожертвовал лишь затем, чтоб окончательно успокоить совесть.

По бокам от пирса тянулись кверху каменные ступени – почти такие же, с каких я мальчишкой нырял в Гьёлль. Наверху не оказалось ни души; все вокруг густо заросло травой, пробивавшейся к солнцу сквозь трещины между плитами мостовой. Передо мною безмолвно покоился разрушенный город, мой родной Несс, хоть то и был Несс давно минувших времен. Несколько птиц, круживших над головой, в вышине, хранили молчание, достойное померкших в солнечном свете звезд. Гьёлль, что-то шептавший себе под нос на стрежне, уже казался далеким, отстраненным, как и остовы зданий, мимо которых, прихрамывая, брел я. Как только берег скрылся из виду, он вовсе стих, словно робкий, неуверенный в себе гость, умолкающий, вслед за хозяином пройдя в соседнюю комнату.

Казалось, квартал этот вряд ли окажется именно тем, откуда (по словам Доркас) в Тракс везли мебель и прочую домашнюю утварь. Поначалу я то и дело заглядывал в окна и двери, но не находил внутри ничего, кроме всякого сора да желтой листвы, мало-помалу облетавшей с юных деревьев, успевших взломать булыжную мостовую. Нигде не нашел я и следов людей-мародеров, хотя звериного помета, птичьих перьев и обглоданных косточек вокруг хватало.

Далеко ли я углубился в развалины, мне неизвестно. Наверное, где-то на лигу, но, может быть, и куда меньше. Возможное расставание с «Самру» меня не слишком-то беспокоило: в конце концов, я прошел пешком большую часть пути от Несса до охваченных войной гор, и хотя на ногах держался еще нетвердо, босые подошвы изрядно окрепли на палубе корабля. До сих пор не привыкший носить оружие у пояса, я обнажил кракемарт и вскинул его на плечо, как часто носил «Терминус Эст». Летнее солнце лучилось тем самым неповторимым, особо приятным теплом, которое обретает с появлением в утреннем воздухе первых намеков на осенние заморозки. Наслаждаясь им наряду с одиночеством и тишиной, я был бы просто счастлив, кабы не раздумья о том, что я скажу Доркас, если найду ее, и что она может сказать в ответ.

Знай я, как все обернется, вполне мог бы избавить себя от подобных тревог. Вопреки всем разумным предположениям, поиски не затянулись надолго, и я не сказал ей ни слова – а она не заговорила со мной и даже, насколько я мог судить, не заметила моего появления.

К тому времени высокие прочные дома, окаймлявшие берега реки, давным-давно уступили место постройкам намного меньшим – обветшавшим, полуразрушенным особнячкам и лавкам. Что привело меня к Доркас? Даже не знаю. Плача я не услышал. Возможно, то был некий негромкий, не отложившийся в памяти шум вроде скрипа дверной петли или шарканья туфель. Возможно, дело было лишь в аромате цветка, воткнутого ею в волосы, так как, когда я увидел ее, прическу Доркас украшал аронник – белоснежный, веснушчатый, милый, как и она сама. Несомненно, именно ради этого она и принесла его с собой, а увядший мак вынула из-за уха и бросила, привязав ялик к пирсу… однако тут я уже забегаю вперед.

Вначале я попытался войти в дом сквозь парадную дверь, однако сгнившие половицы во многих местах – особенно там, где опоры под ними также прогнили насквозь, – провалились вниз, в погреб. Кладовые на задах не сулили успеха тоже: некогда тихая, заросшая папоротниками аллейка, ведущая к ним, была городским переулком из тех, куда не стоит совать нос даже днем, а в подобных местах лавочники обычно не оставляют в стенах окон вообще либо довольствуются оконцами совсем маленькими. Однако там, на задах, отыскалась узкая дверца, укрытая густым плющом, – железо запоров и петель давным-давно, словно сахар, съели дожди, дуб досок распался в труху, зато лестница, ведущая на второй этаж, оказалась практически целой.

Доркас стояла на коленях, спиною ко мне. Если прежде она была просто очень хрупка, то в тот момент я едва не принял ее за кресло с наброшенной на спинку женской кофтой. Одни только волосы – самого светлого из золотистых оттенков на свете – остались прежними, нисколько не изменившимися с тех самых пор, когда я впервые встретился с нею в Саду Непробудного Сна. Перед ней, на погребальных дрогах, лежало тело старика, бороздившего Птичье Озеро на таком же крохотном ялике, как у пристани, – спина пряма, лицо в посмертии сделалось столь юным, что я едва сумел его узнать. На полу рядом с Доркас стояла корзина, не слишком маленькая, но и не очень большая, и заткнутый пробкой узкогорлый кувшин-водонос.

Не проронив ни слова, а просто какое-то время поглядев на нее, я развернулся и двинулся прочь. Пробудь она здесь подольше, я непременно окликнул бы, обнял ее, однако пришла Доркас только что, и посему ни о чем подобном не могло быть и речи. Все время, проведенное мною в пути от Тракса к озеру Диутурна и от озера на войну, а после в плену у Водала и в плавании по Гьёллю, ушло у нее на дорогу домой, туда, где она жила сорок (если не более) лет тому назад, пусть даже дом ее давным-давно изветшал…

Как и я сам – древний старец, нашпигованный стариной, будто труп личинками мух. Нет, нет, состарил меня отнюдь не разум Теклы, и не разум Автарха, и не сотня других, унаследованных от него. В старика меня превратили не их – мои собственные воспоминания, память о Доркас, дрожащей от холода рядом со мной, на бурой плавучей тропке из стеблей осоки, о нас обоих, продрогших, промокших до нитки, по очереди подносящих к губам Хильдегринову фляжку, жмущихся друг к другу, будто пара младенцев… каковыми, по сути, мы оба в то время и были.

Дальше я двинулся, не разбирая дороги, сам не зная куда. Прошел изрядно длинной, переполненной безмолвием улицей, а когда она кончилась, свернул наугад, какое-то время спустя вышел к Гьёллю и, взглянув вниз по течению, увидел «Самру», стоящий на якоре в условленном месте. Пожалуй, сильнее удивить меня не смог бы даже базилозавр, заплывший сюда прямиком из открытого моря.

Вскоре меня окружила толпа улыбающихся моряков.

– А я уж боялся, что вовремя не поспеем, – сказал капитан, изо всех сил стиснув мою ладонь. – Идем, а перед глазами то и дело маячит картина, будто ты бьешься не на жизнь, а на смерть в виду берега, а нам до тебя еще добрых пол-лиги пути.

А его первый помощник, человек столь беспросветно глупый, что всерьез почитал капитана за главного, хлопнув меня по спине, заорал:

– Но он задал им добрую трепку!