Эпилог. Всё, кроме короны

Через девять лет после собственной смерти Людовик XIV торговался за козу.

Причём проигрывал.

— Шесть ливров.

— Четыре.

— Шесть.

— Она хромает.

Хозяин козы, сухой крестьянин с носом, способным самостоятельно указывать направление ветра, возмутился:

— Где?!

Луи указал.

— На левую заднюю.

Крестьянин посмотрел.

Коза посмотрела тоже.

Потом демонстративно переступила всеми четырьмя ногами.

— Не хромает.

— Потому что стоит.

— Пять с половиной.

— Четыре с четвертью.

— Пять.

— Четыре с половиной.

Крестьянин прищурился.

— Вы откуда такой?

Луи задумался.

Вопрос был сложнее, чем казался.

Из Блуа?

Из Версаля?

Из будущего?

Из Ле-Орма?

— Отсюда, — сказал он наконец.

— Тогда должны знать цену хорошей козе.

— Поэтому предлагаю четыре с половиной.

— Пять.

— Четыре и три четверти.

— Пять.

Луи вздохнул.

— Хорошо.

Крестьянин победно протянул руку.

— Пять.

— Но верёвка ваша.

— Нет.

— Тогда четыре и три четверти.

— Господи…

— Он не поможет.

Крестьянин посмотрел на него с ненавистью.

Луи улыбнулся.

В итоге коза стоила пять ливров.

Верёвка досталась бесплатно.

Луи считал это победой.

До тех пор, пока не вернулся домой.

Женевьева сидела во дворе под старой грушей.

Восемьдесят лет не сделали её добрее.

Только медленнее.

И это, как выяснилось, было опаснее.

Теперь она не бросалась в бой сразу.

Сначала выслушивала.

Потом уничтожала.

На коленях лежал плед. Волосы стали почти полностью серебряными. Пальцы немного искривились, но глаза оставались прежними — ясными, внимательными и подозрительными ко всему, что Луи считал хорошей идеей.

Она посмотрела на козу.

Потом на Луи.

Потом снова на козу.

— Нет.

— Что нет?

— Всё.

— Конкретнее.

— Зачем?

— Молоко.

— У нас есть молоко.

— Своё лучше.

— У соседей две коровы.

— Это чужое.

— Они продают.

— Я знаю.

Женевьева перевела взгляд на животное.

Коза пожевала край его плаща.

Луи отобрал ткань.

— Перестань.

— Сколько?

— Недорого.

— Сколько?

— Пять.

Тишина.

Луи почувствовал опасность.

— С верёвкой.

Женевьева закрыла глаза.

— Матье.

— Хорошая коза.

— За пять ливров я бы купила две.

— Неправда.

— Полторы точно.

— Как купить половину козы?

— Не знаю. Вы специалист по выгодным сделкам.

На крыльце появилась Мадлен.

В руках корзина с яблоками.

Ей было около пятидесяти.

Волосы тронула седина у висков, но каштановый цвет оставался тёплым, особенно на солнце. Лицо изменилось — мягкие морщинки возле глаз, чуть более обозначенные скулы, спокойная зрелая красота женщины, которая давно перестала спрашивать у зеркала разрешения быть счастливой.

Она увидела козу.

Остановилась.

— Нет.

Луи уставился.

— Вы сговорились?

— Зачем она?

— Молоко.

— У нас…

— Я знаю про соседей!

Мадлен рассмеялась.

— Сколько?

Женевьева ответила за него:

— Пять.

Мадлен присвистнула.

— С верёвкой, — уточнил Луи.

Женевьева отвернулась.

— Я его не знаю.

— Поздно, мама.

— Можно развестись?

— Вам?

— Тебе.

Луи привязал козу к столбу.

— Между прочим, я неплохо торговался.

Женевьева открыла глаза.

— Сколько просили?

— Шесть.

Она посмотрела на Мадлен.

— Его обманули всего на два ливра.

— На один!

— Это вы так думаете.

Луи хотел ответить.

Коза в этот момент дёрнула верёвку, отвязалась и пошла к клумбе.

Женевьева выпрямилась.

— Нет.

Коза откусила цветок.

— Нет!

Луи бросился.

Коза побежала.

Мадлен поставила корзину.

— Луи, справа!

— Вижу!

— Не туда!

— Она меняет направление!

— Это коза!

— Именно!

Женевьева стучала ладонью по подлокотнику.

— Розы!

Коза съела второй цветок.

Из конюшни вылетели две собаки.

Фигаро уже заметно поседел вокруг морды, но считал возраст административной формальностью. За ним нёсся молодой рыжий пёс Луи, которого назвали Пончик исключительно потому, что Женевьева сказала, что это самое глупое имя из предложенных.

Собаки увидели козу.

Коза увидела собак.

Ситуация перестала контролироваться.

— Не гоните её! — закричал Луи.

Пончик был другого мнения.

Фигаро тоже.

Коза промчалась через двор.

Луи за ней.

Мадлен смеялась.

Женевьева уже не смеялась.

Потому что коза направлялась к третьей розе.

— Матье!

— Я пытаюсь!

— Плохо!

Коза свернула.

Перепрыгнула через низкую ограду.

Пончик не перепрыгнул.

Врезался.

Ограда упала.

Луи остановился.

Посмотрел.

На козу.

На собак.

На клумбу.

На Женевьеву.

— Я починю.

— Сегодня.

— Конечно.

— До ужина.

— Женевьева…

— До ужина.

Мадлен подошла.

Поцеловала мужа в щёку.

— Добро пожаловать домой.

— Я здесь девять лет.

— И всё ещё удивляетесь.

— Постоянно.

---

Ле-Орм за эти годы изменился.

Но не стал другим.

Крышу окончательно перекрыли.

Старую конюшню расширили.

За садом появился второй дом для работников.

Библиотека заняла ещё одну комнату, потому что Элоди обладала редким талантом приезжать с тремя платьями и уезжать, оставив пятнадцать книг.

Школа выросла.

Сначала в ней было двадцать семь детей.

Потом сорок.

Потом пришлось открыть вторую.

Теперь в нескольких соседних деревнях работали учителя, которых готовили здесь же.

Никакого грандиозного учреждения.

Никакой академии имени кого-либо.

Просто комнаты.

Столы.

Книги.

Чернила.

Тёплые печи зимой.

И дети, среди которых девочки уже не выглядели случайностью.

Луи преподавал дважды в неделю.

Официально — историю и немного географии.

Неофициально — всё, что спрашивали.

Иногда это было опасно.

— Господин Делорм, — спросил однажды мальчик лет десяти, — правда, что король никогда сам не надевает штаны?

Луи подавился водой.

Класс оживился.

— Кто вам сказал?

— Папа.

— Ваш отец часто бывает при дворе?

— Нет.

— Тогда откуда знает?

Мальчик задумался.

— Дядя сказал.

— А дядя?

— Пекарь.

Луи закрыл глаза.

Источниковедение во Франции требовало развития.

— Король умеет надевать штаны.

— Точно?

— Абсолютно.

— А чулки?

— Следующий вопрос.

Девочка у окна подняла руку.

— Почему у него туфли с красными каблуками?

Луи медленно сел.

— Потому что иногда история принимает плохие решения.

Дети засмеялись.

— А он красивый?

— Кто?

— Король.

Луи посмотрел на неё.

— Какой именно?

— Наш.

Вот тут стало интересно.

На стене висела небольшая гравюра.

Нынешний Людовик XIV.

Матье.

Точнее — лицо, которое когда-то принадлежало Луи.

Возраст уже изменил его.

На портрете мужчина был старше, тяжелее, спокойнее.

Художник добавил величия.

Убрал усталость.

Парик увеличил голову примерно на треть.

Луи считал это преступлением.

— Красивый, — решила другая девочка.

— Парик смешной, — сказал мальчик.

— Правильно, — сказал Луи.

— Что?

— Ничего.

Они изучали последние годы.

Осторожно.

Луи никогда не позволял себе превращать урок в суд над человеком, который носил его бывшее имя.

Тем более Матье оказался хорош.

Не копией.

Не продолжением.

Хорошим по-своему.

Он действительно передал часть дорожных средств провинциям.

Первые два года Луи мысленно ругался.

На третий выяснилось, что там, где местные советы работали честно, дороги строили быстрее.

Там, где воровали, королевские инспекторы вмешивались.

Матье создал смешанную систему.

Луи прочитал о ней.

Три дня ходил мрачный.

Мадлен спросила почему.

Он признался:

— Потому что получилось.

— Это плохо?

— Очень.

— Почему?

— Я был против.

Мадлен смеялась минуту.

Он обиделся.

На четыре минуты.

Потом тоже рассмеялся.

---

Жюльен приехал в июле.

С женой.

Двумя детьми.

Шестью лошадьми.

И человеком, который всю дорогу утверждал, что шестая лошадь вообще-то не входила в план.

Луи вышел во двор.

— Почему шесть?

Жюльен спешился.

В тридцать лет он стал ещё больше похож на отца телом и совсем не похож характером.

Спокойнее.

Терпеливее.

И удивительно хорош в деле.

Конное хозяйство теперь знали в трёх провинциях.

Жюльен не стал богатейшим человеком Франции.

Зато стал человеком, у которого покупатели записывались заранее.

Для него это было важнее.

— Пятая ожеребилась раньше срока, — сказал он.

— А шестая?

— Я купил.

— Зачем?

— Хорошая линия.

— Сколько?

Жюльен назвал.

Луи застыл.

— Ты сошёл с ума.

— Нет.

— За лошадь?!

— За кобылу.

— Это что-то меняет?

— Всё.

— Жюльен.

Сын улыбнулся.

— Пять ливров за козу.

Луи замолчал.

— Кто сказал?

— Бабушка.

— Я убью её.

— Поздно. Она рассказала всем.

Из кареты вышла Софи, жена Жюльена.

Высокая, темноволосая, с таким спокойным лицом, что при первом знакомстве Луи решил: наконец-то в семье появится разумный человек.

Через месяц выяснилось, что Софи просто умеет совершать безумства без изменения выражения лица.

Она поцеловала Луи.

— Здравствуйте.

— Софи. Скажите мужу, что он потратил слишком много.

— Он потратил слишком много.

Луи победно посмотрел на сына.

Софи продолжила:

— Но кобыла великолепная.

— Вы оба невозможны.

Из кареты показалась голова семилетнего мальчика.

— Дедушка!

Луи немедленно забыл про деньги.

Анри выскочил.

Следом — пятилетняя Клер.

Луи поймал обоих.

— Медленно!

— Вы обещали жеребёнка!

— Не обещал.

— Обещали!

— Я сказал «посмотрим».

— Это обещание.

— Кто вас учит логике?

Клер гордо ответила:

— Бабушка Элоди.

Луи закрыл глаза.

— Всё понятно.

Имя девочки выбрали Мадлен и Жюльен.

Клер.

Луи тогда долго молчал.

Не плакал.

Просто держал новорождённую внучку и смотрел на крошечные пальцы.

Мадлен стояла рядом.

Знала.

Никто больше не знал, почему это имя заставило его прижать ребёнка к груди чуть крепче.

Теперь Клер была пятилетней катастрофой с тёмными кудрями.

Она схватила его за нос.

— Дедушка, коза где?

— Почему все знают?!

Жюльен смеялся.

---

Элоди приехала вечером.

Не одна.

Луи увидел карету.

Потом мужчину.

Потом снова Элоди.

Потом опять мужчину.

Мадлен, стоявшая рядом, тихо сказала:

— Не начинайте.

— Я ничего.

— У вас плечи.

— Что плечи?

— Уже отец.

— Я всегда отец.

— Сейчас особенно.

Мужчина помог Элоди выйти.

Лет тридцати пяти.

Худощавый.

Русые волосы.

Очки.

Хорошая одежда, но не придворная.

Луи прищурился.

— Кто?

— Этьен Лаваль.

— Знаю фамилию.

— Натуралист.

— Знаю.

— Вдовец.

Луи повернулся.

— Откуда вы знаете?

— Элоди писала.

— Мне не писала.

— Мне писала.

— Почему?

Мадлен улыбнулась.

— Не знаю.

— Знаете.

— Возможно.

Элоди подошла.

Поцеловала отца.

— Папа.

— Элоди.

Она посмотрела в глаза.

— Не надо.

— Что?

— Всё.

— Я стою.

— Продолжайте.

Этьен подошёл.

Поклонился.

— Господин Делорм.

Луи смотрел.

Мадлен наступила ему на ногу.

— Господин Лаваль.

— Элоди много рассказывала о вас.

— Надеюсь, не всё.

— Достаточно.

Плохо.

Очень плохо.

— Чем занимаетесь?

— Сейчас в основном ботаникой.

— Доход?

Элоди закрыла глаза.

Мадлен ударила Луи локтем.

Этьен моргнул.

— Простите?

— Папа.

— Что?

— Вы обещали.

— Я ничего не обещал.

— Мама!

Мадлен сказала:

— Обещали мне.

— Это другое.

Этьен неожиданно улыбнулся.

— Доход достаточный.

Луи посмотрел.

— Для чего?

— Для ботаники.

— А для семьи?

Элоди застонала.

— Я уезжаю.

— Вы только приехали.

— Уже жалею.

Этьен спокойно сказал:

— Для семьи тоже.

Луи прищурился.

— Дети?

— Дочь. Двенадцать лет.

— Где?

— У сестры. Приедет позже, если госпожа де Варенн…

— Элоди.

— Простите?

— Она Элоди.

Элоди уставилась на отца.

Луи понял.

Поздно.

Этьен улыбнулся.

— Элоди согласится.

Пауза.

Луи посмотрел на дочь.

На мужчину.

На Мадлен.

— Что я пропустил?

Элоди взяла его за руку.

— Пойдёмте.

— Куда?

— В сад.

— Зачем?

— Объяснять.

— Мне уже не нравится.

— Знаю.

Через час Луи узнал, что дочь собирается замуж.

Через два — что решение принято.

Через три — что его согласие ценят, но не требуют.

Через четыре он сидел с Этьеном на террасе.

Перед ними стояло вино.

— Вы её любите? — спросил Луи.

— Да.

— Почему?

Этьен задумался.

Хорошо.

Если бы ответил сразу, Луи бы насторожился.

— Потому что рядом с ней невозможно лениться умом.

Луи посмотрел.

Этьен продолжил:

— Потому что она может спорить со мной два часа, а потом принести ужин, если видит, что я забыл поесть. Потому что любит мою дочь, но не пытается заменить ей мать. Потому что…

Он улыбнулся.

— Потому что когда Элоди входит в комнату, мне становится интересно, что будет дальше.

Луи выпил.

— Хороший ответ.

— Спасибо.

— Всё равно буду следить.

— Я ожидал.

— Очень внимательно.

— Понимаю.

— Если обидите…

Этьен посмотрел.

Луи остановился.

Смешно.

Он больше не мог отправить человека в Бастилию.

И хорошо.

— Я приеду.

Этьен улыбнулся.

— Это действительно страшно.

Луи рассмеялся.

— Добро пожаловать в семью.

---

Свадьба Элоди прошла осенью.

На этот раз Луи не вмешивался.

Почти.

Он только проверил карету.

Дважды.

Спросил про крышу в доме Этьена.

Один раз.

Поговорил с его дочерью.

Три часа.

И купил Элоди подарок.

Мадлен узнала цену.

— Луи.

— Что?

— Это дорого.

— Я заработал.

— Всё равно.

— Дочь выходит замуж один раз.

Женевьева, сидевшая у камина, сказала:

— Не факт.

Луи повернулся.

— Не каркайте.

— Я реалист.

Элоди вошла.

— Что вы купили?

Луи спрятал коробку.

— Ничего.

— Папа.

— После свадьбы.

— Почему?

— Потому что.

— Сколько?

— Все стали Женевьевой.

— Сколько?

Он сдался.

Элоди увидела маленький дорожный микроскоп.

Замерла.

Инструмент был дорогим.

Хорошим.

Привезённым через знакомых из Голландии.

Она открыла.

Провела пальцем по латунной оправе.

— Папа…

— Для работы.

Элоди подняла глаза.

— Спасибо.

— Только не разбейте.

— Не испортите момент.

Луи улыбнулся.

Она обняла.

— Я люблю вас.

Он прижал дочь.

— Я вас тоже.

— Даже если уеду?

— Особенно если будете возвращаться.

— Буду.

— Хорошо.

Она отстранилась.

— И не проверяйте Этьена через знакомых.

Луи возмутился:

— Я никогда…

Мадлен вошла.

Посмотрела.

— Луи.

— Хорошо.

---

Бонтан приехал зимой.

Без предупреждения.

Седой.

Похудевший.

Но такой же аккуратный.

Луи увидел его во дворе и несколько секунд просто стоял.

Бонтан снял шляпу.

— Господин Делорм.

— Александр.

Они пожали руки.

Потом Луи всё-таки обнял.

Один раз.

Коротко.

— Вы старый, — сказал Луи.

— Вы тоже.

— Я выгляжу прекрасно.

— Конечно.

— Заходите.

Бонтан остановился на пороге.

— Собака?

— Две.

— Коза?

Луи замер.

— Вы тоже знаете?

— Двор знает.

— Как?!

— Атенаис.

— Откуда она…

— Письма.

— Я убью Женевьеву.

Из дома донеслось:

— Попробуйте!

Бонтан улыбнулся.

— Я скучал.

— Пять минут здесь — и пройдёт.

Они сидели вечером у камина.

Мадлен ушла к Женевьеве.

Дети разошлись.

Собаки лежали возле огня.

Луи налил вино.

— Как он?

Бонтан понял.

— Хорошо.

— Просто хорошо?

— Вы хотите отчёт?

Луи подумал.

— Нет.

— Тогда хорошо.

— Здоров?

— Да.

— Мария-Терезия?

Бонтан помолчал.

— Слабеет.

Луи опустил глаза.

— Ясно.

— Она иногда спрашивает о вас.

— Что отвечаете?

— Что вы живы.

— И?

— Этого достаточно.

Луи кивнул.

— Атенаис?

— Богата.

— Это не новость.

— Счастлива настолько, насколько умеет.

— Значит, очень выборочно.

Бонтан улыбнулся.

— Она говорит, что вы должны ей деньги.

— За что?

— Не уточнила.

— Тогда точно не должен.

Они выпили.

— А Матье? — спросил Луи.

Бонтан посмотрел в огонь.

— Он изменился.

— Как?

— Стал королём.

Луи почувствовал странную смесь.

Гордость.

Грусть.

Облегчение.

— Люди замечают?

— Что?

— Разницу.

— Люди всегда замечают то, что им удобно.

— Хороший ответ.

— Двадцать лет практики.

Луи усмехнулся.

— Больше.

— Да.

Пламя потрескивало.

Фигаро спал.

Пончик перевернулся на спину.

Бонтан оглядел комнату.

Книги.

Сапоги у двери.

Плед Мадлен.

Детскую деревянную лошадку, забытую внучкой.

Корзину с яблоками.

— Вы нашли.

Луи посмотрел.

— Что?

Бонтан пожал плечами.

— То, что искали.

Луи не ответил сразу.

— Да.

— Хорошо.

— Александр.

— Что?

Луи хотел рассказать.

О Блуа.

О музее.

О Клер.

О Гастоне.

О 1662 годе.

О том, почему однажды молодой король проснулся человеком на двадцать пять лет старше.

Хотел.

Но посмотрел на Бонтана.

И понял, что не нужно.

Некоторые истины не становятся менее настоящими оттого, что знают их двое.

Мадлен знает.

Этого достаточно.

— Спасибо, что приехали.

Бонтан кивнул.

— Я хотел увидеть козу.

Луи бросил в него подушкой.

---

Мария-Терезия умерла через два года.

Весть пришла зимой.

Луи прочитал письмо стоя.

Мадлен увидела лицо.

Ничего не спросила.

Просто подошла.

Взяла за руку.

Луи долго смотрел в окно.

На снег.

На голые яблони.

На следы собак.

Он вспоминал молодую женщину, которую когда-то получил вместе с чужой жизнью.

Жену человека, чьё тело занял.

Королеву.

Мать.

Женщину, которая прожила рядом с ним много лет и однажды сказала, что рядом с другим Луи ей стало легче.

— Она была хорошим человеком, — сказал он.

— Я знаю.

— Не всегда счастливым.

Мадлен сжала пальцы.

— Знаю.

— Я мог сделать больше.

— Возможно.

Луи посмотрел.

Мадлен не стала утешать ложью.

За это он любил её особенно.

— Да, — сказал он. — Возможно.

На следующий день он пошёл в маленькую церковь.

Один.

Поставил свечу.

Не как бывший муж.

Не как бывший король.

Как человек, который помнил.

---

Атенаис приехала следующим летом.

Ле-Орм пережил это с трудом.

Она появилась в трёх каретах.

Луи вышел.

Смотрел.

Первая карета.

Вторая.

Третья.

— Вы переезжаете?

Атенаис спустилась.

Ей было за пятьдесят.

Она всё ещё умела входить во двор так, будто двор принадлежал ей.

Серебро в волосах только усилило красоту. Платье было тёмно-синим, слишком дорогим для провинции и именно поэтому идеальным.

— Я привезла необходимое.

— Для чего три кареты?

— Для необходимого.

— Боюсь спрашивать.

— Правильно.

Женевьева вышла на крыльцо.

Атенаис увидела.

Улыбнулась.

— Вы живы.

— К вашему сожалению.

— Наоборот.

Они обнялись.

Луи смотрел.

— Почему меня никто так не встречает?

Обе женщины повернулись.

— Потому что вы здесь живёте, — сказала Женевьева.

— И надоели, — добавила Атенаис.

Луи вздохнул.

— Прекрасно.

Через час они сидели в саду.

Атенаис осмотрела дом.

Сад.

Конюшни.

Школу.

Козу.

Коза к тому времени была уже другой.

Первая прожила несколько лет и умерла в глубокой старости, успев уничтожить огромное количество цветов.

Новую купила Женевьева.

За три с половиной ливра.

Луи до сих пор считал это личным оскорблением.

— Вы действительно счастливы, — сказала Атенаис.

— Удивлены?

— Немного.

— Почему?

— Я думала, через полгода начнёте командовать деревней.

— Начал.

— Я знала.

— Потом перестал.

— Почему?

Луи указал на Женевьеву.

Атенаис рассмеялась.

— Понимаю.

— А вы?

— Что я?

— Счастливы?

Она посмотрела на сад.

— Иногда.

— Всё ещё недостаточно.

Атенаис повернулась.

Узнала собственный старый вопрос.

Но Луи не повторил его вслух.

Только улыбнулся.

Она тоже поняла.

— Я прожила интересную жизнь, — сказала она.

— Это точно.

— И ещё не закончила.

— Надеюсь.

Атенаис подняла бокал.

— Я собираюсь пережить вас.

— Не получится.

— Почему?

— У меня провинциальный воздух.

— У меня деньги.

— Сильный аргумент.

— Всегда.

---

Годы не остановились.

Женевьева стала ходить с тростью.

И использовала её как средство аргументации.

Жюльен расширил хозяйство.

Его лошадей начали покупать для армии, но он категорически отказался от любых скрытых рекомендаций двора.

Луи даже не предлагал.

Почти.

Элоди опубликовала первую работу.

Потом вторую.

Её фамилию сначала печатали с удивлением.

Потом привыкли.

Она путешествовала с Этьеном.

Его дочь называла Мадлен бабушкой и Женевьеву прабабушкой.

Женевьева делала вид, что недовольна.

Никто не верил.

Школы множились.

Не быстро.

Не идеально.

Некоторые закрывались.

Некоторые учителя оказывались плохими.

Где-то денег не хватало.

Где-то родители не хотели отпускать детей.

Но процесс шёл.

Франция тоже менялась.

Не стала раем.

Луи никогда в это не верил.

Были плохие урожаи.

Были болезни.

Споры.

Долги.

Конфликты.

Матье не избежал войн полностью.

Но несколько войн, которые Луи помнил из своей прежней истории, не произошли.

Другие оказались короче.

Казна не опустела так катастрофически.

Дороги стали лучше.

Снабжение армии — разумнее.

В городах медленно появлялись новые правила чистоты.

Повивальных бабок начали учить.

Практические школы приживались там, где раньше их считали ненужной причудой.

Инженеров становилось больше.

Некоторые реформы Луи узнал.

Другие — нет.

Часть его идей Матье выбросил.

Часть переделал.

Несколько вещей, которые Луи считал важнейшими, история почти не заметила.

Зато решения, на которые он когда-то махнул рукой, дали неожиданные результаты.

Это было обидно.

И прекрасно.

Однажды Элоди привезла новую книгу.

Историческую.

— Папа.

— Нет.

— Вы ещё не видели.

— Уже боюсь.

— Посмотрите.

Она открыла.

Глава о правлении Людовика XIV.

Луи прочитал несколько страниц.

Остановился.

— Это неправда.

Элоди засмеялась.

— Что?

— Я этого не говорил.

— Откуда знаете?

Он посмотрел.

Она смотрела.

Мадлен сидела в углу и улыбалась.

— Хороший вопрос, — сказал Луи.

Продолжил.

Ещё страница.

— И этого не было.

— Папа.

— Что?

— Историки работают с документами.

— Плохо работают.

— Напишите опровержение.

— Под каким именем?

Элоди замерла.

Потом начала смеяться.

Луи тоже.

Он закрыл книгу.

— Пусть.

— Не будете исправлять?

— Нет.

— Почему?

Луи погладил обложку.

— Людям всегда нравится придумывать королей.

— А какими они были?

Луи посмотрел на дочь.

— Разными.

— Это скучный ответ.

— Зато точный.

---

Женевьева умерла весной.

Тихо.

Что совершенно ей не подходило.

Ей было восемьдесят семь.

Утром она ещё ругалась из-за плохо закрытого окна.

Днём сидела в саду.

Мадлен читала рядом.

Луи возился с новой изгородью.

Женевьева посмотрела.

— Криво.

— Ровно.

— Криво.

— Я измерял.

— Значит, измеряли плохо.

Луи выпрямился.

— Хотите сами?

— Нет. Я старая.

— Наконец признали.

— Это не значит, что вы умный.

— Конечно.

Она улыбнулась.

Вечером уснула.

И не проснулась.

Луи долго сидел возле кровати.

Мадлен плакала.

Он держал жену за руку.

Слова не помогали.

На похороны приехали все.

Жюльен.

Софи.

Дети.

Элоди.

Этьен.

Атенаис прислала цветы и письмо — сама уже почти не путешествовала.

Бонтан не смог приехать.

Из Версаля пришёл человек.

Неофициально.

Без королевских знаков.

Передал маленькую коробку.

Внутри лежала серебряная брошь.

И записка.

«Для женщины, которая никогда меня не боялась».

Без подписи.

Она не требовалась.

Луи положил брошь рядом с Женевьевой.

— Видите? — тихо сказал он. — Даже король признаёт поражение.

Мадлен засмеялась сквозь слёзы.

И это было правильно.

Женевьева ненавидела бы слишком красивые похороны.

---

В ту ночь Луи и Мадлен долго не спали.

Дом изменился.

Всего один человек исчез.

А тишина стала другой.

Мадлен лежала рядом.

Луи гладил её спину.

— Мне пятьдесят девять, — сказал он.

— Поздравляю.

— В этой жизни.

Мадлен подняла голову.

— А?

Он задумался.

— Если считать первую…

— Не надо.

— Почему?

— Вы начнёте жаловаться на возраст.

— Я не жалуюсь.

— Жалуетесь.

— Констатирую.

Она положила голову обратно.

— Мне всё равно.

Луи улыбнулся.

— На что?

— Сколько вам.

Он поцеловал волосы.

— Хорошо.

— Только не умирайте раньше меня.

Луи замер.

— Не планировал.

— Вот и не надо.

Он прижал её крепче.

За окном шумел дождь.

Мадлен провела ладонью по его груди.

Луи поцеловал её в висок.

Потом в щёку.

Она повернулась.

Поцелуй стал глубже.

Медленнее.

Не юношеским.

Лучше.

Потому что они знали друг друга.

Знали, где больно.

Где смешно.

Где страшно.

Знали привычки.

Шрамы.

Молчание.

Умели не спрашивать.

Умели спрашивать.

Луи провёл пальцами по серебряной пряди возле её виска.

— Красиво.

— Седина?

— Да.

— У вас больше.

— Неправда.

— Хотите зеркало?

— Нет.

Мадлен улыбнулась.

— Тогда молчите.

Он поцеловал её.

— С удовольствием.

---

Ещё через несколько лет Бонтан прислал последнее письмо.

Почерк дрожал.

«Дорогой друг.

Я слишком стар для дороги.

Вы, вероятно, тоже, но не признаете.

Его величество здоров.

Франция шумит, спорит и требует денег. Следовательно, жива.

Я рад, что однажды не ушёл.

Александр».

Луи читал письмо трижды.

Потом убрал в деревянную шкатулку.

Не сжёг.

Некоторые бумаги имеют право остаться.

Бонтан умер той зимой.

Луи узнал весной.

Сел возле конюшни.

Долго смотрел, как Клер — уже подросток — работает с молодой кобылой.

Она увидела.

Подошла.

— Дедушка?

— Да?

— Вы грустный.

— Немного.

— Кто-то умер?

Луи посмотрел.

Дети всегда идут прямо.

— Друг.

Клер села рядом.

— Старый?

— Очень.

— Вы его любили?

Луи улыбнулся.

— Да.

— Тогда понятно.

— Что?

— Почему грустно.

Она положила голову ему на плечо.

Луи обнял.

И подумал о странной арифметике человеческой жизни.

Клер.

Гастон.

Бонтан.

Женевьева.

Мария-Терезия.

Люди уходили.

Любовь не исчезала вместе с ними.

Она просто переставала занимать место рядом.

И начинала занимать место внутри.

---

Людовик XIV умер много позже, чем ожидал Луи.

Не тот Людовик.

Матье.

К тому времени Луи уже почти перестал ждать новостей из Версаля.

Весть привёз Жюльен.

Осенним утром.

Луи сидел на террасе с Мадлен.

Обоим было за шестьдесят.

Жюльен вошёл.

Лицо серьёзное.

Луи понял сразу.

— Когда?

— Три дня назад.

Луи закрыл глаза.

Мадлен взяла за руку.

— Спокойно? — спросил он.

— Да.

— Кто был рядом?

— Семья. Несколько ближайших людей.

Луи кивнул.

— Хорошо.

Жюльен сел.

— В Париже говорят о великом короле.

Луи усмехнулся.

— Уже?

— Уже.

— Быстро работают.

— Вы не поедете?

Луи посмотрел.

— Куда?

— На похороны.

— Нет.

— Почему?

Он подумал.

— Там нет моего места.

Жюльен понял.

Мадлен тоже.

Вечером Луи открыл старую шкатулку.

Достал вещи.

Рисунок Элоди.

Записку Жюльена.

Бирку Бель.

Письмо Бонтана.

И ещё один предмет.

Маленькую музейную карточку.

Она всё это время лежала между двумя слоями ткани его одежды в тот первый день.

Он обнаружил её уже после подмены.

Не знал, как она перенеслась.

На карточке почти стёрлась печать.

Блуа.

Название музея.

Его имя.

Louis Moreau.

Луи провёл пальцем.

Мадлен стояла в дверях.

— Что это?

Он показал.

Она подошла.

Прочитала.

— Значит, доказательство.

— Для кого?

— Для вас.

Луи улыбнулся.

— Мне уже не нужно.

Он положил карточку обратно.

Не сжёг.

Закрыл шкатулку.

— Что теперь будет? — спросила Мадлен.

— Во Франции?

— Да.

Луи пожал плечами.

— Новый король.

— Хороший?

— Не знаю.

— Вас это не пугает?

Луи подумал.

— Немного.

— А вмешаться хочется?

Он посмотрел на неё.

— Мадлен.

— Что?

— Мне шестьдесят с лишним лет.

— И?

— Завтра нужно ехать смотреть жеребят.

— Это ответ?

— Лучший.

Она улыбнулась.

---

Весной Ле-Орм цвёл.

Яблони стояли белые.

Трава была яркой.

Старый дом прогрелся после зимы.

Фигаро давно не было.

Пончик стал старым и толстым.

Новая собака — рыжая девочка по имени Бриошь — терроризировала кур.

Луи сидел возле дома.

На коленях лежала книга.

Он не читал.

Во дворе было слишком интересно.

Клер спорила с братом.

Элоди приехала с Этьеном и двумя ящиками образцов.

Жюльен обсуждал с конюхом новую кобылу.

Софи командовала обедом.

Мадлен резала цветы.

Женевьевы не было.

И всё равно иногда казалось, что сейчас из окна донесётся замечание.

Луи скучал.

Не мучительно.

Тепло.

Как скучал по Клер.

По Гастону.

По Бонтану.

По всем своим умершим.

Мадлен подошла.

Села рядом.

— Что делаете?

— Ничего.

— Наконец научились.

— Всю жизнь мечтал.

Она положила голову на плечо.

— Сколько у вас было жизней?

Луи задумался.

— Две.

— Только?

— Возможно, три.

— Какие?

— До короны. С короной. После.

— А какая настоящая?

Он посмотрел на неё.

— Все.

Мадлен улыбнулась.

Из двора донёсся крик:

— Дедушка!

Луи поднял голову.

Клер бежала к нему.

В руках книга.

— Что?

— Здесь написано про Людовика XIV!

Луи насторожился.

— И?

— Что он построил Версаль.

— Не совсем один.

— Что он любил войну.

— Спорно.

— Что у него было много женщин.

Мадлен кашлянула.

Луи посмотрел на жену.

Она уже улыбалась.

— Историки преувеличивают.

— Откуда знаете?

— Опыт.

— Какой?

Луи замер.

Клер ждала.

Мадлен ждала.

Во дворе постепенно стало тише.

Элоди услышала.

Жюльен тоже.

Все смотрели.

Луи прищурился.

— Почему вы все замолчали?

Элоди невинно ответила:

— Интересно.

Клер села на траву.

— Так каким он был?

Луи посмотрел на гравюру.

Молодой король.

Красивый.

Надменный.

Кружева.

Парик.

Красные каблуки.

Человек, которого Луи когда-то увидел на музейной стене.

Человек, которым однажды проснулся.

Человек, которым перестал быть.

— Он часто ошибался, — сказал Луи.

— А ещё?

— Был упрямым.

Жюльен кашлянул.

— Очень.

— Папа!

— Что?

— Не мешай.

Клер спросила:

— Он любил людей?

Луи задумался.

— Не сразу.

— А потом?

— Научился.

— Король может научиться?

— Если повезёт.

— А ему повезло?

Луи посмотрел на Мадлен.

На детей.

На внуков.

На старый дом.

На цветущий сад.

На лошадей за оградой.

На собаку, которая тащила курицу за хвост и через секунду должна была вызвать катастрофу.

— Очень.

Бриошь дёрнула.

Курица заорала.

Софи закричала:

— Собаку!

Луи вскочил.

— Бриошь!

Собака понеслась.

Курица — в другую сторону.

Клер бросила книгу.

Жюльен попытался перехватить собаку.

Элоди смеялась.

Мадлен поднялась.

— Луи, она к цветам!

— Вижу!

— Не туда!

— Я знаю!

Бриошь пролетела через клумбу.

Мадлен ахнула.

Луи рванул следом.

В шестьдесят с лишним.

Не очень быстро.

Но достойно.

Почти.

Он поймал собаку возле конюшни.

Точнее, собака остановилась сама.

Луи выпрямился.

Тяжело дышал.

Бриошь смотрела совершенно невинно.

— Я был королём Франции.

Собака высунула язык.

— Это правда.

Бриошь села.

Луи посмотрел на неё.

Потом на семью.

На Мадлен, которая шла к нему через солнечный двор.

— Не веришь?

Мадлен услышала.

— Я верю.

Луи улыбнулся.

— Спасибо.

Она подошла.

Поправила ему воротник.

Поцеловала.

— Но курицу всё равно ловить вам.

— Почему мне?

— Вы начали.

— Я вообще сидел!

— Не спорьте.

— Мадлен.

— Луи.

Он посмотрел на курицу.

На собаку.

На жену.

На дом.

Вздохнул.

— Хорошо.

И пошёл ловить курицу.

Потому что Францией теперь управляли другие.

Историки писали книги.

Короли приходили и уходили.

Портреты старели медленнее людей.

А у Луи Моро был дом.

Была женщина, которую он любил.

Были дети, которых когда-то не надеялся иметь.

Внуки.

Лошади.

Собаки.

Куры.

Воспоминания о двух веках.

И совершенно неприличное количество семейных обязанностей.

Короны среди них не было.

И впервые за две жизни ему ничего больше не требовалось.