Вторая половина мая прошла так, будто нас тут и не было. За линию нас не пускали. Работали над своей стороной: прикрытие района, дежурное звено с рассвета, изредка перехват одиночного разведчика, который приходил на семи тысячах и уходил до того, как мы до него добирались. В воздухе полк держал столько же машин, сколько в апреле, притом, что на земле их стало вдвое больше.

Двадцать восьмого перегонщики пригнали ещё четыре. Одну отдали Косых, он обошёл её три раза кругом, потрогал хвостовое колесо, потом заглянул под капот, где всё равно ничего не понимал.

В тот же день Аркашу с Тюриным перевели во вторую эскадрилью: её разворачивали заново с конца апреля и брали туда по готовой паре из каждого звена. Аркаша сходил выяснить к Голубю, потом к Бате и вернулся собирать вещи.

Счет у меня до этого не сходился. На четыре машины приходилось шесть человек, из них двое безлошадных — Косых с ноября и Ремизов с апреля, которого после госпиталя и не выпускали в воздух. Теперь стало четверо на четыре.

Ремизова я поставил Косых в пару в тот же вечер. Ремизов пришёл с наземным эшелоном в конце апреля, до нас воевал полтора месяца в другом полку, был сбит на девятом или десятом вылете и с марта лежал. Осколок вынули из-под лопатки, рука поднималась не до конца, и каждое утро он шагал пальцами по косяку вверх насколько мог, как ему велели в госпитале.

‐ Летал когда последний раз? — спросил я.

‐ В марте. Двадцатого. Нет, девятнадцатого, двадцатого я уже в санитарном ехал.

Косых на назначение отреагировал так, что я не мог понять, доволен он или нет. Он посмотрел на Ремизова сверху вниз и спросил, какого тот года.

‐ Двадцать четвёртого.

‐ Двадцать четвёртого, — повторил Косых. — Я двадцать третьего.

На этом старшинство было установлено, и дальше он гонял его по стоянке два часа, показывая на ящиках то, что Аркаша когда-то показывал Тюрину.

Голубь наблюдал за этим от землянки оружейников, где сидел со своими ведомостями. Теперь он располагался там каждый вечер: комэск пишет вдвое больше бумаг, чем командир звена, и Голубь делал это так же, как летал — молча и не отвлекаясь.

Летнее обмундирование привезли в начале июня, и полк на два дня сел за иглу. Гимнастёрки пришли новые, но не на всех, и старые надо было привести в порядок, потому что Ковригин объявил, что летом смотреть будут строже, а на кого именно, он не уточнил. Подворотнички резали из простыни, которую он же и выпросил в БАО. Сапоги были у всех разбиты после весны.

Пахомыч сидел на чурбаке с колодкой между колен и работал дратвой, отпуская советы через плечо. Кузьмин чинил своё сам, ниткой в четыре сложения, перекусывая её зубами и глядя на шов против света.

Ремизову сапоги достались на размер больше. Он честно наматывал портянку в два оборота, но нога всё равно гуляла.

‐ Ты не портянкой набирай, — Кузьмин отобрал у него сапог и заглянул внутрь. — Ты стельку положи в два слоя, войлок под пятку. С портянкой за час собьёшь ногу.

Стельку он ему вырезал сам ножом по чурбаку и оба слоя прошил по краю. Клава резала из немецкого кожаного чехла нашивные заплаты на локти, взамен ничего не просила, просто велела не мешать.

Я в те два дня подшил свою старую гимнастерку, в которой стоял на построении в марте, и обнаружил, что ткань на груди держится больше на кружках из кожи, которые мне вырезал Кондрат.

Немец за весь июнь наше поле так и не нашёл. Зато по чужому макету за болотом отработал в первой половине месяца ещё трижды, и мы каждый раз слушали это из-под лапника и считали заходы.

Комары к июню перешли из бедствия в разряд погоды. Полковой врач выдал какую-то мазь, которую он называл заумным словом, а Спиридоныч — дёгтем с кремом. Хватало её на полтора часа. Пахомыч как-то сказал, что его комар не берёт по причине сорока лет курения, и соврал: утром у него на шее было столько же укусов, сколько у всех.

Одиннадцатого июня пришла первая настоящая гроза. Шла она с запада, и на поле собрались все, кому не надо было работать. Над лесом стояла чёрная стена с рыжим низом, и внутри нее то и дело вспыхивало.

‐ Успеем машины дочехлить? — Заболотный держал очки в руке и щурился на запад.

Я посчитал от вспышки до звука. Вышло около двадцати.

‐ Километров семь. Минут десять у нас есть.

‐ Это откуда семь?

‐ Считаешь до грома и делишь на три. Три секунды — километр.

Он снял очки, вернул их на нос и дёрнул дужкой с проволокой. Потом сходил в землянку, вынес карту, нашёл на ней озеро с той стороны и сказал, что до озера как раз семь, а значит, гроза сейчас над ним.

Накрыло нас через двенадцать минут. Дочехлили всё, кроме двух машин у дальнего капонира, и с этого дня Заболотный считал грозы сам.

К середине июня стало ясно, что я ошибся. С весны я был уверен, что летом сорок четвёртого будет Белоруссия. Масштабная операция, названная именем полководца. Я решил, что начнётся это в первых числах июня, ведь это начало лета.

Первые числа прошли. Затем десятое, пятнадцатое. Ночью через Гряду тянулись составы, днём на дорогах пусто, а мы чехлили машины, меняли лапник и штопали локти. К двадцатому я перестал ждать и начал думать, что перепутал год.

Сколько там было наших дивизий, я не помню. В учебнике было страницы полторы текста, и мне запомнилось фото, на котором пленные шли колонной по мостовой, а по краям стояли люди и смотрели.

Шестнадцатого мы ездили в лес и привезли оттуда две пилотки земляники. Ехали за жердями для настила под сети, а земляника попалась по дороге на старой вырубке, где солнце достаёт до земли. Артём увидел первым и заорал так, что Спиридоныч, дремавший в кузове, подскочил. Собирали в пилотки, потому что больше не во что.

На обратном пути мы завернули к деревне, от которой остались одни трубы. Земля за землянками была вспахана и зеленела, полоса шла ровная, длинная, огибая обгорелый угол.

Старик вышел к машине сам. Пахал он на себе вдвоём с невесткой, потому что лошади так и не было, а семена выменяли в соседней деревне. Взошло, по его словам, хорошо. Он сказал это и бережно потрогал ближний стебель. Большую часть ягоды мы отдали детям.

По вечерам у нас теперь читали стихи, и я к этому оказался не готов. Началось с того, что Аркашину тетрадь взял почитать Ремизов и попросил переписать себе три штуки. Тетрадь пошла по рукам. По вечерам в землянке стояла тишина, какой там сроду не было, — сидят и скрипят.

Аркаша бдительно следил, чтоб чего не попортили и спорил из-за одного слога, доказывая, что в дивизионке напечатали неправильно и что он слышал, как читали по-другому.

‐ Тут «и» лишняя. Без неё ложится, а с ней спотыкаешься.

‐ Так напечатано же.

‐ Мало ли что напечатано. Наборщик тоже человек.

Двадцать второго нас собрали в третьем часу дня. Батя стоял у карты, придавленной по углам всё теми же гайками, и говорил минут пять. Дивизия переходит на боевую работу с завтрашнего дня. Радио на перелётах держать выключенным до последнего. Готовность номер один с трёх ноль-ноль. Дальше пошли высоты, ярусы, позывные и время смены, я записывал, а сам приметил число. Двадцать третье, значит.

‐ Соколов.

‐ Я.

‐ Пойдёшь ведущим восьмёрки. Смена сорок минут, потом вас меняют. Не увлекайся. — На последней фразе Батя посмотрел на меня на этот раз мельком без прощупывания.

По итогу двадцать третьего мы никуда не полетели. С рассвета с северо-востока шёл гул, ровный и далёкий, к обеду стало понятно, что там началось. У нас было пусто. Подняли одну пару над своим районом, она вернулась ни с чем, и до вечера полк простоял в готовности. Батя ходил вдоль стоянки и ни с кем не разговаривал.

Ночью я не спал, и не я один. Часов с одиннадцати над нами пошли на запад У-2. Шли не строем и не группой, а вразнобой поодиночке, с промежутками в минуту-полторы, и это тянулось всю короткую ночь без перерыва. Мотор у них слышно долго: сперва подходит, потом будто висит над головой, удаляется, и не успевает затихнуть, как уже подходит следующий.

Тищенко писал в мае, что ночи стали короткие и что за ночь у них выходит вдвое меньше, чем зимой. Я лежал и считал их. На четвёртом десятке сбился. Если он и был там, я не мог этого узнать.

В четыре утра туман поднялся по грудь, а сверху над ним было чисто. С трёх ноль-ноль мы сидели одетые. Часов с четырёх с востока слышалась артиллерия, и это было не как под Прутом и не как в марте: тут били сплошняком без пауз.

Нас не подняли ни в шесть, ни в семь, ни в девять. Туман осел на кустарник, а выше шла рваная облачность метрах на двухстах. Штурмовиков над передним краем не было слышно — значит, сидели на месте и они. Спиридоныч, впервые за два месяца получивший право развести огонь при свете дня, варил и был до того доволен, что даже никого не ругал.

В двенадцать облачность как будто сдуло. Не то чтобы разъяснило совсем, но верх поднялся на девятьсот, и в просветах проглянуло солнце. Через двадцать минут после этого мы выдвинулись.

Восьмёрку я развёл по ярусам ещё на земле у плоскости, как завёл с зимы: нижняя четвёрка на восемьсот под самой кромкой, Кузьмин со своими двигаются поверху, смотрят вниз через прогалины в облаках. Косых с Ремизовым шли внизу справа от меня. Косых получил единственное указание: смотреть назад и вниз и докладывать всё, что увидит, даже если ему покажется.

‐ Даже если покажется, — отозвался он.

Квадрат нам достался над самым прорывом, там, где через передний край шла дорога с гатью через низину. Внизу это выглядело будто кто-то распорол землю поперёк. Дым от переднего края стоял стеной километра на три и наклонялся к югу. Дорога была забита нашими, и всё это тащилось на запад очень уж медленно.

‐ Кама, я Вяз. Ниже вас слева работают горбатые, прикрытие у них своё. Смотрите на запад.

Первые двадцать минут на западе ничего не было. Потом из-под кромки вырулила группа. Шли они на другую цель и нас поначалу не видели: девять «лаптёжников» и над ними пара прикрытия. Целились они на гать.

‐ Кама, я первый. Третий, верхние ваши. Второй, шестой, за мной по нижним.

Достать их до сброса мы не успевали, я это понял ещё на развороте. Они пошли вниз из-под самой кромки по одному, вытянувшись в наклонную цепь, и первые три отбомбились по низине раньше, чем мы подошли. Гать не задели. Столбы встали чуть правее в болоте.

Дальше они по обыкновению собрались в круг над лесом, прикрывая друг другу хвосты. Круг у них получился корявый, потому что двое ещё выходили из пикирования и в него не встали. За этих двоих я и взялся. Заходить снаружи по кругу — дело долгое: проходишь по большому радиусу, а тебя ведут четыре стрелка сразу. Я двинулся поперёк, ниже них, над самыми верхушками деревьев, вышел на того, кто ещё тянулся вверх на выводе с малой скоростью и задранным носом, и подошёл к нему снизу-сзади метров на сто двадцать. Стрелок у него в этот момент смотрел вверх, откуда я по логике и должен был появиться. Дал короткую по кабине и по левой плоскости. Он даже не загорелся. Просто перестал подниматься, лёг на крыло и ушёл в лес вертикально, там полыхнуло смесью огня и дыма, и через секунду ещё раз посветлее.

Второй успел довернуть, и стрелок у него работал уже как надо длинными, трасса прошла впереди меня. Я поднырнул под него и вылез с набором вправо, в этот момент Артём крикнул мне про верхних, а Кузьмин уже спускался на пару прикрытия.

‐ Первый, сзади справа выше пара!

Голос был Косых. Я развернул нижнюю четвёрку навстречу, и «фоккеры» до нас не дошли: увидели, что мы идём в лоб, и отвалили вверх и на запад. Гнаться я не стал.

Сверху Кузьмин прижал одного из первой пары к земле, тот ушёл со снижением, дымя. Строй у них к тому времени распался, и они уходили на запад поодиночке.

Сменили нас на сорок второй минуте. Обратно шли на восьмистах, и я под собой видел ту же дорогу, только на ней теперь было вдвое больше народу и машин.

Ремизов привёз две пробоины в стабилизаторе и сел последним, потому что кружил, ожидая своей очереди, хотя мог заходить сразу. На земле он вылез и минуты полторы стоял, держась за борт.

‐ Первый боевой с марта, — проговорил он в воздух отдуваясь, как после бега. — С девятнадцатого. Ну, с двадцатого.

Кондрат к вечеру вывел на борту тридцатую.

‐ До киля ещё на четыре хватит, командир. Дальше уже на киль полезем, а там краска не держится.

Дальше дни сливались один с другим. Двадцать пятого — четыре вылета, двадцать шестого — пять. Передок отодвигался быстрее, чем мы успевали привыкнуть, и квадрат каждый раз давали новый, километров на пятнадцать западнее вчерашнего. Немецких истребителей стало мало: они появлялись парами, работали снизу, из-под леса.

Двадцать шестого у кухни читали приказ по Витебску. Ремизов спросил, далеко ли это от нас, и Заболотный вынес карту и показал: выходило далеко, хотя по нынешним временам не очень.

Двадцать седьмого днём нас держали на земле, и это было странно, потому что погода стояла как на заказ. Заболотный прошёл мимо стоянки с бумагой в руке, потом второй раз, потом третий, и в конце концов его перехватил Гаврилов.

‐ Товарищ инженер, а чего сидим?

‐ Заправлены? Заправлены. Ленты набиты? Набиты. Значит, сидите и не спрашивайте.

В шесть вечера собрали лётный состав, и Батя объяснил задачу. Юго-восточнее Бобруйска мы замкнули кольцо, и немцы всю ночь и весь день собирались на одной дороге, чтобы идти на прорыв. Она идёт по излучине, с одной стороны река, с другой болото, свернуть некуда. По ней сегодня будет работать вся армия.

‐ Вся — это сколько? — спросил кто-то из третьей.

‐ Вся. — Батя сложил карту вдвое. — Нам с вами дают верх и время. Взлёт в девятнадцать ноль пять, работаем над районом, никого туда не пускаем и никому не мешаем. Особо: не мешать. Внизу будет тесно.

Мы поднялись в пять минут восьмого и встали над излучиной на двух с половиной тысячах. Солнце было ещё высоко, до заката оставалось часа два с лишним, и видно было далеко во все стороны.

Первыми снизу прошли штурмовики. Восьмёрка, за ней ещё, и потом третья. Они шли на четырёхстах вдоль дороги, разворачивались над болотом влево и заходили снова. Потом выше двинулись девятки бомбардировщиков, с этого момента я перестал даже пытаться считать.

Они шли волнами с интервалом в несколько минут, каждая своим ярусом, и в какой-то момент я насчитал под собой и рядом с собой шесть групп сразу, идущих в четырёх разных направлениях. Никто ни с кем не столкнулся. Как это было разведено, я не знаю до сих пор; думаю, кто-то за это отвечал головой. Работа у нас была одна — смотреть на запад и никого не пускать, пока внизу работают наши.

‐ Кама, я первый. Ярус держать. Вниз никому.

Дорога к тому времени была уже не дорогой. Она стояла в дыму от края до края. На двух с половиной тысячах я почувствовал запах гари или мне это только казалось. В просветах между заходами становилось видно, что там. Машины стояли в три ряда, это тянулось километров на пять. Где-то поднимался чёрный столб от бензина, где-то дотлевали обозы — низкий белесый дым стелился вдоль дороги, в других местах взрывались короткие вспышки. По болоту от дороги во все стороны разбегались лошади.

Я смотрел на это минут сорок с перерывами на развороты. Один раз с юга полезла пара «фоккеров» не к нам, а вниз, к штурмовикам. Она шла над самым лесом, как они привыкли за последние дни. Косых их увидел раньше меня.

‐ Первый, я шестой. Ниже нас справа над лесом двое. Идут на север. Дистанция тысячи полторы.

Он доложил как надо твердым уверенным голосом. Я развернул звено вниз, мы вывалились им наперерез, и они, увидев, что сверху идут четверо, отвернули в лес и ушли, ничего не сделав. Больше в тот вечер к нам никто не явился.

Свои сорок минут мы отработали, нас сменили, потом сходили ещё раз в девять и пробыли там почти до десяти, когда снизу уже почти нечего было видеть из-за дыма.

Расспрашивать никто не бросился: все всё видели со своих ярусов и в свои часы. Первый час после посадки в полку стояла обычная суета: чехлы, ленты, ужин, кто-то ругался из-за ключа.

Двадцать девятого взяли Бобруйск. Днём мы ходили над дорогами западнее города и видели, что осталось. Тридцатого перелетели вперёд на площадку у сожжённой МТС в шестидесяти километрах от прежнего поля.

Спиридоныч приехал грузовиком на другой день и обнаружил, что место под кухню занято чужим БАО. Слышно его было от штабной землянки.

‐ Я тут при трёх командующих становился! Я тебе покажу, где твоя бочка!

Бочку он в итоге отбил, а место всё равно уступил и до вечера рассказывал, что сделал это из великодушия. Ремизов вечером сидел на ящике и переписывал из тетради стихотворение, шевеля губами. Косых стоял рядом и ждал, когда тот освободится. Они с ним теперь везде ходили вдвоём, и Косых по дороге объяснял ему что-нибудь важное.

Патрон приехал той же машиной, обошёл новое место по кругу и к темноте приволок к землянке оружейников кусок немецкой телефонной трубки.