Пятого марта на юго-западе артиллерия била до полудня, мы в тот день не летали, потому что от полосы осталась одна укатанная кишка, и та расплывалась.

Ковригин прочитал у кухни сводку, в которой не было ещё ничего, кроме слова «наступление». Названия пошли на другой день, все незнакомые. Заболотный вынес карту, придавил по углам гайками и показал, где это.

‐ Отсюда досюда сто двадцать. За неделю уйдут.

Про неделю он угадал, а про нас нет. Танки ушли вперёд по земле, по которой едва ли могло пройти что-то, кроме них. Мы остались сидеть: взлетать с раскисшего поля ещё можно, садиться на него после дождя уже никак. Восьмого нас подняли один раз, и я привёз на колёсах по пуду глины, Кондрат отбивал её деревянным молотком до темноты.

К тому дню передок отодвинулся на сорок минут ходу: сорок туда, сорок обратно, на работу над квадратом оставалось десять минут. Успеваешь глянуть, да и всё.

Восьмого вечером Батя собрал лётчиков в хате у поворота.

‐ Вперёд уходит половина. Двенадцать машин и я. Механиков по одному на две. Барахла берём сколько влезет в два Ли-2. Объясняю сейчас, чтоб потом ко мне никто не шёл.

‐ А остальные? — Голубь стоял у притолоки.

‐ Остальные сидят тут и ждут, пока просохнет. Кому не нравится, пусть обижается молча.

Список он читал по фанерке. Мы с Артёмом, Голубь с Мезенцевым, Кузьмин с Лапшиным, Аркаша с Тюриным, Пётр с Гавриловым. Двенадцатым шёл сержант из третьей эскадрильи, которого приткнули Бате в ведомые.

Улетели девятого, в единственное окно за ту неделю. Шли низко под кромкой над землёй, которая вся блестела. Дороги угадывались по застрявшим на них машинам.

Площадку нам выбрали на длинном взгорке, рядом шла старая каменная дорога. По ней рулили, с неё же выходили на разбег, сворачивая на грунт в последний момент. Немцы поле портить не стали, зато взорвали водокачку и мост ниже села.

Кондрат прилетел вторым Ли-2 вместе с Клавой, её девчатами, ящиками и Ковригиным. Вылез побледневший и первые полчаса сидел, глядя в одну точку.

‐ Второй раз, командир, меня в этой американской бочке возят.

‐ Так ты не смотри в окно. И вообще, «бочку» эту как раз наши и делали.

‐ Все равно чувствуется, что не свое. А, ладно… — он махнул рукой и опустил голову, пытаясь отдышаться.

Бензин в бочках привезли эти же «дугласы», с этого началась морока на две недели вперёд. Свой заправщик стоял в ста километрах позади. Возили вёдрами и цедили через замшу.

Спиридоныча не было четыре дня. Кормились у танкистов, стоявших в селе, и я до сих пор помню тамошнюю кашу. На четвёртый день пришли наши грузовики, и первым с подножки слез Спиридоныч в своей засаленной телогрейке, следом свели меринка, у которого дрожали ноги.

‐ Где кухня?

‐ В Ольшанке, в канаве. Вытащим.

Вытянули её через сутки трактором, взятым у ремонтников за две банки тушёнки. Ужин в тот вечер был самый обыкновенный, но мы ели его молча, и почти все взяли немного добавки. Патрона привезли той же машиной. Он обошёл выгон по кругу и к вечеру занял себе место под навесом, где чинили плоскости.

С двенадцатого началась работа, ради которой нас сюда и посадили. Танки стояли впереди без горючего. Дорог не было, и им всё везли по воздуху: «дугласы» садились на площадку у Весёлого Кута, километрах в шестидесяти западнее нас, разгружались за полчаса и уходили обратно. Площадка была короткая с балкой по одну сторону. Немец про неё знал.

Батя ставил задачу коротко.

‐ Шестёрка. Висите над точкой всё время, пока они там. Не гоняться, вниз всем сразу не рваться. Ведёт Соколов.

Поднялись в девять двадцать, и через двадцать три минуты я увидел площадку сверху: полоса среди чёрного поля, три «дугласа» на земле и цепочка людей от них к дороге. Бочки катили вручную. У края поля их перегружали на волокуши из жердей, а брошенные подводы стояли вдоль дороги одна за другой, севшие по ступицу.

‐ Кама, я первый. Стали над точкой. Третий, ваш ярус тысяча восемьсот. Зимин, мы с вами внизу.

Я развёл нас так, чтобы кто-нибудь всё время смотрел на запад, и мы принялись ходить над этим пятачком по одной и той же кривой. Двадцать минут ничего не происходило. Потом подал голос «Граб».

‐ Кама, я Граб. С запада на вас четверо. Идут низко.

Низко означало, что нападать они не собираются. Их задача пройтись по земле, и я знал, во что превратится площадка, если они по ней пройдут: три машины с полными баками и люди с бочками на открытом месте.

‐ Понял. Третий, держи верх, что бы ни было. Второй, за мной.

Я пошёл вниз с разворотом, чтобы выйти им во фланг. «Худые» шли парами метрах на ста, и первую пару я взял в прицел раньше, чем они меня заметили. Дистанция ложилась скверно: я был выше и сзади под большим углом и не был особо уверен в упреждении. Дал длинную с трёхсот и промазал. Он рванул вверх и влево, ведомый за ним, и вот это было хорошо, потому что наверху поджидал Кузьмин. Вторая пара продолжала идти на площадку.

‐ Зимин, вторая пара твоя. Бей переднего!

Аркаша был правее и выше меня на полторы сотни, и он свалился на них почти отвесно. Я в тот момент выходил из своей атаки с набором и видел всё боком: как он подошёл сзади снизу метров на восемьдесят, дал короткую очередь. У переднего от левой плоскости отлетела панель и пошла кувыркаться. Тот завалился на крыло, ударился о землю плашмя и растёкся огнём по стерне метров на сто.

Тюрин при этом остался, где стоял. Не полез вниз за вторым, не потянулся вверх за первой парой. Я это отметил и промолчал. Кузьмин достал первого ведущего сверху, и тот уходил на запад с чёрной струёй от мотора. Гнаться за уцелевшей тройкой я не стал: «дугласы» ещё стояли, и бочки ещё катили.

Мы отходили над площадкой ещё двадцать минут. Транспортники поднялись один за другим, вытягиваясь у самой границы полосы. Последний прошёл над балкой так низко, что я решил, там он и останется.

‐ Кама, я Вьюк. Спасибо, ребята.

Голос был немолодой и очень усталый. Домой пришли все. Аркаша вылез, снял шлемофон и стоял, пока Кондрат не подошёл и не спросил, чего он ждёт. Тогда он пошёл к Тюрину и говорил ему что-то минут пять, а тот слушал и смотрел в сторону. Подтверждение пришло на второй день бумагой от танкистов, и Батя её читал вслух, чего обычно не делал.

Пятнадцатого и шестнадцатого лил дождь, и вот тут стало по-настоящему тошно: с юго-запада шли сводки одна лучше другой, а мы сидели по хатам.

Хозяйка, у которой стояли мы с Артёмом и Петром, была старуха лет семидесяти, сухая, с прямой спиной. Мужиков в доме не осталось. По вечерам она варила взвар и доставала сушёные груши из холщового мешочка, отсчитывая по штуке. Артём попросил ещё одну. Она объяснила, что это не её, а невесткино, вот та вернётся, у нее и спрашивать.

Шестнадцатого я сидел у окна и рисовал. Бумагу выдал Ковригин: пачку старых бланков, чистых с оборота. Взял он за неё заголовок для боевого листка и потребовал, чтобы там непременно был танк.

Сначала я нарисовал «Ласточку» с хвоста, как её видно от капонира. Потом Кондрата у неё на плоскости, и он вышел похоже, особенно спина. Потом взялся за третий лист и минут через десять обнаружил, что рисую дом.

Он был обыкновенный. Пять окон по фасаду, крыльцо сбоку, наличники, за домом сарай, а перед домом забор из штакетника, какого тут никто не ставил.

Я отложил карандаш и стал считать. Оставался год с небольшим. Крупные события я помнил: летом будет Белоруссия, дальше пойдёт Польша. Когда возьмут Одессу, весной или летом, в каком месяце, вспомнить не мог.

Год с небольшим. За полтора года до того дня я не умел ничего, кроме как держаться за ручку и не потерять ведущего, так что срок выходил немаленький. И тут до меня дошло, что впервые за всё это время я думаю не про завтрашний вылет.

Если доживу, то куда? Дом у Кольки Соколова был, и мать, я ей полтора года писал письма, ни разу её не видев. Приехать к женщине, которая ждёт сына, и стоять у неё в сенях. Об этом думать не хотелось, хоть такая картина и представлялась неизбежной.

В авиации остаться, пожалуй, стоило. Инструктором где-нибудь в тёплом месте, чтобы курсанты приходили такие же, каким пришёл сюда Артём, и чтобы их после шести недель никуда не отправляли.

‐ Ты крыльцо не туда поставил.

Пётр стоял за спиной с кружкой и смотрел на лист.

‐ Почему не туда?

‐ У тебя оно на закат. Зимой с той стороны наметает, будешь каждое утро откапываться. Крыльцо на юг ставят, если есть возможность.

Он сел на лавку и стал объяснять про пятистенок: где идёт капитальная стена, почему у отца на Придаче сарай стоял отдельно, и как это было неудобно всем, кроме отца.

‐ Ты нарисуй нормально, я Маше пошлю. Она такое любит.

Кузьмин слушал с другого конца лавки, где чинил перчатку, и в какой-то момент поднял голову.

‐ Вы бы это дело бросили.

‐ Какое?

‐ Дома строить. — Он перекусил нитку зубами. — Порадуешься, а потом вдвое горше.

Пётр щёлкнул костяшкой и не ответил. Кузьмин посидел ещё немного, потом достал из планшета свою рамку из плекса, посмотрел на неё против света и убрал обратно.

Восемнадцатого распогодилось, и пошло по три вылета. Девятнадцатого взяли Могилёв-Подольский, наши вышли к Днестру сразу в нескольких местах и в ночь на двадцать первое перебрались на тот берег на чём попало. Двадцать второго нам приказали перелетать снова.

Новое поле лежало километрах в пятнадцати от Днестра, у дороги, оно было немецкое: бетонная рулёжка, обрубки капониров, восемь сожжённых машин по краям. Полоса цела, землянок нет. Лётчиков положили в хате у дороги на соломе вповалку, Батя лёг там же у порога. Технари ушли к сапёрам в школу без крыши, накрыв угол брезентом. Клаву с девчатами хозяйка забрала к себе за занавеску.

Пахомыч приехал двадцать третьего и в первый же вечер объявил, что здешняя земля хуже прежней, потому что в ней камень.

‐ Ты возьми ком, разотри. Чуешь? Сохнет быстро, а держит плохо.

Двадцать пятого нас подняли в семь утра восьмёркой на прикрытие войск, шедших на Бельцы. Утро было ясное, первое по-настоящему ясное за месяц, и из-за этого всё выглядело чужим. Земля лежала бурая в проталинах, а по дорогам шли на юго-запад столько наших, сколько я за войну ни разу не видел.

Немец в тот день дрался всерьёз, потому что ему было куда отходить и надо было успеть.

‐ Кама, я Граб. Западнее вас, высота три, до шестнадцати. Идут на колонны.

‐ Понял.

Восьмёрку вёл я. Внизу мы с Артёмом и Пётр с Гавриловым, выше Голубь с Мезенцевым и Кузьмин с Лапшиным. Шли на трёх с половиной, и первым я увидел прикрытие: восемь точек выше и левее на солнце.

‐ Первый, я Голубь. Верхние мои?

‐ Твои. Мы по нижним.

Мы ринулись вчетвером наискось на группу, шедшую в правом пеленге. Это оказались «фоккеры» с бомбами под брюхом, их было девять.

Первого я взял сверху в четверть и промазал, он сбросил и ушёл подо мной вниз. Пётр прошёл справа сзади по второму, и тот сбросил не туда, куда собирался. Их работа была положить бомбы на дорогу, а они скинули их в поле.

Потом сверху надвинулись те, кого держал Голубь, и небо перестало быть просторным. Я тянул за одним, уходившим со снижением на запад, и почти достал, когда вывернул на солнце. Левый глаз помутился, и я моргнул, потерял этого «фоккера» на секунду и больше не нашёл.

‐ Первый, сзади! Первый, справа сзади, двое!

Голос был Тюрина. Я бросил машину вправо и вниз через них, потому что вверх было нельзя. Трасса прошла там, где я только что был. Прижало так, что по краям поплыло серым, выровнялся я метров на четыреста ниже.

Один из них проскочил, полез вверх разворачиваться, и в этот момент подставил мне брюхо. Считать я ничего не стал. Он влез в кольцо целиком, как в оправу, и я дал длинную вдоль борта от мотора. У него встал винт, машина осела, потеряла скорость и пошла к земле, вращаясь по горизонтали.

‐ Второй, я первый. Где ты?

‐ Справа выше. Я тут.

Собрались минут через шесть все восемь и пошли домой на двух с половиной, растянувшись. Вот тогда я и почувствовал в кабине бензин. Стрелка бензиномера стояла ниже, чем ей полагалось. Я смотрел на неё, потом на часы и не мог сообразить, когда это случилось: удара я не помнил.

‐ Кама, я первый. Пробит бак. Иду с вами, но если сяду раньше, не удивляйтесь.

Считал я вслух и кусками. До дома пятьдесят минут по прямой. Расход на этом режиме я знал примерно, а сколько уходит в дыру, непонятно. Стрелка падала не камнем, значит, протектор затянуло, но не насухо.

‐ Первый, я второй. У тебя течёт снизу.

‐ Сильно?

‐ Тянется как ниткой.

Я убрал обороты до тысячи четырёхсот и пошёл со снижением. Артём висел справа сзади и молчал. Последние двадцать минут я не думал ни о чём, кроме стрелки. Она давно лежала на нуле, а мотор всё работал.

Полосу я увидел с двенадцати километров. Сел с прямой, без круга, и на пробеге метров за сто до конца мотор чихнул и встал. Машина прокатилась ещё немного и остановилась поперёк собственного следа.

Кондрат полез под плоскость раньше, чем я открыл фонарь. Вылез оттуда с чёрными руками и сказал, что дыра одна снизу, в центроплане справа, и что протектор своё сделал, только поздно.

‐ Сколько там осталось?

‐ Сейчас сольём и посмотрим.

Слили. Он поставил ведро на бетон, посмотрел в него, потом на меня, потом опять в ведро.

‐ На четыре минуты. Может, на пять.

Двадцать девятую он нарисовал на другой день, разведя краску гуще обычного, и потом ещё раз прошёлся по нижнему лучу.

Двадцать шестого мы вышли на границу. Узнали раньше сводки от Заболотного: он приехал из дивизии в обед и рассказывал у полуторки, не снимая шинели, что ночью двадцать седьмая армия вышла к Пруту и что там уже стоят пограничники и ставят столбы. Слушали молча. Потом кто-то спросил, какие столбы.

‐ Полосатые, — сказал Заболотный. — Обыкновенные пограничные столбы. Они на этом месте с сорок первого года не стояли.

Вечером по радио читали приказ Верховного. Сначала кому он обращён, потом чем овладели: Днестр форсирован, взяты Бельцы, Фалешты и Глодяны, войска вышли на государственную границу по реке Прут на фронте в восемьдесят пять километров. Потом пошли номера дивизий, которым присваивали наименование Днестровских, и список был длинный. В конце объявили благодарность и назначили салют: двадцать четыре залпа из трёхсот двадцати четырёх орудий.

Кузьмин по обыкновению считал залпы вслух и сбился на шестнадцатом. Я стоял и вспоминал, что в учебнике про этот день была фотография: пограничный столб, рядом двое и подпись в две строки. Спиридоныч ушёл к котлу, не дослушав, и полночи там чем-то гремел. Утром выяснилось, что он напёк на всех оладий.

Двадцать восьмого нас водили на прикрытие войск уже за Бельцы. На обратном курсе я прошёл над той самой рекой, петлявшей между голых ветел, и с четырёхсот метров разглядел на нашем берегу свежий накат брёвен и людей около него. Река была узкая и мутная от паводка.

В тот вечер я решил, что теперь покатится быстро, и держался этой мысли до середины апреля. Двадцать девятого пришла бумага. Ковригин ходил с ней полдня, а к вечеру объявил, что тридцатого построение и чтоб все были в порядке. Кто в чём будет стоять, он потребовал доложить ему лично и завёл под это отдельный лист с росписями.

Порядок дался тяжело. Гимнастёрки за месяц по хатам и соломе стали такими, что их проще было выбросить. Утюг нашли в селе, чугунный на углях, у старухи, к которой Ковригин ходил договариваться про молоко. Она его дала под честное слово, а потом дважды приходила смотреть, цел ли. Очередь вёл Пахомыч по списку и никого не пускал вперёд, включая себя.

Сапоги были отдельной бедой. Гаврилов взялся тереть свои мокрой тряпкой и только развёз грязь по голенищу.

‐ Дай подсохнуть, потом щёткой, — я забрал у него тряпку. — По мокрому только вгонишь глубже.

‐ Так к утру не высохнет.

‐ Высохнет, если у печки поставить. Не вплотную только.

Пахомыч, стоявший тут же со списком, немедленно объяснил всем, что вещь эта давно известная и что у них на автобазе шофёры мокрые сапоги не чистили никогда, а сушили и обмахивали, и выходило лучше, потому что щётка конская.

Комдив прилетел тридцатого к одиннадцати на У-2 и минут десять разговаривал с Батей у самолёта, прежде чем идти к строю. Строились на бетоне у края. Полк собрался почти весь: вторая половина перелетела двадцать седьмого, когда их поле, наконец, схватилось, а наземный эшелон дотащился следом, так что стояли и механики, и оружейницы, и БАО. Ветер тянул с запада. От села подтянулись женщины с детворой и старик с клюкой, очень похожий на того, что ходил слушать сводки ещё под Киевом, и мне на секунду показалось, будто он шёл за нами всю зиму.

Патрон вышел из-за капонира, прошёл вдоль всей первой шеренги, хромая, никем не остановленный, и лёг слева у самого фланга. Комдив на него посмотрел и ничего не сказал. Сначала читали приказ по армии.

Воронову вышел второй орден Красного Знамени. Он шагнул, взял коробочку, вернулся и всю дорогу назад держал руки по швам, как первогодок.

Голубеву дали орден Александра Невского, наверное за декабрь. Этот я видел близко впервые: серебряный, с красной эмалевой звездой и профилем посередине, на солнце он блеснул как-то по-особенному.

Кузьмину вышел орден Отечественной войны первой степени. Тюрину, к общему удивлению, медаль «За отвагу», и Аркаша хлопнул в ладоши раньше всех.

Зимину и Заболотному дали по Красной Звезде.

Потом комдив взял второй лист, и Ковригин, стоявший сбоку, шагнул вперёд. Читали Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР. Число я не расслышал, после смотрел его в грамоте.

Прочитали моё имя целиком с отчеством, которое я за полтора года так и не научился считать своим. Дальше пошли цифры. Четыреста два боевых вылета, сто восемь воздушных боёв, двадцать восемь самолётов противника, сбитых лично. Двадцать девятая стояла на борту пятый день и в бумагу не попала, потому что писали ее в феврале. Об этом я в ту минуту и думал, больше ни о чём.

Я вышел из строя и прошёл двенадцать шагов. Орден Ленина оказался тяжелее, чем я ждал. Золото, белый барельеф посередине, и висел он на пятиугольной колодке под жёлтой лентой с красными кантами по краям. «Золотая Звезда» лежала отдельно, на вате: колодочка прямоугольная, под красным муаром, сзади штифт с гайкой. Грамоту комдив отдал последней, и её я сунул под ремень, потому что руки были заняты.

Комдив пожал мне руку и сказал что-то короткое, чего я не разобрал из-за ветра. Я козырнул и пошёл обратно.

Пётр стоял на своём месте, и, когда я встал рядом, он щёлкнул костяшкой большого пальца. Один раз, тихо. Больше он за весь строй не шевельнулся.

Потом объявили благодарность личному составу, и на этом кончилось. Разошлись быстро, потому что через сорок минут уходило дежурное звено.

Дырку в гимнастёрке я сделал сам, и криво. Гайка вмяла материю, звезда повисла углом.

‐ Погоди ты, — Кондрат отобрал у меня и то и другое. — Ты гвоздём что ли? Оно ж поползёт по краю, у тебя гимнастёрка сама на нитках держится.

Он вернулся через полчаса с двумя лоскутами кожи от старой краги, прорезанными аккуратно крестом. Один подложил с изнанки под штифт, второй под булавку колодки.

‐ Теперь сидит. Только гайку не тяни, а то материя лопнет.

Батя нашёл меня уже в темноте у капонира. Постоял, посмотрел на машину, потом на меня долгим просвечивающим взглядом, от которого мне всегда было неуютно.

‐ Третье звено с завтрашнего дня твоё. Я его с зимы за собой держал, хватит.

‐ Понял.

‐ Молодой у тебя там один с ноября. Двенадцать вылетов. — Батя застегнул шинель. — Списки на потери пишет командир звена. Своей рукой.

Вечером я перерисовывал дом набело на хорошем листе. Крыльцо на юг, сарай отдельно, наличники с прорезью, а забор всё-таки оставил, хотя Пётр и говорил, что штакетник у них не ставят, а плетут из лозы. Он подошёл, посмотрел через плечо и попросил дорисовать за домом грушу.

‐ Какую грушу?

‐ Обыкновенную. У нас во дворе стояла.