У бедного секретаря есть слово

Павел.

Если бы мне кто-то сказал год назад, что наша скромная контора «Фемида-М» превратится в место, где будет ошиваться сам Виктор Хвойный, — я бы рассмеялся. А потом, наверное, вызвал бы санитаров.

Но нет. Это случилось.

И, честно говоря, иногда я тоскую по тем временам, когда нашими клиентами были исключительно бабушки с пропавшими котами и нервные студенты, пойманные на мелком хулиганстве. Тогда, по крайней мере, в кабинете Лизы не происходило... этого.

Оззи, к слову, после суда забрала Марина Викторовна. Я видел, как она увозила его на заднем сиденье своей машины, укутанного в тёплый плед. Кот выглядел так, будто всю жизнь только и делал, что разъезжал по судам и раздавал правосудие. Марина прислала нам открытку через неделю — короткую, но тёплую: «Спасибо. Оззи спит на моей кровати и съел уже два килограмма паштета. Мы счастливы». Я прикрепил эту открытку к доске над своим столом. Она напоминала, ради чего мы всё это затевали.

А потом в нашу жизнь вошёл Хвойный.

Нет, сначала он, конечно, был просто «тот самый адвокат из большой фирмы». Потом «тот самый блондинистый дьявол, который чуть не раздавил наше бюро». А потом он стал... постоянным явлением. Как дождь в октябре. Как мои седые волосы, которых с каждым днём становилось всё больше.

Он приезжал без предупреждения, привозил Лизе кофе, пирожные, букеты, какие-то дурацкие статуэтки. Однажды даже коробку с живой бабочкой — та, разумеется, тут же выпорхнула и уселась на портрет, который висел у нас в приёмной. Лиза орала. Хвойный улыбался. Я мечтал оказаться где-нибудь в другом месте.

Пару раз я застукивал их.

Первый раз — случайно. Зашёл к Лизе в кабинет без стука, чтобы отдать документы, а она стояла у окна, прижатая к подоконнику, а он... он целовал её так, будто это была его последняя возможность в жизни. Я тогда так резко захлопнул дверь, что чуть не снёс её с петель. Стоял в коридоре, как дурак, и повторял: «Это сон. Это сон. Это просто сон».

Второй раз я уже постучал. Но они не ответили.

Теперь я знаю: если дверь закрыта, а изнутри не доносится ни звука — лучше не входить.

Вот и сегодня я стал жертвой всё той же неловкости. Подходя к кабинету Лизы с очередной кипой бумаг и отчётов, я заметил у двери незнакомую девушку. Она стояла, как часовой у крепости: прямая спина, деловой костюм, аккуратный пучок волос и выражение лица, будто она готова отражать нападение вражеского батальона.

— Простите, — я попытался протиснуться мимо. — Мне нужно к Лизе.

— Нельзя, — отрезала девушка, преграждая путь.

Я моргнул.

— Почему нельзя? Это мой офис. Ну, то есть я здесь работаю. Я — секретарь.

— А я — секретарша Виктора Евгеньевича, — произнесла она с таким достоинством, будто представлялась по меньшей мере послом иностранной державы. — И мне поручено никого не впускать.

Я замер. Внутри всё похолодело. Ну конечно. Если у двери стоит секретарша Хвойного, значит, сам Хвойный внутри. А если Хвойный внутри, а дверь закрыта, а изнутри не доносится ни звука...

— А... — начал я и осёкся.

Девушка посмотрела на меня с лёгким сочувствием. Кажется, она понимала не больше моего, но делала вид, что всё идёт по протоколу.

— Вы можете оставить документы мне, — предложила она. — Я передам.

— Нет, спасибо, — я попятился. — Я... я, пожалуй, приду позже. Или уволюсь.

Она приподняла бровь.

— Не стоит так драматизировать. Они скоро выйдут.

— Да? — я нервно усмехнулся. — А вы знаете, что они там делают?

Она слегка покраснела, но не отвела взгляд.

— Не моё дело.

— Вот и не моё, — пробормотал я, разворачиваясь. — Но завтра мне, наверное, снова понадобится психолог.

Я отошёл на безопасное расстояние и прислонился к стене, прижимая к груди папку с отчётами. Из-за двери не доносилось ни звука. И это пугало меня больше всего.

Я вспомнил, как Лиза впервые появилась в этой конторе — молодая, упрямая, с горящими глазами. Она всегда была одна. Всегда справлялась сама. И я, честно говоря, привык её оберегать: готовил кофе, приносил булочки, отгонял назойливых клиентов. А теперь у неё появился человек, который был готов сворачивать ради неё горы в своеобразной манере.

И всё же... может, это и к лучшему.

— Только бы он её не обидел, — прошептал я, глядя на закрытую дверь.

Секретарша Хвойного, услышав, деликатно кашлянула.

— Виктор Евгеньевич, — тихо сказала она, — в последнее время улыбается. Это, знаете ли, редкость.

Я скосил на неё глаза.

— Правда?

— Абсолютная. Обычно он... — она замялась, подбирая слова. — Обычно он требует. А теперь он ждёт. И это, поверьте, удивительно.

Я хмыкнул, переваривая услышанное.

— Ну, если он её обидит, — повторил я, — я его... я... я найду на него управу.

Секретарша смерила меня взглядом, полным сомнения.

— Вы? На Виктора Евгеньевича?

— Да, — я вскинул подбородок. — Я знаю, где лежит степлер. И я умею кричать.

Она тихо рассмеялась. Напряжение слегка развеялось. Мы так и стояли вдвоём у двери — два секретаря на страже двух чужих сердец.

— Как вас зовут? — спросил я наконец.

— Аглая.

— Павел, — я поправил галстук. — Будем знакомы.

Она улыбнулась, и я вдруг подумал, что, может, не всё так плохо. В конце концов, у Лизы появился её невыносимый адвокат, а у меня — напарник по этому неловкому дозору.

Из-за двери послышался приглушённый стук, потом — тихий смех. Я узнал Лизу. Смеялась она теперь чаще, и это, пожалуй, было лучшим, что случилось с нашей конторой за последнее время.

Аглая перевела взгляд на дверь, потом на меня.

— Держитесь, — произнесла она с видом человека, прошедшего огонь и воду.

— Держусь, — кивнул я. — Уже почти привык.