Лиза.

К утру я приняла решение. Хватит ходить вокруг да около. Если Никита мне врёт, я вытрясу из него правду, даже если для этого придётся припереть его к стене. В конце концов, я его адвокат, а не нянька. Я не могу защищать человека, который скрывает от меня ключевые факты.

Я вызвала его в свой кабинет. Павел, почувствовав моё настроение, даже не стал спрашивать, нужен ли кофе. Просто поставил передо мной дымящуюся чашку и тихо испарился. Умный мальчик.

Никита приехал к одиннадцати. Он вошёл в кабинет, сутулясь, словно пытался занять как можно меньше места. Его светлые глаза бегали по сторонам, избегая моего прямого взгляда. На лбу блестела испарина, хотя в помещении было прохладно.

— Присаживайся, — я указала на стул напротив.

Он сел, нервно теребя в руках старую кепку. Я выдержала паузу, разглядывая его. Мой садовник больше не был похож на испуганного пса. Теперь он напоминал человека, который знает, что его вот-вот разоблачат, но до последнего надеется на чудо.

— Никита, — я положила перед ним распечатку. — Что это?

Он опустил взгляд, но я заметила, как дёрнулся его кадык. На бумаге чётко значилось: «Бенефициар: Виктор Е. Хвойный. Сумма: 600.000 RUB».

— Не знаю, — тихо ответил он. — Это какая-то ошибка.

— Ошибка? — я подняла бровь. — Банк так не считает. Это твой счёт, твоя подпись, твой перевод. Шестьсот тысяч на счёт Виктора Хвойного. Объясни мне, с какой стати мой клиент, который клянётся в своей невиновности, переводит такие суммы главному юристу противоположной стороны?

Никита заёрзал на стуле. Его пальцы сжали кепку с такой силой, что костяшки побелели.

— Я правда не... — начал он, но я перебила.

— Не лги мне, — мой голос был ледяным. — Я не для того трачу ночи, докапываясь до правды, чтобы ты сидел тут и мямлил. Если ты хочешь, чтобы я тебя защищала, будь со мной честен. Иначе я выхожу из дела.

Он поднял на меня испуганные глаза. В них блеснула такая паника, что на мгновение мне стало его жаль. Но жалость — плохой советчик в нашем деле.

— Я... я обещал молчать, — пробормотал он. — Мне нельзя говорить.

— Кому обещал? Григорию? Хвойному?

Он молчал, опустив голову. Я видела, как тяжело он дышит, как вздрагивают его плечи. Он был на грани. Оставалось лишь немного надавить.

— Никита, — я подалась вперёд, — я знаю, что Оззи был болен. Знаю, что Григорий отменил его лекарства за несколько дней до пропажи. Знаю, что кот без терапии был обречён. И теперь я узнаю́, что ты платил Хвойному. Скажи мне, что связывает эти факты.

Он всхлипнул. Слёзы брызнули из глаз, и он уткнулся лицом в ладони. Я молча ждала, давая ему время. Пауза растянулась, но я не торопила. Иногда человеку нужно, чтобы кто-то просто был рядом, пока он собирает осколки собственной лжи.

Наконец он поднял голову. Лицо было красным, мокрым, но в глазах появилась решимость.

— Григорий Алексеевич болен, — прошептал он. — Рак.

Я замерла. Рак. У олигарха. Это меняло всё.

— Он искал лекарство, — продолжил Никита, всхлипывая. — Не для Оззи. Для себя. Григорий финансировал разработку препарата. Экспериментального. И на Оззи... на Оззи его испытывали.

В висках застучало. Вот оно. Вот тот недостающий пазл, который я так долго искала. Григорий финансировал разработку лекарства от рака. И использовал кота как подопытное животное. А когда понял, что препарат не работает или, наоборот, что разработка зашла слишком далеко, решил замести следы.

— А шестьсот тысяч? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Это Хвойному, — Никита вытер нос рукавом. — Он помогал Григорию оформить всё так, чтобы никто не докопался. Документы, счета, клиника... Я не знаю подробностей. Но он в курсе всего. А я... я перевёл деньги, потому что Григорий попросил. Сказал, что если я это сделаю, он оставит меня в покое и не тронет Марину Викторовну.

Я сжала кулаки. Мерзавец. Он шантажировал садовника, угрожал жене, использовал кота как подопытного кролика. И при этом спал спокойно.

— Почему ты молчал? — спросила я. — Почему не рассказал сразу?

— Боялся, — признался Никита. — Григорий сказал, что если я проболтаюсь, меня посадят.

Я встала из-за стола и подошла к окну. За стеклом моросил дождь, превращая город в серую акварель. В голове выстраивалась новая картина — мрачная, отвратительная, но наконец-то цельная.

Григорий болен раком. Он ищет лекарство. Финансирует разработку препарата, который, возможно, не был лицензирован. Испытывает его на Оззи. Кот, как породистое и дорогое животное, идеально подходит для первых тестов. А когда что-то идёт не так — или когда Григорий понимает, что следствие может докопаться до правды, — он решает избавиться от кота. Инсценировать кражу. Повесить вину на садовника. А Хвойный... Хвойный всё это прикрывает.

Я повернулась к Никите:

— А что с Оззи? Он жив?

Садовник покачал головой:

— Не знаю. Григорий забрал его в ту ночь. Сказал, что отвезёт в клинику для очередного теста. А на следующий день начал кричать, что кота украли. Я не знаю, где Оззи. Но думаю... думаю…

Он красноречиво замолчал.

Я вернулась к столу, взяла ручку, покрутила в пальцах.

— Никита, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза, — если ты действительно хочешь искупить свою вину, ты должен повторить всё это в суде. Ты понимаешь, что это будет значить? Что Григорий и Хвойный сделают всё, чтобы тебя уничтожить?

Он сглотнул, но кивнул:

— Понимаю. Но больше не хочу жить во лжи. И... ради Оззи. Он ведь мне как друг был, понимаете? А его использовали, как вещь.

Я кивнула. Внутри разгорался холодный, беспощадный огонь. Теперь у меня была правда. А с правдой я могла пойти до конца.

— Хорошо, — я поднялась. — Готовься.