— Вы так уверены, что ваша мнимая справедливость... восторжествует?

Голос Виктора прозвучал низко. Он нависал надо мной, запечатывая в ловушку собственных рук. Пальцы упирались в столешницу позади меня, древесина стола жалобно скрипнула под натиском. Его лицо оказалось непозволительно близко. Я могла различить каждую золотистую ресницу, обрамляющую бездонные чёрные глаза.

Запах его парфюма кружил голову. Древесный, тяжёлый... опасный. Но не отступила. Отступать было некуда, да и не привыкла сдавать позиции, особенно когда правда звенела в моих ушах громче любого запугивания.

Я презрительно фыркнула, гордо поднимая подбородок, чтобы не смотреть на него снизу вверх, уровнять наши позиции в этой нервной дуэли.

— А как долго ваши деньги способны скрывать правду? — мой голос прозвучал ровно, с вызовом, но без истерики.

Воздух между нами наэлектризовался. Его глаза не отпускали моих, сканируя, прощупывая, пытаясь найти слабое место в броне. Но броня была крепка, выкована годами борьбы за тех, кого сильные мира сего привыкли топтать, не замечая.

Я чеканила слова, заставляя себя не отводить взгляд от этой черноты:

— Где Оззи, Виктор?

Выдох. Тяжёлый, сорванный. Горячее дыхание мужчины коснулось моих губ, обжигая нежную кожу. Он тихо, почти интимно рассмеялся, разгоняя мурашки по моему телу, тяжело оседающие внизу живота.

— Настырная... — устало прошептал он. В его голосе прорезалась хрипотца. — Какая же ты неугомонная, Лиза. Ты хоть понимаешь, куда лезешь? Это дело слишком опасное. Кот — лишь…

— Мне всё равно, — не дала договорить. — Плевать, что за этим стоит. Я...

Теперь договорить не дал уже сам Виктор.

Его правая рука оторвалась от стола и взметнулась вверх. Грубоватые, сильные пальцы коснулись моего лица. Кончиками он провёл по скуле, очертил линию подбородка и остановился на пухлых, пересохших от напряжения губах. Прикосновение было нежным, исследующим, абсолютно не вяжущимся с тем дьяволом, которого я видела в суде.

Мужчина поцеловал меня.

Горячо. Властно. Сминая все границы профессиональной этики, разбивая вдребезги логику нашего противостояния. Губы впивались в мои, а рука уже переместилась на затылок, путаясь в моих прямых чёрных волосах, заставляя принять поцелуй целиком, без остатка, гулко стуча в голове мыслью:

«Кто кого теперь запер в ловушке?»

~***~

Пару месяцев назад, Лиза.

— Ваш подзащитный, Елизавета Андреевна, — адвокат выделил моё отчество с едва заметной издёвкой, — воспользовался доверием своего работодателя. Он похитил Оззи, животное стоимостью в несколько десятков тысяч долларов, и вывез его в лес. Мотивы очевидны: зависть и желание наживы. Требование выкупа не было предъявлено только потому, что полиция сработала оперативно.

Голос обратной стороны растёкся по залу. Дело о пропаже персидского кота по кличке Оззи принимало обороты — от простого запроса на поиски от садовника, до его обвинения в совершении преступления. Я медленно поднялась, поправив край строгого, но, увы, далеко не нового жакета. Ткань на локтях уже предательски поблескивала, но спину держала так, будто на мне был костюм стоимостью в несколько десятков тысяч.

Адвокат противника, лощёный мужчина с гладким пробором, смотрел на меня с выражением сытого превосходства. Он уже мысленно праздновал победу, расправив плечи в дорогом пиджаке. Я знала этот тип людей: для них правосудие — просто строчка в прейскуранте. Но в этот раз он промахнулся. Сильно промахнулся.

— Доказательства, — мой голос прозвучал тихо. — Вы утверждаете, что Никита Сорокин похитил кота с целью наживы. Предъявите запись разговора, где он требует выкуп. Предоставьте свидетеля, который видел, как садовник сажал животное в машину. Или хотя бы банковскую выписку, подтверждающую внезапное обогащение моего клиента.

В зале повисла тишина. Адвокат открыл рот, но наружу вырвался лишь какой-то невнятный хрип. Его пальцы нервно забегали по папке с документами, перебирая бумажки, в которых явно не было ничего, кроме напыщенных гипотез.

— У защиты есть подозрения, — наконец выдавил он, промокая лоб платком.

— Подозрения, — горько усмехнулась, поворачиваясь к судье, — это не улики. Мой подзащитный сам обратился в полицию, когда обнаружил пропажу вверенного ему питомца. С какой целью стал бы похититель звонить в органы правопорядка? Чтобы его поймали? Абсурд. Защита настаивает на снятии обвинений ввиду отсутствия состава преступления.

Судья тяжело вздохнула и потёрла виски. Было видно, что от этого зверинца в прямом и переносном смысле у неё разыгралась мигрень.

— Ввиду недостаточности доказательной базы, заседание переносится. Стороне обвинения — подготовить факты, а не догадки. Объявляю перерыв на две недели.

Ударив молотком, она с явным облегчением покинула зал. Я выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает.

Мы вышли на улицу. Никита, мой подзащитный, плёлся позади, низко опустив голову. Это был простой парень лет тридцати, с мозолистыми руками и душой, открытой всему живому. Он больше походил на большого, испуганного пса, которого незаслуженно ткнули носом в лужу. Заметила, что его знобит, несмотря на тёплую погоду. Пальцы рук дрожали, а в уголках светлых глаз скопилась влага.

— Никита, ну-ка, присядь, — я мягко усадила его на лавочку у входа в суд. — Ты чего? Мы же выиграли время.

— Л-Л-Лизавета Андреевна... — его голос сорвался. — Они же меня посадят. У них денег куры не клюют, а я кто? Тьфу. Подкупят кого надо, и закатают меня в колонию за кота. Я ж этого Оззи с рук кормил, когда хозяин забывал про него! Он ко мне на руки спать прыгал...

Я видела, что мужчина говорит правду. Его трясло не от лжи, а от чудовищной несправедливости. Быстро сбегала к ближайшему ларьку, купила бутылку холодной воды и, вернувшись, вложила её в его непослушные пальцы.

— Пей. И выбрось эти мысли из головы. Я не дам тебя в обиду.

Спиной почувствовала чей-то тяжёлый взгляд. Я обернулась, продолжая держать ладонь на плече своего клиента. У выхода из суда, засунув руки в карманы брюк, стоял адвокат. Сейчас, без судей и приставов, он не скрывал своей брезгливости. Он смотрел на нас с Никитой сквозь призму своего высокомерия, словно энтомолог, изучающий двух суетливых, докучливых букашек.

«Ничего, — подумала, прожигая его ответным взглядом. — Посмотрим, кто кого раздавит».

~***~

Спустя два дня я почти забыла об этом взгляде, с головой погрузившись в бумажную рутину. Наше адвокатское бюро «Фемида-М» ютилось в старом кирпичном здании, где лифт ездил с таким скрежетом, будто перемалывал рыбьи кости. Обычно мы разыскивали сбежавших хомяков, делили имущество супругов, чей «бизнес» не превышал стоимости ларька с шаурмой, и защищали студентов, попавшихся на мелком хулиганстве. Дело Оззи было моим личным Эверестом.

Толкнула тяжёлую дверь приёмной, сжимая в руке бумажный пакет со свежими булочками. Корица и сахар — мой маленький ритуал перед боем с кипой исковых заявлений.

— Елизавета Андреевна! — путь мне преградил наш секретарь, Павел. Обычно румяный и неунывающий, сейчас он был бледен, как фарфоровая статуэтка. В руках он нервно сжимал пластиковый стаканчик с кофе, который, судя по всему, предназначался мне, но половина уже расплескалась. — Ох, Лиза... можно мне вас так называть? У нас... ситуация.

— Паш, что за паника? У нас клиент сорвался или налоговая? — я попыталась пошутить, забирая у него пострадавший кофе.

— Если бы... — он нервно хихикнул. — В вашем кабинете человек. Он просто зашёл, как к себе домой. Я пытался его остановить, сказать, что вы ещё не принимаете, но он... он даже не посмотрел на меня. Просто прошёл мимо. И дверь закрыл.

Нахмурилась. За два года работы у нас бывали всякие клиенты, включая буйных, но чтобы Павел, бывший боксер, боялся кого-то до дрожи в коленях? Это что-то новое. Сделала глоток горького кофе и расправила плечи.

— Спокойно. Я сама разберусь. Клиентами не разбрасываемся.

Я толкнула дверь в свой кабинет.

К привычному запаху бумажной пыли и моих засушенных цветов примешался тяжёлый, древесный аромат дорогого парфюма. Мужчина стоял ко мне спиной, склонившись над моим столом. Высокая фигура перекрывала собою свет из окна. Широкие, обтянутые светло-бежевой тканью костюма плечи и тёмное, тяжёлое пальто, небрежно накинутое поверх, создавали образ хищника, случайно забредшего в курятник.

Пальцы с длинными, ухоженными фалангами нагло перелистывали страницы моего личного блокнота. Волосы были почти платиновые, коротко стриженные, резко контрастирующие с тёмной тканью пальто. Он напоминал модель, сошедшую с обложки журнала о мужской силе, скандинавского бога, требующего жертвоприношений. Для полноты фона не хватало утрированной дикой местности, настоящего бурого медведя, поднимающегося на задние лапы, а ему в руки — тяжёлую удочку с бьющейся исполинской рыбиной.

Я бесшумно прикрыла за собой дверь.

— Доброе утро, — произнесла ледяным тоном, не повышая голоса. — Я не давала разрешения заходить в мой кабинет и уж тем более рыться в моих записях.

Мужчина медленно, словно делая мне одолжение, выпрямился и повернулся. Я не ошиблась в своем первом впечатлении о силе. Его лицо было жёстким, с чёткой линией подбородка. Нос с небольшой горбинкой придавал лицу надменности, а чёрные, как безлунная ночь, глаза смотрели на меня с выражением отстранённого любопытства. Это были глаза человека, привыкшего к тому, что мир прогибается под него по первому требованию.

Я не стала ждать ответа. Демонстративно обошла его по широкой дуге, чувствуя, как чужой взгляд прожигает мой силуэт. Подойдя к своему старому, потрёпанному жизнью письменному столу, с нарочитой аккуратностью поставила бумажный пакет с булочками прямо на исчёрканную столешницу. Затем, не глядя на него, взялась за угол своего блокнота и с тихим, но решительным шорохом закрыла её.

— Изучали детали моих дел о хомяках? — подняла на него свои серо-карие глаза, в которых плескалась ирония. — Увлекательное чтиво, не правда ли? Кто вы такой и что вам нужно?

Мужчина усмехнулся уголком губ, глаза остались холодными. Он наконец заговорил:

— Приношу извинения за вторжение, Елизавета Андреевна. Виктор Евгеньевич Хвойный, — представился мужчина. — Главный прокурор был так любезен, что разрешил мне подождать вас здесь.

Я мысленно сделала жирную, кроваво-красную зарубку: «Поговорить с главным прокурором о субординации и допуске посторонних в частные кабинеты». Итак, передо мной стоял сам Хвойный. Владелец крупнейшей юридической империи в стране… чьи адвокаты способны отмазать дьявола от обвинений. Но зачем он здесь?..

— Я здесь по делу Оззи, — продолжил он, словно читая мои мысли. — Мой предыдущий сотрудник был уволен, не справившись с задачей, проявив непозволительную слабость. С сегодняшнего дня защищать интересы Григория Алексеевича и его любимого питомца буду я лично.

Он сделал небольшую паузу, чтобы я прониклась моментом. Сам Хвойный снизошел до нашего болота. Я скрестила руки на груди.

— Но всё, впрочем, можно решить куда проще, — его тон стал почти дружелюбным, что насторожило меня ещё больше. — Григорий — занятой человек. Ему некогда бегать по судам. Мы предлагаем сделку. Григорий Алексеевич получает условный год работ... кхм... неоплачиваемых, а ваш садовник получает три года. И все расходятся мирно, не портя друг другу репутацию. Ведь репутация... этому месту она очень нужна, не так ли?

Виктор смотрел на облупившуюся краску на подоконнике и на стопку неоплаченных счетов, выглядывающих из органайзера. Он давил на самое больное, зная, что такая контора, как наша, держится на честном слове.

Нахмурилась так, что между бровей залегла жёсткая складка. Внутри поднялась волна удушающей, праведной ярости.

— Год неоплачиваемых работ? — медленно, почти по слогам, переспросила. — Олигарх даже не почувствует этого наказания. Он пересидит это время в своём особняке, объедаясь чёрной икрой, пока садовник будет гнить в камере за преступление, которого не совершал. Вы говорите о репутации? Но при этом предлагаете мне продать невиновного человека за иллюзию спокойствия. Нет гарантий, что этот Григорий вообще будет следовать закону в течение года.

— Гарантии? — Хвойный поднял бровь. — Моё слово — вот гарантия.

— Ваше слово для меня ничего не стоит, Виктор Евгеньевич. Сделки не будет.

Наши взгляды скрестились, как два клинка. Я чувствовала, как от него исходит опасность, первобытная сила, которая, по идее, должна была заставить меня сжаться в комок. Вместо этого моя кровь только быстрее побежала по венам.

Он вдруг невесело усмехнулся. Это было предвкушение охотника, заметившего достойную дичь. Мужчина полез во внутренний карман пиджака и достал прямоугольник из плотной, матовой бумаги. Визитку.

— Что ж, жаль, — произнес Виктор, делая шаг ко мне.

Я не отступила. Его рука плавно поднялась, заставляя вздрогнуть, когда ощутила лёгкое, почти невесомое прикосновение. Кончиком визитной карточки мужчина медленно провёл по моей руке, от костяшек пальцев вверх, к запястью. Движение было наглым, интимным и совершенно недопустимым. По моей коже побежали мурашки.

Он ловко вложил визитку между моих указательного и среднего пальцев, заставляя принять её.

— Я бы на вашем месте подумал лучше, Елизавета, — его голос снизился до шёпота. — Вам не выиграть. Вы хороший юрист, но играете в песочнице против тех, кто строит небоскрёбы. Будьте благоразумны. Не заставляйте меня разрушать вашу маленькую контору ради эфемерного чувства справедливости.

Он развернулся и направился к двери. Уже взявшись за дверную ручку, Виктор обернулся и окинул меня взглядом, в котором сквозил мрачный интерес.

— Доброго дня, Елизавета Андреевна. Приятного аппетита.

Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Воздух в кабинете словно сгустился, пропитанный его запахом. Я стояла, сжимая в пальцах визитку, которая ещё хранила тепло его рук.

«Вам не выиграть».

— Не выиграть… — Повторила. Мои зубы стиснулись, пальцы бросили визитку в подставку для ручек. — Тс, напыщенный индюк.

------