Съемки шли полным ходом. Напряжение, висевшее в воздухе в первые дни после возвращения Николаса, спало, уступив место рабочей, слаженной атмосфере. Но между Анной и Николасом искрило так, что это видели все, кроме разве что слепого осветителя. Их химия на экране была не игрой — это была их реальность, выплеснувшаяся в кадр. Сегодня снимали не масштабную сцену ссоры, а ее тихий, но разрушительный финал.

Декорация представляла собой тесную гримерку героини. Единственная лампа над зеркалом выхватывала из полумрака лицо Анны, оставляя остальное пространство в тени. По сценарию, ее героиня должна была просто сидеть и смотреть на свое отражение, пока герой Николаса не войдет и не произносит финальную реплику.

— Тишина на площадке! — прошелестел голос ассистента.

Анна смотрела в зеркало. В ее взгляде не было ни игры, ни слез. Там была абсолютная пустота. Женщина, которая потеряла все. Это было так пугающе реалистично, что даже гример, поправлявший ей локон, замер с кистью в руке.

Дверь гримерки открылась беззвучно. Николас вошел и так же тихо прикрыл ее за собой. Он не стал подходить к ней сразу. Он просто стоял у двери, прислонившись к ней спиной, и смотрел на ее отражение в зеркале.

— Ты выглядишь так, будто уже умерла, — тихо сказал он. Его голос был не громче дыхания.

Ее отражение едва заметно вздрогнуло.

— Я и умерла. В тот момент, когда ты перестал мне верить.

Он оттолкнулся от двери и медленно подошел к ней. Он не сел рядом на стул. Он опустился на колени прямо за ее креслом. Его руки легли на подлокотники по обе стороны от нее, заключая ее в невидимую клетку. Они не касались друг друга, но воздух между ними раскалился.

— Я не перестал верить тебе, — его голос был хриплым шепотом у самого ее уха. Она чувствовала его дыхание на своей шее. — Я испугался. Испугался, что отец прав. Что я потеряю все... но я потерял тебя.

Анна закрыла глаза. Ее плечи задрожали от беззвучных рыданий.

— Ты оставил меня одну против него.

— Я знаю, — выдохнул он, и его губы на мгновение коснулись ее шеи в отражении зеркала.

Это было не по сценарию. Это было слишком лично. Слишком реально.

Внезапно Николас поднялся, рывком развернул ее кресло к себе и, не давая ей опомниться, впился в ее губы отчаянным, голодным поцелуем. Это был поцелуй-прощение и поцелуй-проклятие. Поцелуй человека, который понял свою ошибку слишком поздно.

— «Снято!» — голос Кроули прозвучал хрипло и восхищенно.

В гримерке повисла звенящая тишина. Николас отстранился первым. Он смотрел на нее так, будто только что проснулся от дурного сна и увидел ее перед собой. Вокруг раздались аплодисменты — тихие, почти благоговейные. Команда понимала: они только что стали свидетелями чего-то настоящего, чего-то выходящего за рамки кино.

Николас первым отстранился. Его дыхание было тяжелым, глаза потемнели до черноты. Он смотрел на нее так, будто видел впервые — с диким, первобытным голодом.

Николас взял ее за руку. Его пальцы дрожали.

— Пойдем отсюда.

Он потянул ее за собой из гримерки прочь от света софитов и восторженных лиц, в коридор, ведущий к выходу. Они бежали по лабиринту студийных переходов, пока не оказались на парковке для персонала. Он открыл дверь машины и почти втолкнул ее внутрь.

Анна посмотрела на него через лобовое стекло. В его глазах больше не было ярости персонажа — только дикий голод мужчины, который только что заново обрел свою женщину. Николас обошел капот и сел за руль. Двигатель взревел.

Анна посмотрела на него:

— Куда мы едем?

Он рывком сдал назад, разворачивая машину:

— Куда угодно. Подальше отсюда. Туда, где есть кровать и запирается дверь.

Его взгляд был прикован к дороге, но рука нашла ее колено и крепко сжала.

— Я хочу тебя так сильно, что это больно.

Анна положила свою руку поверх его:

— Тогда не заставляй меня ждать.

Он нажал на газ так резко, что шины взвизгнули. Машина сорвалась с места, унося их прочь от искусственного снега и чужих глаз — в ночь, навстречу настоящему огню.