— Я у Марины, пап, — выдавливаю из себя, вцепившись свободной рукой в край пледа. — Мне ночью стало лучше. Уснула, а потом проснулась, и всё, ни в одном глазу. Маринка тоже не спала, ну я и… вызвала такси и поехала к ней.

В трубке повисает пауза. Отец дышит так громко, что я физически ощущаю его злость.

— Какая Марина посреди ночи?! Вика, ты в своём уме? Мы больницы обзванивать собирались! Почему телефон не отвечал?

— Он в сумке лежал на беззвучном, — вру я дальше, стараясь. — Мы болтали и уснули под утро. Пап, ну прости, я не подумала…

— Чтобы через сорок минут была дома, — жёстко отрезает отец. — И мы очень серьёзно поговорим о твоих ночных поездках.

Он отключается. Я откидываю телефон на столик и со стоном роняю лицо в ладони.

Просто отлично. Мало мне Иры, которая наверняка уже накрутила отца до состояния кипения из-за моего исчезновения, теперь меня ждёт допрос с пристрастием.

Диван скрипит. Макс придвигается ближе, мягко убирает мои руки от лица и заглядывает в глаза. В его собственных пляшут насмешливые искры, хотя он честно пытается выглядеть невозмутимым.

— Неплохо выкрутилась, Мишка. Убедительно.

— Ему не убедительно, — бурчу я, отводя взгляд. — Он в бешенстве. Мне конец. Если он узнает, что я была не у Марины и тем более не одна…

— Не узнает, — перебивает Сол, целует в плечо. — Собирайся. Я тебя отвезу.

Он откидывает плед и поднимается на ноги. Абсолютно спокойно, совершенно не стесняясь своей наготы. Я машинально опускаю взгляд, тут же вспыхиваю и отворачиваюсь к спинке дивана, натягивая одеяло почти до подбородка.

Слышу, как шуршит ткань — Макс надевает боксеры, потом брюки. Звякает пряжка ремня. Только после этого он поворачивается ко мне и усмехается, глядя на то, как я кутаюсь во флис.

— Мы несколько часов назад занимались вещами поинтереснее, а ты теперь от меня прячешься?

— Отвернись, Сол, — требую я, чувствуя, как горят щёки.

— Да я вроде уже всё видел, — хмыкает он, но послушно отворачивается к стеллажу с книгами.

Я вылезаю из-под пледа, в комнате прохладно, кожа тут же покрывается гусиной кожей. Хватаю с пола свои трусики и белое платье. Ткань нещадно помялась, но выбирать не приходится. Кое-как натягиваю бельё и платье, путаясь в тонких бретельках, и быстро набрасываю сверху джинсовку. Между ног саднит, напоминая о том, насколько я была сегодня безголовой.

Это всё вино и харизма Сола. Вчера мне казалось, что я всё делаю правильно, а сейчас появляются сомнения. На душе тревожно. Не знаю, не понимаю, как теперь с Солом общаться.

— Готово, — говорю я, пытаясь расчесать волосы пальцами.

Макс оборачивается. Быстро пробегается по мне взглядом и подходит вплотную.

Свою белую рубашку он поднимать не стал — просто накинул кожанку прямо на голое тело.

Выглядит это вызывающе и дерзко, и я ловлю себя на том, что пялюсь на контраст загорелой кожи и тёмных татуировок на его груди.

Он берёт меня за подбородок, заставляя поднять голову, и внимательно осматривает моё лицо.

Большой палец скользит по нижней губе.

— Губы припухли, — замечает он с откровенным удовольствием. Переводит взгляд ниже. — И на шее засос. Если батя у тебя не слепой, никакая Марина не прокатит.

Я тихо чертыхаюсь, перехватываю воротник джинсовки и инстинктивно поднимаю его выше, прикрывая шею.

— Застегнусь доверху. Потом тоналкой замажу.

Макс наклоняется и оставляет поцелуй на моих губах. Похоже, он, в отличие от меня, никакой неловкости не испытывает.

— Поехали, конспиратор. Закину тебя в соседний двор, чтобы не палиться.

Мы выходим из пристройки на крышу. Утренний воздух оказывается неожиданно колючим, и я инстинктивно ёжусь. Макс молча притягивает меня к себе, пряча под полой расстёгнутой кожанки и прижимая к горячему боку, пока мы идём к лестнице.

В его машине тепло. Я сижу на пассажирском сиденье, грызу ноготь на большом пальце и смотрю в окно, на ходу прокручивая в голове диалог с отцом.

Надо будет сбросить Марине сообщение, чтобы она подтвердила мою версию, если он вдруг решит ей позвонить.

Макс паркует тачку за два дома от моего подъезда, как и обещал.

Глушит двигатель и поворачивается ко мне.

— Напиши, как пройдёшь контроль, — говорит он и снова тянется ко мне. — Если начнёт прессовать, звони. Поняла? Ну а если из дома выгонит переедешь ко мне.

— Сама разберусь. Он мой отец, а не маньяк-убийца, просто орать будет долго.

Я тянусь к ручке двери, но Макс перехватывает моё запястье и смотрит в глаза.

— Ты меня услышала, Вик? Напишешь. Поняла?

— Хорошо, — сдаюсь я. Сейчас мне хочется поскорее остаться одной и просто посидеть в тишине.

Выскакиваю из машины и быстрым шагом иду в сторону своего двора.

Застёгиваю джинсовку на все пуговицы, поправляю воротник вокруг шеи и толкаю тяжёлую подъездную дверь.

Пока поднимаюсь на лифте, лихорадочно набираю сообщение Марине:

«Маринка, спасай. Если мой отец позвонит или напишет, скажи, что я ночевала у тебя. Подробности потом. Очень надо!!!»

Отправляю, убираю телефон в карман сумки и делаю глубокий вдох.

Отец ждёт меня прямо в прихожей. Стоит, скрестив руки на груди, злой, желваки напряжены до предела.

Ира маячит за его спиной на кухне с кружкой кофе, всем своим видом изображая скорбь и вселенское сочувствие. Бесит невероятно.

— Явилась, — цедит отец, смерив меня злым взглядом.

— Я же сказала, что быстро приеду, — стараясь звучать максимально непринуждённо, я наклоняюсь и стягиваю кеды.

Отец проходится взглядом по моей застёгнутой под самое горло джинсовке и помятому подолу белого платья, торчащему из-под куртки.

— Вырядилась-то как, — хмурится он.

— Пап, ну я же у Марины была, — не моргнув глазом, вру я. — Мы просто заболтались на кухне. У неё тётя уехала, вот мы и засиделись.

Ира делает глоток кофе, и участливым голосом вставляет:

— Вить, ну оставь ты девочку. Молодость же. Гормоны.

— Вот именно, Ира, гормоны. Она мне сейчас про подругу врёт, а через месяц будем решать проблемы с беременностью. Надеюсь, мать с тобой разговаривала о том, откуда дети берутся.

Мне стоит огромных усилий улыбнуться.

— Папа, про какую беременность ты говоришь. Я же говорю, была у Марины.

А у самой в груди от страха сердце замирает.

Да, вроде всё хорошо было. Максим презерватив надевал, — успокаиваю себя.

Но легче не становится. Теперь весь месяц на нервах буду, пока месячные не пойдут.