Ангелыпомнят, какмылюбили,

ангелыпомнят, авотмызабыли…

Я.Вишневский

ТОМИСЛАВ

Пуля влетела в меня и я, только что чувствовавший весеннее теплое солнце и запах моря, вдруг оказался в заснеженных горах, внутри ледяного желоба — скелетона. Но не на санках, не в качестве принимающего участие в соревнованиях спортсмена.

Мое тело заскользило по холодному покрытию. Сверху пробивался неяркий свет, а я уже мчался и мчался на смертельной скорости вниз. Ветер свистел в ушах и шевелил волосы. Мне так хотелось остановиться!

Однажды в Австрии я стоял у стартовой площадки на самом верху саночной горы. В тот день никаких соревнований и тренировок не проводилось.

Со мной была Мишка, обутая в сапоги на шпильке. Почему-то ей захотелось надеть в дорогу именно их — новые, из черной кожи, до колен.

Повыпендриваться решила!

Ведь мы направлялись в свадебное путешествие...

Какие-то лыжники, ступая в ботах мимо моей жены и меня к оставленным на стойке лыжам, скривились и захохотали, оценив наш неспортивный маскарад, а особенно мою тучную фигуру, что наверняка застрянет на одном из виражей ледового спуска.

Мы же, проигнорировав смешки местных, и утолив любопытство, как именно выглядит в санном спорте скелетон, направились в пахнущее внутри уютом, гренками и чесночным крем-супом бистро.

Пообедали там и поехали дальше.

Нашей целью в той поездке, под кодом "медовый месяц", предполагались — Инсбрук и Китцбюэль.

Мы провели в каждом городе недельный отпуск.

Теперь я снова оказался сидящим наверху санного желоба в Австрийских Альпах. Только без санок.

— Старт! — четко, с нотками отрешенности в голосе кто-то отдал команду.

Я лег на живот и мое тело неуправляемо понесло головой вперед, вызывая чудовищную боль в груди и перекрывая возможность дышать, ударяя об твердые ледяные стены, разбивая в кровь мои руки и ноги.

Не знаю как, но я и полетел на санях и одновременно воспарил над, ужасаясь картине. Позади потянулся бурый след, впитываемой в лед крови, льющейся из моей груди.

Самое непонятное оставалось лишь то, что на каждом повторяющемся бешеном зигзаге я постоянно улавливал голос Михаэлы!

На мгновение привиделось невозможное: она летела где-то со мною рядом, используя белые крылья, припорошенные то ли инеем, то ли льдинками, отколовшимися из покрытия скелетона.

— Мишка — ангел? — вслух спросил сам себя.

Внешне — точь-в-точь, как видел подобных крылатых на картинках.

Но почему она?

Ведь эта женщина меня предала.

Я ее молил вернуться.

Простить. Хотя толком не знаю, за что?

Бросила.

Ушла к другому...

Думать стало невыносимо.

Удары о лед все чаще начали отзываться болью.

Но хуже физических страданий понеслись, будто специально возникая, всплески памяти.

Мне четыре года и папа плачет, бредя со мной после похорон домой. А вверху, на кладбище высоко над морем, остается мама, зарытая в стылую землю февраля.

Там ветры свистят и дожди, как слезы восставших ангелов из избранных мертвых, омывают черногорские склоны гроблье (*погост). Я тру глаза, не понимая толком, это я плачу или с неба льет? Моя мокрая ладонь выскальзывает из папиной и я падаю.

Снова падаю.

Тот день из моего детства сменяется новым.

В палате итальянской клиники лежит не девушка, а будто оставшаяся от нее тень. Так похудела и сдала моя любимая... Она в беспробудной коме. Ее уход предрешен. Давящий воздух медицинского бокса навевает мысль, что смерть тоже здесь. Ждет, чтобы забрать к себе Гемму.

Вырвавшись из лабиринтов больницы, я иду по дорожке внутрь огромного парка, где падают с деревьев спелые каки, разбиваясь. Их желто-оранжевый сок вытекает на старое каменное покрытие, прилипает к моим новым туфлям, купленным специально перед поездкой сюда. У меня больше никогда не появится аппетит к этим фруктам. Хурму и королёк теперь на дух не переношу.

И не радует слишком теплый день в Италии для конца осени.

Я направляюсь в особняк аристократов — бабушки и дедушки Геммы, вхожу по черному мраморному полу внутрь.

Мой взгляд задерживается на картине, что висит над камином. Там изображена девочка Альда Фенольо в платье принцессы. Моя Дюймовочка, так рано ушедшая на небеса и ставшая ангелом.

Словно мелькающие кадры из фильма перед моими глазами — горный перевал в Южных Альпах, скалы, место гибели друга и свеча с колышущимся пламенем на ветру. Марек протягивает мне руку поздороваться. Будто оживший! Я спрашиваю у него:

— Хорват, ты вернулся? Но как же так, если ты снова живешь, то кто теперь мой ангел-хранитель?

Но Марек не успевает ответить. А моя ладонь так и не дотягивается до его, чтобы пожать...

Меня резко подбрасывает от разряда тока в дефибрилляторе.

Какая чудовищная мука!

Я не хочу этой боли!

Мне срочно надо вернуться к живому другу. На горный перевал в Южных Альпах, в Новую Зеландию...

Но кто-то настойчиво тычет электронными накладками, и я снова содрогаюсь, отрываясь на миг от операционного стола и падаю обратно, как тряпичная кукла...

Кто мой ангел?

Где он сейчас?

Заблудился среди тех мест, где неприкаянно потерялась моя душа?

Почему не возвращается?

Не оживляет.

Почему разрешает мне чувствовать, как я разрываюсь на части?

Одни из них — остаются в прошлом, где есть мама, Гемма, Марек, а другие отвечают на вызванные током импульсы...

И снова запускают мое неправильное сердце.

— Пациент вернулся. Кровь! Нам нужна кровь. — взрывается звуком в ушах, предупреждает чей-то голос...

Лишь на краткий миг.

И снова улетаю в зимний озноб на моей коже.

Боюсь.

И больше всего скелетона.

Но кто-то настойчивый хочет меня видеть на бешеном старте.

Сил споротивляться нет.

Проваливаюсь в желоб санной трассы.

Меня обдает ледяным холодом. Неуправляемое тело несется вниз.

Не в бешеном жестком скольжении до самого финиша в скелетоне, а оторвавшись от земного притяжения, теперь я падаю ввысь, в небо, в его черную бездну, полную мерцающих звезд.

"Почему?" — слабой вспышкой огорчается мозг.

— Так человек умирает? — спрашиваю выстроившиеся планеты, мерцающие мертвым блеском — глянцевой чернотой далекие галактики и бездонные дыры...

— Ведь пуля засела не в сердце, а где-то в легком. Я чувствую ее там. — рассуждаю, не ощущая тяжести тела.

Но чувствую другое! Это, как что-то освежающее выпить в жаркий день на Пагу! Такая происходит молниеносная реакция! От прикосновения. Потому что уверен — меня держат за руку!

И этот или эта, кто не отпуская нежно держит, — обволакивает своей энергией, делясь жизнью и желанием вернуться из темноты в свет.

Мысли взрываются суматошным хаосом среди мириад звезд и галактической пыли.

Они уже настроились было на другой исход...

Я вижу это, но тянусь еще не полностью ускользнувшим из меня сознанием к этому лучику — к надежде существовать, а не закончиться. Навсегда.

— Кто ты, ангел, держащий меня за кончики пальцев, не отпускающий к самым любимым на свете людям — к маме, к Гемме, к Мареку? Не оставляющий, не дающий спрятаться под раскинутое для меня покрывало смерти, что-то мне говорящий, говорящий:

-...Я не смогла не приехать. Как только Марэ позвонила, моя душа уже рвалась сюда... Чтобы только быть уверенной, что ты жив, что с тобой все обошлось, как я вижу сейчас. Спасибо тебе, Боже!

— Со мной ничего не обошлось! Смерть дышит по-звериному в затылок, постоянно толкая в ледяной желоб. — хочу возразить я, но губы и язык застыли.

Не шевелятся.

Словно отдельно от меня. Умерли.

Будто после санного спуска я сам превратился в твердый неживой лед.

А Мишка не отпускает, продолжает сопровождать на лабиринтах скелетона вниз и болтает без умолку родным любимым голосом, по которому я, как теперь сам себе признаюсь до боли в душе, так скучал! Скучал до смерти. Обскучался весь и мог, правда, умереть. Если бы не услышал, не почувствовал ее рядом.

— Ты поправишься. Обязательно встанешь на ноги. Слышишь? Ты очень сильный! Помнишь, как нес меня на руках, когда я подвернула ногу? Донес до авто, доставил в травмпункт, не уронил! Хотя тогда планы на несколько дней вперед пошли насмарку... Ты просыпайся, дорогой! Оставим все наши обиды в прошлом.

Потом обрушивалась балластом страшной знакомой темноты тишина и я снова застывал от ужаса в извивающейся зигзагами ледяной трубе.

Засыпал.

Отходил.

Отвыкал от жизненного тепла.

Покрывался холодным инеем...

Но однажды откуда-то сверху донесся душераздирающий крик Мишико.

— Чтооо? Что вы делаете?

Потом, по звукам, была какая-то борьба я снова услышал вопль бросившей меня жены-словачки:

— На помощь, Реза, Али! Убивают!..