Рози бросила рюкзак на антикварный деревянный стул у двери в свою квартиру над бакалеей Уилнера – сиденье у этого стула было плетеное и порядком потертое – и зажгла в прихожей слабый свет. Матери не нравилось, когда Рози зажигала яркий свет в их квартирке на Седьмой улице в Мортоне, где из окон доносилась вечная какофония улиц: шлепанье ног эквимаров, грохот экипажей, игра уличных музыкантов и похабные выкрики пьяниц. «Только лампы, дорогая, иначе убьешь всю атмосферу», – говорила дочери Джослин Фокс и игриво дергала ее за медную косичку.

Рози берегла лампы матери как могла, но несколько десятков лет назад пришлось отказаться от них – они совсем не стыковались с современными газовыми трубами. Но в нынешней гостиной лампы были похожи по стилю: одна с расписным фарфоровым основанием, другая – кованая, на оба абажура наброшены шелковые шарфы с цветочным узором. Рози включила обе, и комнату залил мягкий неяркий свет.

Блюдце на алтаре у входной двери высохло, так что Рози подлила туда соленой воды, окунула пальцы и коснулась материнского ключа. Джослин – которая приучила дочь называть себя по имени, а не мамой, мамочкой или матерью – умерла сто двадцать два года назад, годовщина была в прошлом месяце, но Рози все равно скучала по ней. Она задавалась вопросом, притупится ли со временем чувство глубокой потери. И надеялась, что нет.

Отдав мертвым дань уважения, Рози принялась за то, что обычно делала, возвращаясь с работы, и в первую очередь сняла кошмарную униформу танрийских маршалов. Двадцать семь лет им позволяли одеваться на работу, как пожелается. В целях практичности обычно это были простые рубашки и комбинезоны в комплекте с прочными сапогами, но Рози ухитрялась выглядеть вполне прилично. Шляпы, шейные платки и сапоги добавляли стиля практичным нарядам. Но с тех пор, как Ассамблея Федерации островов Кадмус присвоила Танрии статус национального парка, приходилось носить униформу – рубашку цвета хаки с короткими рукавами, пошитую на мужчину, грубые штаны скучного оливкового цвета и позорную плоскую шляпу. Она ненавидела ее.

Не-на-ви-де-ла.

Ее друзья, Лю и Энни Эллис, которые работали в танрийском драконьем заповеднике, носили изумрудно-зеленые поло. Вообще-то Рози не очень любила поло, но зеленый ей хотя бы подходил. К сожалению, зеленые рубашки полагались маршалам из образовательного направления. Рози и Дакерса же определили в службу безопасности парка, а маршалы, работающие в службе безопасности, носили этот кошмар цвета хаки.

Единственным модным утешением, которое она позволяла себе – если не пыталась пройти в Танрию в каких-нибудь не столь позорных сапогах, – был факт, что никто не контролировал ее нижнее белье. А Рози Фокс знала толк в белье, как и ее мать до нее. Она вспоминала Джослин, сидящую боком в старом кресле в их набитой мебелью гостиной и с газетой в руках – ноги свисают с подлокотника, пеньюар в цветочек задирается, показывая кружевной край подъюбника и намек на чулки с подвязками. Во рту дымится сигарета, на бумаге отпечатался кружок сливовой помады. Если на ней фиолетовые атласные босоножки с ремешком – значит, собирается в театр. Если же пушистые туфельки на маленьком каблучке – значит, никуда вечером не пойдет, но, вероятно, ждет гостя.

«Гордись своим нижним бельем, – регулярно повторяла ей Джослин. – Дари своим бутончикам самое лучшее, розочка моя, и тогда ты вся уже не согласишься на меньшее».

До сих пор Рози не была до конца уверена в значении этих слов – особенно если учесть, что сама Джослин, когда дело касалось ее любовников, словно бы мирилась с худшим, – но благодаря материнскому наставлению всегда получала искреннее удовольствие от качественного нижнего белья.

Она стащила отвратительную униформу – по пути отметив кровавое пятно на воротнике – и прошла в спальню, где включила китчевую лампу-русалку, утопающую на прикроватном столике в фарфоровой морской пене, – лампу, которую она любила всей душой. Ненавистную одежду Рози запихнула с глаз долой в корзину для белья и, накинув поверх красивого розового бюстгальтера с кружевными чашечками в виде раковин и трусиков в пару шелковый халат с цветочным узором, набрала ванну. Пока набиралась вода, Рози поставила в гостиной на граммофон пластинку со щемящими балладами о неразделенной любви, чтобы музыка мягко просачивалась в ванную. Она зажгла две свечи, которые держала на бачке унитаза, и убавила газовый светильник до минимума. Создав настроение, она достала из шкафчика бутылку красного вина – дорогого, боги Пустоты, как же Рози нравилось обладать всеми деньгами мира, – и хрустальный бокал. Повесила халат на крючок на двери, сняла белье и аккуратно сложила его в сетчатый мешочек, чтобы позже постирать вручную. Не оставив на себе ничего, кроме родильного ключа на золотой цепочке на шее, она наконец погрузилась в воду и позволила лавандовым солям вытянуть из ее пор пыль Бушонга и вымыть из сердца переживание очередной смерти.

Из гостиной для Рози пел густой альт Бриджит Порсель. Спустя десятилетия после смерти певицы ее голос продолжал жить в этой великолепной записи на пластинке.

Она видела выступление Бриджит Порсель в «Мидтаун Фолли» сорок лет назад. Тогда Рози застряла на шоу с фокусами, и даже это оказалось лучше, чем работа в передвижном цирке – мрачная участь, от которой ее спасли танрийские маршалы.

Бриджит Порсель от всей души пела в те времена, когда граммофоны были еще новинкой, поэтому записи слегка трещали, неспособные передать всю глубину таланта, которым она обладала. Людям уже никогда не узнать, как голос Бриджит Порсель звучал на самом деле, и Рози, отмачивая пальцы, думала, что это трагедия.

Мысль о певице, истлевающей в своей погребальной лодке, давила на и без того тяжелое сердце Рози, потягивающей вино – не то чтобы тело вообще позволяло опьянеть, – и потому она заставила себя переключиться на скорое прибытие Адама Ли.

Воспоминание всплыло вновь, как и тогда, когда она заметила странное пятно внутри рамы портала, – словно ведро, вытянутое из темного колодца: единственный миг в прошлом, когда Адам Ли стоял на том же месте рядом с порталом, с бездонной тоской в глазах.

Почему-то мысль о новой встрече с ним наполнила Рози страхом, словно кожа стала слишком тесной, чтобы удержать тело. Пять лет назад она случайно ушла с его платком в кармане – ей пришлось забинтовать ему руку собственным, полотняным, а его шелковый в итоге так и остался у нее до сих пор. Следовало вернуть его, но она боялась показаться странной. Мол, слушай, я тут украла у тебя платок и хранила его все это время. Вот, держи. Я не держала его на алтаре имени Адама Ли и совсем не зажигала в твою честь свечи, ничего такого.

Сторона А пластинки Бриджит Порсель подошла к концу и принялась издавать тот раздражающий глухой, скрежещущий звук, который можно было прекратить лишь одним способом – вылезти из ванны и поднять иглу. Вода все равно уже остыла. Рози вытерлась полотенцем и прошлепала в спальню за простыми, но элегантными слипами из темно-зеленого шелка и пеньюаром с узором из вьющихся лоз, листья которого совпадали с трусиками тютелька в тютельку. Она накинула сверху халат, влезла в вышитые тапочки и, избавив граммофонную иглу от страданий, принялась готовить пасту к тому, что осталось от вина.

Пока чеснок пассеровался в сковороде с растопленным маслом, Рози выудила из кухонного шкафчика банку тунца и подняла створку окна над раковиной – несмотря на ужасающий душок, тянущийся от мусорного контейнера лавки и плывущий прямо над краном. Едва она выдвинула ящик с приборами, где держала консервный нож, как раздался требовательный вой худощавого черно-серого полосатого кота.

– Понимаю, я тебе нужна только как источник пищи, – сказала Рози, ставя банку на подоконник и наблюдая, как он принимается за дело.

По крайней мере, у него хватило приличия замурлыкать, как непомерный двигатель спорт-баржи Дакерса, когда она погладила неожиданно мягкую шерсть вдоль его спинки.

– «Корми меня и люби, человек, как полагается», – сказала она от его имени.

Рози едва успела снять сковороду с конфорки, как в дверь постучали. Она подумывала сделать вид, что ее нет дома, но кто бы ни стоял на площадке, наверняка видел горящий свет и, скорее всего, слышал ее выдающийся «кошачий голос». Она подошла к двери и заглянула в глазок – там махал рукой незнакомый мужчина.

Рози, впрочем, знала, кто это.

Она закатила глаза и открыла, и ее отец впорхнул в квартиру под личиной аккуратного, благообразного папаши лет пятидесяти с небольшим – в штанах цвета хаки и темно-синем спортивном пиджаке.

– Привет, малыш! – сказал он, наклоняясь поцеловать ее в щеку, отчего Рози поморщилась.

– Привет, – без особого энтузиазма отозвалась она.

Рози не называла его Плутом – это было бы странно – и уж точно не называла папой, так что в итоге не называла его никак. Она нахмурилась, пока он осматривал гостиную, представляя, как это выглядит его глазами: комната, захламленная более чем полутора веками воспоминаний. Пыльные черно-белые фотографии матери в разных сценических костюмах, картины, вазы и скульптуры – в них Рози влюблялась на протяжении многих лет, – кривоватый глиняный горшочек, который она слепила в семь лет, мешанина безделушек, напоминавших о людях, приходивших и уходивших из ее жизни, сувениры из всех мест, где она побывала.

– Знаешь, чего этому месту не хватает? – сказал отец. – Еще хлама. Тут явно мало хлама.

Словно подтверждая это утверждение, он споткнулся о кота, который подошел потереться о его ноги.

Полосатый заворчал, и в его тоне явно говорилось: «Как ты смеешь не поприветствовать меня? Но и не трогай меня, а то я тебя убью. Если только мне не захочется, чтобы ты меня погладил, – тогда гладь. Или я тебя убью».

– Ну здравствуй, э-э… – Отец перевел взгляд с бездомыша на свою дочь. – У него есть имя?

– Пупсик-Бдыщ-Пердюк, – ровно ответила Рози.

– А сокращенно как ты его называешь?

– Пупсик-Бдыщ-Пердюк.

Вообще-то чаще всего она звала кота Пупсик, а иногда – Пук, но ей хотелось заставить самого настоящего бога, свидетеля сотворения мира и рождения человечества, произнести вслух «Пупсик-Бдыщ-Пердюк». Вот она где, настоящая власть.

Плут благожелательно улыбнулся облезлому коту и сказал:

– Здравствуй, Пупсик-Бдыщ-Пердюк.

«Настоящая власть», – самодовольно подумала Рози. Но самодовольство испарилось, когда отец устроился как у себя дома на ее винтажном диване с потертой синей бархатной обивкой. Он прищурился, оценивая безвкусную картину с Вором Терна на стене. Рози обожала историю великого трагического героя, попытавшегося украсть бессмертие из сада Старых Богов и пойманного Богиней Гнева, которая пронзила его Терном вечной жизни. В самой глубине души Рози воображала мир, где ему это удалось – где все жили и жили и не могли умереть, как она сама. На картине Вор Терна, даже в агонии, был красив: струящиеся каштановые волосы, мощное тело, стоическое страдание ради всех смертных – герой героев.

– Я никогда не понимал твоей зацикленности на этом типе, – брезгливо сказал отец. – Неудачник. И кстати, вообще не похож. Заморыш мелкий. И растение тут изображено неправильно. Это ж я его создал, мне ли не знать.

«Не поддавайся на провокацию», – сказала себе Рози, хотя скрестила руки на груди, сверля его взглядом.

– Я не видела тебя четыре года. Зачем явился?

– Я слышал, ты сегодня умерла, – сказал он, ковыряясь в наполовину собранном пазле на кофейном столике и в процессе смахнув несколько деталей на ковер.

– Ага.

– Да, вся история с бессмертием – это непросто. Мне ли не знать.

Одна фраза – и отец непринужденно перевел разговор с Рози на себя. Никогда такого не было, и вот опять.

– Я в норме, – заявила Рози.

– Не угостишь меня?

– Нечем.

– А что тогда так вкусно пахнет? – подмигнул он.

Серьезно, неужели на это кто-нибудь ведется? Рози одолело желание побиться головой об стену.

– Это мой ужин, и я хотела бы к нему приступить. Не мог бы ты… уйти? Пожалуйста?

– Как ты ведешь себя со своим дорогим стариком?

– Ну прости, что без красной дорожки, «дорогой старик», но я только что с работы, и я устала. Мне бы хотелось поужинать и лечь спать. Я, может, и бессмертная, но все равно человек, ага?

– Хорошо. Ладно. Понял.

Плут встал, задев столик и скинув на пол еще несколько деталек пазла.

– Спокойной ночи, – сказала Рози, когда он направился к двери.

Он взялся за ручку, и она сдуру поверила, что свободна. Но разумеется, именно в этот момент он возвестил:

– Вообще-то нет, не ладно. Ничего хорошего. Ничего не понял.

Он обернулся к ней, весь трагичный и скорбящий, и Рози пришлось приложить все усилия, чтобы не завыть, запрокинув голову, как Пупсик-Бдыщ-Пердюк.

– Бог Войны виновен в миллионах смертей, а ему все равно поклонялись, – снова начал Плут привычное нытье, текст которого Рози знала наизусть и могла бы повторять хором с отцом, если бы захотела (она не хотела). – А я? Ничего! Я подарил миру юмор. Я подарил миру смех. Я подарил миру немножко сраной радости!

– И еще коварство, – сказала Рози, но Плут уже вскочил на любимого конька, с которого его было не сбить.

– Да из-за меня у людей вообще есть душа. Пожалуйста, не стоит благодарности, конечно. А этот щегол… – Плут махнул рукой на картину с Вором Терна. – Даже начинать не хочу.

– Ну и не начинай, – без особого толка сказала Рози.

– У него и статуи, и картины, и алтари в храмах по всему миру, люди возносят ему хвалы, и за что? Хотел украсть для человечества бессмертие. Тоже мне. И то – не смог. Неудачник. Знаешь, как это называется? Позорище. А я, между прочим, пытаюсь тут организовать людям бессмертие – за здорово живешь, хочу подчеркнуть. И все такие: «Этот бог хотел даровать нам вечную жизнь, ну и мудак!» Где мое святилище, а? Алтарь где? Даже собственная дочь меня ни во что не ставит.

– Я не собираюсь устраивать тебе место поклонения посреди собственной квартиры. Да и где-нибудь еще тоже.

– А как же твой алтарь? Матери ты оказываешь дань уважения.

– Потому что она умерла.

– Ну, я-то не могу.

– Твои проблемы.

Да вот только не совсем. Это как раз была проблема Рози.

– Может, хоть обнимемся? – с надрывом спросил отец.

Рози не хотелось касаться его, бога в теле человека, которого она ни разу не видела до этого и больше никогда не увидит. Но это, похоже, был самый простой способ выпроводить его из квартиры, так что она прикусила язык и обняла его.

Он подрос на несколько дюймов, так что теперь скорее он обнимал ее, чем она его. Рози редко ощущала себя маленькой в чьих-то руках.

– Я переживал за тебя. Вот и все, – тихо прошептал Плут в ее больше уже не горелые волосы, а потом резко отстранился и вышел.

И вот теперь Рози чувствовала себя полной эквимарьей жопой за то, что выставила его.

Пупсик-Бдыщ-Пердюк вернулся на свой насест у кухонного окна и, довольно заворковав, снова набросился на банку тунца. Рози захотелось схватить его и зарыться лицом в пушистое пузико, чтобы его тепло и мягкость окутали ее. Но она по опыту знала: Пупсик скорее умрет, но не дастся в руки, и будь она нормальным человеком, у нее остались бы шрамы на память. Вместо этого она разрыдалась и уважительно погладила этого милого засранца. Со слезами съела остывшие спагетти, со слезами почистила зубы, а потом плакала, пока не устала и ее тело – предательское тело – наконец не отпустило ее в сон.