Брадобрея содержали всё в том же складском помещении в полуподвешенном состоянии, при котором ноги частично опирались о пол, тело оказывалось вытянутым под небольшим углом к полу, а руки, скрученные проволокой за спиной, той же проволокой были подвязаны почти под потолком к какому-то крюку, ввёрнутому в потолочное перекрытие с неизвестной целью. В результате этой экзекуции правая рука под тяжестью тела была прорезана до кости, что вызывало непереносимые мучения. Но жаловаться было совершенно бесполезно: он знал, что его неизбежный конец – это распятие, пытка, которая по своим физическим воздействиям несравнима с сегодняшними издевательствами. И ещё он подумал: хорошо, что его подвешивают головой вверх, хотя бы и под малым углом. А то ведь в порядке особого расположения могли бы подвесить головой вниз.

Вначале боль совершенно не давала думать: она свербила в мозгу, будто ему пытались дрелью просверлить дырку в голове. Но потом он как-то свыкся, притерпелся и уже мог обдумывать всё, что с ним произошло. И первое, что ему пришло в голову, было обоснование пользы от возможности мыслить: если бы он висел вниз головой, то в голове стоял бы сплошной шум от прилива крови, и тогда он вряд ли мог бы сконцентрироваться на чём-то ином, кроме боли.

А думал он непрерывно об одном и том же: ему не давала покоя мысль о собственной бездарности. Он никак не мог понять, в чём заключалась его ошибка, в результате которой он оказался в плену у террористов, и почему он не сумел подстраховаться и обеспечить защиту своей жене. И теперь им ничто не могло помешать отправиться за ней. Он был абсолютно уверен, что они привезут её сюда и будут мучить у него на глазах. Он не мог представить, как сможет это перенести.

Когда-то, давным-давно, существовали такие люди – разведчики, работавшие в тылу врага. Так вот, у них существовало негласное правило, по которому они были, как правило одинокими людьми, чтобы не иметь человеческих привязанностей. Потому что самый лучший способ психически сломать разведчика – это воздействовать пытками на близких ему людей в его присутствии. Человек может выдержать очень сильную физическую боль, но не моральную. Перед моральной болью бессильны все. Кроме, конечно, людей аморальных по своей сути. Но такие люди принципиально неустойчивы, их даже пытать не надо, они сами готовы сдать всё что угодно. И всё же как он мог допустить, чтобы у них была возможность схватить Ларису? Почему он её не спрятал? Ведь он хорошо знал, что они будут её искать и постараются захватить?

Конечно, можно было переложить свою вину на кого-нибудь другого. Например, на Диану Елохову. Ведь именно она сама отдалась им в руки. А ментоскопируя её, они вышли на других, в частности на него. Он не знал, на кого ещё могли выйти террористы, и это также было его заботой. Всё-таки он был руководителем крупного сектора СКЭП, а значит, отвечал за всех подчинённых. И он не находил себе места, даже будучи привязанным вот так к потолку, от постоянно возвращающейся мысли о своих сотрудниках, которые также могли попасть в руки террористов и погибнуть ни за что.

Другая мысль, которая постоянно не давала ему покоя и заставляла болеть сердце, сбивая его с ритма и перехватывая дыхание, была мысль о захваченных террористами ребятишках: с какой целью осуществлялся этот захват и куда после этого пропали дети? Самым простым было предположить, что детей захватили с целью шантажа. Но для этого не нужно было набирать такое количество заложников, да ещё с разных мест. Без всякого основания резко увеличивался риск провала операции. Для достижения желаемого результата достаточно было одного или двух детей. Ведь для Человечества жизнь каждого человека – бесценна. Тем более если это беззащитный ребёнок.

И вообще: что можно взять с детей? Что у них есть такого, что могло бы понадобиться взрослому дядьке, для них – деду? Молодость? Может быть, он просто сексуальный маньяк? Развратник?

Нет. Не похож. Люди такого типа всегда выдают себя специфической манерой поведения. Особенно глаза. Бегающий взгляд, постоянно возвращающийся к половым органам собеседника. И ещё одно характерное отличие от взгляда обычного человека: люди называют такой взгляд масляным.

Он вспомнил своих мучителей. Тот, которого можно было назвать высоким, казался более жестоким на вид человеком, но по участию в допросе – вряд ли этот разговор можно назвать беседой – он явно был на вторых ролях. Никак не казался ведущим. Предположительно Бурило.

А второй? Этакий рохля, добрый деревенский старичок с удалённой планеты, где течёт спокойная патриархальная жизнь. Конспирологическая маска? Несомненно! Это, конечно, Лёлик. Конспирологическая маска однозначно скрывает возраст. И тогда никакой он не старик. Но по сроку заключения в Клетке он действительно немолод. Что нужно старику от молодёжи? Молодость! Это то, чему старики всегда завидуют, глядя на молодёжь. Но на сексуального маньяка он всё же не похож.

Брадобрей вдруг почувствовал, что он на верном пути. Вот только непонятно, каким образом он может отобрать у детишек их возраст. Присущую им молодость. Попросить взаймы? Брадобрей почувствовал внутренний жар, который возникает, когда становишься близким к разгадке сложной и запутанной проблемы, но вот дальше дело почему-то не шло. Всё застопорилось на слове «молодость».

Он неудачно дёрнулся, и резкая боль пронзила всё тело. Правая нога, висящая чуть ниже левой, затекла, что создавало сильное неудобство, но с этим он кое-как научился бороться. Надо просто не думать об этом. Он скептически хмыкнул, подумав, как бы он оценил подобное соображение ещё несколько лет тому назад, когда был совершенно свободен от поползновений всяких этически извращённых личностей. Впрочем, когда это он был совершенно свободен от влияния психических недоносков?

Он ни минуты не спал в течение вот уже нескольких суток. Но как он ни пытался уговорить себя успокоиться и заснуть, ничего не получалось. Не давала периодически вспыхивающая боль в руке, не прекращающаяся насовсем, ноющая и грызущая, будто в его руку вцепилась зубами сумасшедшая крыса, задавшаяся целью извести его или умереть вместе с ним. Он провалился в бредовое беспамятство, не переставая ощущать эту наглую крысу и не имея никакой возможности справиться с ней.

Лёлик сидел напротив своего напарника, и даже его вечно улыбающаяся маска не могла скрыть злобу, выделявшуюся каждой клеткой лица.

– Я настаивал, чтобы ты лично участвовал в этой операции. Чтобы всё прошло так, как надо. Это ведь твои люди! Ты их сюда притащил и должен знать, как свои пять пальцев. А ты поленился оторвать свою задницу от нагретого места, и что мы в результате имеем? Брадобрей нам ничего не дал, а единственный шанс воздействовать на него через его жену мы сейчас упустили. И ещё неизвестно, не сели ли нам на хвост эти, скэповцы.

– Да нет! Что ты, Лёлик! Я за Дракона, как за себя…

– Как за себя! – передразнил его Лёлик. – А ты сам-то что собой представляешь? Ты со своими архаровцами завалил операцию. Почему Дракон убил своего напарника?

– Ну как же! Он же ведь убил эту бабу! Тем самым операция пошла наперекосяк. Вот Дракон сгоряча и пальнул.

– А может, взяли их скэповцы, раскололи, а они и раскисли. Подыграли им?

– Да не может такого быть!

– Ну хорошо. Зови его сюда.

– Эй! Кто там? – Бурило нажал сенсор связи и рявкнул так, будто пытался перекричать ураганный ветер. – Ведите!

Два террориста ввели своего бывшего начальника в полусогнутом состоянии. Лёлик махнул рукой. Дракона отпустили, и он медленно разогнулся, потирая руки.

– Садись! – Лёлик махнул рукой в сторону кресла с колпаком. – Надеюсь, тебя не надо уговаривать?

Дракон молча сел в указанное кресло. Один из охранников надел на него колпак. Лёлик запустил программу считывания. Некоторое время они молча изучали расшифровку ментограммы памяти за исследуемый период.

– Снимите с него это, – Лёлик откинулся на спинку кресла.

Один из террористов снял колпак с Дракона.

– Ну что? Рассказывай, как вы проворонили жертву! – Лёлик на мгновение изменился в лице, оно стало жёстким и неприятно злым. Но почти тут же выражение лица снова сменилось маской деревенского дурачка.

– Не знаю, – Дракон говорил устало, безнадёжно и без каких-либо эмоций. – Я думаю, Бульдог предатель.

– Но-но! – вдруг вступился за Бульдога Лёлик. – Если бы он или ты были предателями, мы бы уже не здесь сидели.

– Не знаю, – опять повторил Дракон. – Всё шло по плану. Когда мы позвонили тебе, и ты сказал, что она сейчас выбежит, мы заняли позицию для захвата. Она выбежала. На нас даже не посмотрела. Видно, была чем-то озабочена. Бульдог сидел на захвате. Я управлял флаером. И вот, когда её надо было втягивать, Бульдог что-то на неё сбросил.

– А может быть, это ты посадил флаер прямо на неё? Со всей дури? Ну, может быть, случайно? Зачем Бульдогу было нужно на неё что-то сбрасывать? Ведь то, что он якобы сбрасывал, нужно было сначала удобно положить.

– Зачем мне сажать? Я что, ничего не понимаю? С грунта стартовать тяжелей. С воздуха – легче. Да и не помню я такого, чтобы флаер вниз скакнул.

Лёлик в подтверждение машинально махнул головой; он тоже на ментограмме не видел, чтобы флаер сделал движение вниз. Как висел, так и продолжал висеть. Потом что-то пролетело из хвостового отделения в трубу втягивающего устройства, и женщина внизу сложилась пополам. После этого флаер рванулся вперёд и взмыл резко вверх.

– Надо было проверить: а вдруг она жива?

– Я её проверил СВЧ-анализатором. Трупёшник стопроцентный. А если бы сели, я уже говорил, нам было бы не уйти. Сразу за нами такая вакханалия началась.

– За что ты его убил? – Лёлик уставился на него неожиданно страшным, испепеляющим взглядом.

– Так я, это, думал, что он предатель! – Дракон почувствовал, что дело оборачивается для него не очень хорошо.

– Предатель нам нужен живой. Сейчас бы мы из него душу вытрясли, – Лёлик отвернулся от Дракона, ему уже определённо казалось, что ни Бульдог, ни Дракон не являются напрямую предателями. А если здесь и есть рука СКЭП, то она задействована не напрямую, а какими-то сложными многомерными ходами. Ясно было только одно: партию с заложницей они проиграли. И всё осталось в состоянии неопределённости. Есть только Брадобрей, а вот какую линию он ведёт – тоже не ясно. Надо пытаться выжать из него всё, что только возможно. Другого пути нет.

Брадобрей изо всех сил боролся с болью в руке. Обед прибавил сил, но последующее связывание рук проволокой разбередило успокоившуюся было рану и вызвало новый прилив нестерпимой боли, от которой сознание накрыло чёрной пеленой, отключившей поступление всех видов внешней информации. Боль. Только боль. Скорей бы уж всё кончилось, подумал Станислав и ужаснулся собственным мыслям. Так низко он ещё никогда не падал. Всегда, как бы трудно ни было, он продолжал бороться и в результате выбирался из сложнейших ситуаций. А сегодня он просто не хотел бороться. Он никак не мог осознать причину такого своего состояния. И это ещё больше угнетало его.

Он крепко сжал зубы и приказал себе думать о деле. Дети. Бандитов явно интересовали дети. Они их куда-то вывозили, а взрослые не интересовали бандитов совсем. Взрослых оставляли на месте, после того как они помогали им посадить детей в звездолёт. Звездолёт улетал, взрослые оставались.

Что можно взять с детей? Что вообще можно взять с человека? Было время в развитии Человечества, когда возникла задача замены у конкретного человека какого-либо органа, который в то время не поддавался лечению. Медики научились первым делом пересаживать органы из одного организма в другой. Но свободных органов не было. Чтобы вылечить одного человека, нужно было убить другого. Тогда находились такие люди, которые, пользуясь создавшимся положением, убивали людей, для того чтобы изъять у них внутренние органы, и продавали эти органы другим людям или нечистым на руку медикам, которые, в свою очередь, пересаживали их нуждающимся. Но этот период был очень коротким. Учёные быстро научились изготавливать искусственные органы, бывшие гораздо более чистыми и приживающимися, не отторгаемыми. И очень быстро от натурального материала отказались.

Что там ещё? Ах да, совсем забыл! В ещё более далёкие времена с человеком были связаны два понятия: дух и душа. Долгое время эти два понятия для Станислава сливались в одно, да и то в своём определении были размазанно-затуманенными. Он смутно помнил, что душа в его понимании была чем-то вроде внутреннего накопителя совести или вместилища совести. Определение не просто банальное, но и совершенно ненаучное. В конце концов он решил, что с этим вопросом нужно окончательно разобраться. Сделал он это достаточно досконально, поэтому результат его не только немало удивил, но и запомнился.

Дух – перевод встречающихся в античной философии и в Библии слов: латинского «спиритус» и греческого «пневма», означающих «движущийся воздух», «дуновение», «дыхание» как носитель жизни. Душа – сущность, которая может временно или навсегда покинуть тело, привидение, сама жизнь.

В общем-то, довольно сумбурные и противоречивые понятия, свойственные времени их появления. Основное понимание этих понятий сложилось благодаря литературе в период романтики и идеализма. Дух не является противником души, хотя душа есть носитель духа, подтачивающего её силы. Но вместе с тем дух сохраняет и защищает жизнь, возвышает, совершенствует, одухотворяет телесную деятельность. Бред какой-то!

По мнению древних схоластов, дух выступает в трёх формах бытия: как дух отдельного индивида (личный дух), как общий дух (объективный дух), как объективированный дух (совокупность творений духа). Духовное развитие идёт рука об руку с развитием органическим и может рассматриваться как передаваемое по наследству, при этом личный дух наследуется лишь как возможность, как способность стать таковым. Он сам себя создаёт посредством духовной работы, которая не может прекратиться до конца жизни.

Личный дух становится самим собой благодаря врастанию индивида в область объективного духа, в духовную среду, культуру, которую он находит и которую он может (частично) усвоить с помощью воспитания и образования. Это врастание и есть его становление человеком, поскольку под человеком понимается живое существо, отличающееся своей духовностью, то есть своим свободным существованием и своей внутренней способностью смотреть на события и вещи как бы со стороны. Объективный дух связан с личным духом посредством истории духовной жизни человека. Отсюда также «живой дух» связан с объективированным духом посредством истории духа.

Брадобрей неудачно пошевельнулся и временно потерял сознание. Потом мучительно долго приходил в себя. И ещё дольше вспоминал, о чём он до этого думал, пытаясь восстановить последовательность размышлений.

Вспомнил и подумал, что лучше бы не вспоминал. Формирование понятий «дух» и «душа» относится к первым столетиям средневековья – времени, когда наука в Европе была в глубоком застое. Немногочисленные учёные пользовались теми знаниями, которые относились к античности или пришли от арабов. Впрочем, знания, относившиеся к античности, также пришли от арабов, свои не сохранились. Поэтому объективированный дух был вообще толком не описан. Было только довольно скользкое высказывание, что в объективированном духе, являющемся производным от произведений науки и искусства, мы снова познаём живой дух, который их создал, он говорит с нами через эти произведения, поскольку и пока мы как личности можем принимать в них участие.

Сначала у него мелькнула мысль, что это вообще сплошной туман, не имеющий ничего общего с реальностью. Но потом ему показалось, что это, наоборот, имеет прямое отношение к пониманию культуры. Ведь мы именно так и понимаем формирование культуры: каждый человек по своим возможностям вносит свой вклад в копилку культуры, а потом этими достижениями пользуются все люди.

Но ведь есть ещё и душа – в обычном словоупотреблении это совокупность побуждений сознания человека, антитеза понятий тела и материи. Душа, в отличие от индивидуального духа, – совокупность тесно связанных с организмом психических явлений, в частности чувств и стремлений, так называемая «витальная душа».

Где-то внутри него завибрировала тонкая струнка, и он понял, что находится совсем рядом с искомым решением. Вот-вот, ещё чуть-чуть, и он поймёт, в чём заключается решение этой плохо сформулированной задачи. Но самое главное – у него появилось ощущение, что понимание, безнадёжно устаревших, родившихся в эпоху средневековья терминов, должно обязательно вывести на ответ так волнующего его вопроса: зачем эти безумные гении похищают детей?

В то же время у него сразу всплыло представление о пси-поле. Понятие пси-поля возникло на стыке физики и биологии, точнее, на стыке биофизики и биологии. Наук по сути родственных, может быть, поэтому бурного дальнейшего развития понятие пси-поля не получило. Косвенным путём было установлено, что каждому человеку присуще некоторое трудно выявляемое поле. Отношения между пси-полем и другими известными полями не установлены. Поэтому биологи приняли, что пси-поле одного человека представляет собой как бы единичный заряд. И насочиняли кучу различных теорий, не проверяемых в принципе, впрочем, как и сам единичный заряд. Со стороны физиков эти теории подверглись уничижительной обструкции, что привело к противостоянию типа «стенка на стенку» и полностью затормозило процесс изучения самого пси-поля. Редкие технические применения понятия пси-поля складывались только на основании экспериментальных фактов, не имея твёрдого теоретического обоснования. Брадобрей внезапно понял, что основное понимание вопроса было хоть и плохо, но всё же сформулировано в бесконечно далёкие средние века человеческой истории. Необходимо только на современном уровне совместить три независимых понятия: дух, душа и пси-поле.

Итак, начнём с пси-поля. Современная модель пси-поля описывается следующим образом: каждому человеку принадлежит индивидуальное пси-поле – сгусток энергии, с которым он проживает всю жизнь. Что происходит с пси-полем после смерти человека? Оно покидает человека и улетает. Куда? А в никуда. В бесконечность. А зачем такой заряд, этот сгусток энергии человеку нужен? Он что, спасёт его от чего-то страшного? Каких-нибудь необоримых человеческих бед, с которыми Человечество не способно справиться без посторонней помощи? Нет! Такого в истории Человечества не зафиксировано.

А если сопоставить пси-поле с духом и душой? Дух – носитель жизни. Сгусток пси-поля, отражающий присутствие жизни в человеке. Энергию для жизни человек вырабатывает сам с помощью биохимических процессов. А что же делает дух? Чего ещё человеку не хватает? Что ему нужно?

Религия согласна с наукой в объяснении всех процессов существования человека, кроме процесса зарождения сознания. Собственно, появления человека. А что такое появление человека? Просто щелчок двумя пальцами? Нет, рождение человека должно сопровождаться передачей ему базовых знаний, при наличии которых он начинает двигаться дальше.

А что, без этого никак нельзя? При вынашивании ребёнка мать вполне может передать ему необходимый первичный запас знаний, а дальше он будет набирать необходимые ему знания из общения с матерью. Песенки, щелчки, игрушечки. Нет, что-то не клеится в такой модели. Естественные процессы зарождения плода, его вынашивание и появление на свет нового человека достаточно хорошо изучены, и нет там никаких механизмов передачи информации.

Ну хорошо. Допустим, что мать передаёт какую-то информацию ребёнку. Но это должно осуществляться в системе «один человек с другим», то есть, грубо говоря, один мозг с другим. Но в теле человека полно автоматических процессов, которыми человеческий мозг не управляет. А эти процессы требуют отдельного описания особого, начального процесса. А как это всё происходит у животных? У неразумных животных? У насекомых?

Должна быть какая-то особая среда, которая управляет запуском процессов автоматики. Дух или пси-поле? А может быть, это одно и то же, только знание об одном появилось на низком уровне развития человечества, а о другом – уже на значительно более высоком уровне?

А что там ещё писали древние про дух? Душевное так тесно включено в процесс развития органического, что его развитие идёт рука об руку с последним и в общем и целом может рассматриваться как передаваемое по наследству. Но личный дух наследуется лишь как возможность, как способность стать таковым. Далее у древних идёт явная путаница: они путают дух и душу.

Хорошо, что это уже не имеет значения. Брадобрей почувствовал, что он вышел на прямую линию в обобщении всех знаний и с дрожью ощущал безальтернативность дальнейших совпадений: всё должно сложиться, как пазл. Дело в том, что заряд – это очень примитивно. Хотя тот, кто придумал заряд, был уже в поле открытия. Может быть, так и совершаются открытия: много человек приоткрывают завесу тайны, каждый на маленький шажок, а потом последнему вспышкой взрыва вдруг открывается вся картина целиком. То, что его предшественник назвал зарядом, на самом деле является носителем информации, записанном на сгустке пси-поля. И называется этот сгусток пси-поля духом, а записанная информация – не что иное, как душа.

Брадобрей глубоко вздохнул и перевёл дух. Ему стало смешно, что он именно так и подумал. Смешно, хотя боль от него никуда не ушла. Она затаилась, но стоило только ему отвлечься, как она тут же с остервенением набросилась на него, как бешеная волчица, разрывая в клочья живое мясо и нагнетая в сознание дикий неукротимый страх.

И всё же, несмотря ни на боль, ни на страх, он почувствовал, что в своих размышлениях постиг истину, которая может объяснить действия этого злодея. Фактически у него остался только один неразрешённый вопрос: куда исчезают дух или душа после смерти человека? Думать, что они умирают вместе с человеком, не хотелось, да и было абсолютно неправильно. Это он уже понимал вполне безапелляционно. Ведь если душа накапливала информацию, а точнее, аккумулировала достижения конкретного человека, то именно она делала вклад в копилку культуры. А что такое культура как физический объект? То, что она является показателем уровня развития Человечества, отражается в нём, задавая для каждого вновь рождающегося человечка начальный уровень, не делает её объективной физической сущностью.

Значит, если культура пропорциональна вкладу всех проживавших на Земле людей – в среднем, конечно, ведь вклад конкретных людей различается между собой, – то должен существовать некий физический объект, носитель этой суммарной информации. Вот с этим объектом, которое можно назвать суммарным пси-полем Человечества, и ведёт свои игры Лёлик.

Станислав, конечно, понимал, что он не сделал последнего шага, не объяснил, что конкретно делает Лёлик, какую преследует цель. Но он боялся, что просто не успеет этого додумать. Нужно было срочно передать сложившиеся соображения Бойцову. Может быть, Бойцову это поможет, и тот сможет докопаться до истины и сумеет схватить Лёлика. При условии, что он сам сумеет передать их Бойцову. Что значит – сумеет? Должен, обязательно должен!

Но как? Вряд ли он сможет освободиться от охраны, когда его будут в очередной раз выводить на допрос. Да и если бы он освободился, у него нет никаких гаджетов, чтобы записать и передать информацию. К тому же допросов может больше просто не быть. Что же делать?

Безысходность костлявой рукой схватила за горло и начала медленно сжимать его. Казалось, ему не найти приемлемого решения и все потуги пропадут втуне. И вдруг бледной искоркой мелькнула мысль, которая принесла пусть призрачную, но надежду. Ранее он никогда не задумывался об этом; считая корабль чужим, он интуитивно считал чужим и всё на нём находящееся, но электроника современных кораблей была высокоинтеллектуальной, думающей, а значит, этически образованной. Кто бы ни состоял в экипаже этого звездолёта.

– Элмо! – позвал Брадобрей.

– Слушаю тебя, – раздался невозмутимый голос элмо.

– Я могу тебя попросить строго по адресу передать информацию? Без сообщения экипажу корабля?

– Да, – подтвердил элмо.

Брадобрей даже вздрогнул от внезапно налетевшего позыва счастья. И боль тут же злорадно отозвалась в изувеченной руке. Но он всё равно продолжал радоваться – в случае передачи информации Бойцову его жизнь становилась равнозначно оплаченной. И он начал надиктовывать текст.

– Голем! Слушай меня внимательно. В этот момент меня, наверное, уже не существует. Так что это мой прощальный привет. В каждом человеке присутствует дух, это сгусток пси-поля, на который записываются жизненные достижения и работа автоматики тела человека. С давних времён такая информация в человеке называется душой. Это известно множество веков. Ничего нового в этом нет. Новое заключается в том, что дух умершего человека не умирает и не улетает в бесконечность пространства. Он присовокупляется к духам ранее умерших людей, которые образуют защитный слой вокруг Человечества, управляя каким-то образом духами людей, составляющих Человечество. А совокупность душ создаёт культуру, которая задаёт первоначальный уровень знаний вновь рождающихся людей. В том числе – стартовые знания для работы автоматики в теле только что родившегося младенца. Слой духов ранее умерших людей обеспечивает общую защиту для индивидуумов, входящих в коллектив Человечества, но не индивидуальную, а массовую, статистическую. Искать ответы надо где-то здесь.

Затем он назвал адрес получателя.

– Записал, – подтвердил элмо.

– Спасибо, – поблагодарил Брадобрей и впал в небытиё.

В сознание он пришёл, когда почувствовал, что его, взяв под руки, куда-то тащат два здоровых бугая-террориста. Рука продолжала болеть, но уже не так сильно. Наверное, потому, что раздражающую проволоку сняли, и это уже было хорошо. Но голова практически не держалась прямо на шее, болталась из стороны в сторону, что мешало сориентироваться. Он кое-как собрался с силами, сконцентрировался и сумел узнать путь, по которому его в прошлый раз тащили с допроса. Это немного успокоило его, и он снова потерял сознание.

В следующий раз он очнулся, сидя в кресле, когда ему в лицо вылили ведро воды. Он мотнул головой. Она пошла по кругу и остановилась в нижнем положении, из-за чего ему пришлось смотреть исподлобья. Но это было не самое страшное в данной ситуации, и он принял это как должное. Прямо перед ним с другой стороны стола по правую руку сидел Лёлик, он уже научился их определять с первого взгляда. Бурило сидел по левую руку, сильно удалившись от стола, будто пытаясь дистанцироваться от Лёлика.

– Мы не будем тебя обманывать, – сказал Лёлик. – Мы освободили тебя от моральных мучений. Мы убили твою жену. Конечно, мы хотели тебе предоставить возможность попрощаться с ней. Или, не знаю, как это правильно сказать, ей попрощаться с тобой. Неизвестно, кто бы ушёл по тропе мёртвых первым. Но что получилось, то получилось. Судьба!

От этих слов Станислав получил укол в сердце и намертво сжал зубы так, что ему показалось, будто с них посыпалась эмаль. Может быть, это действительно лучший выход, подумал он. По крайней мере, всё произошло сразу. Неизвестно, до каких пыток могло дойти здесь, на допросе. «Прости, Лариса!» – неслышно прошептал он.

– Может быть, скажешь что-нибудь? – будто бы даже попросил его Лёлик. – Неужто ничего не проснулось?

– Нет! – проскрипел Брадобрей и сам удивился тому, как у него изменился голос.

– Конечно, – продолжал Лёлик. – У тебя в памяти голо, как на льду. Хорошо тебя почистили. А помирать-то не страшно? Ведь о твоём геройстве никто не узнает. А уж мы постараемся оставить такое сообщение, чтобы было ясно, что ты выболтал всё, что только мог. И даже больше. И каждый поганый человечишко, за которого ты сейчас страдаешь, а главное, ещё будешь страдать, слышишь, каждый, – он передохнул, ощущая, что взял слишком высокую ноту, – будет мазать тебя грязью и плевать на твою могилу! Если, конечно, тебя не закопают твои друзья где-нибудь глубоко в тёмном лесу, где никто и никогда не найдёт твою могилу.

– Зря стараешься! – Брадобрей с трудом вздёрнул голову повыше и буквально пронзил Лёлика взглядом.

– Ух ты! – радостно воскликнул Лёлик. – Этот долго протянет. А уж мы постараемся, чтобы тебя подольше не нашли, – последние слова Лёлик произнёс непосредственно Брадобрею, а уже затем сказал террористам: – Давайте, заканчивайте!

Террористы подошли с двух сторон, подхватили Брадобрея под руки и стащили с кресла. Ему удалось подогнуть ноги и развернуться лицом по ходу движения, благодаря чему он увидел, куда его волокут. Совсем неподалёку от места, где его допрашивали, лежал грубо сколоченный из деревянных брусьев крест. Сердце у него мгновенно сжалось от накатившего предчувствия, во рту образовалась какая-то жидкость с железистым привкусом, а сознание пронзила острая, но примитивная мысль.

Вот и всё закончилось. Как же так? Как он смог допустить, чтобы его, специалиста по этическим проблемам, смогли схватить какие-то отморозки? И теперь приговорили к казни… А он, боец, владеющий синтетическим боевым искусством, не способен сделать ни одного движения, чтобы защититься. Совсем недавно он рассуждал, как в подобную беду попала Диана Елохова. И он думал, что она женщина и поэтому не смогла сопротивляться мужчинам. Но вот он – мужчина, а результат оказался тот же.

Его грубо бросили на крест. Видимо, они хотели, чтобы он в воздухе перевернулся. Но он перевернулся только наполовину. В результате он упал на повреждённую руку и вскрикнул от резкой боли. В глазах у него потемнело, дыхание перехватило, и некоторое время он лежал без сознания, не подавая признаков жизни. А потом дыхание вернулось: сиплое и прерывистое.

Террористы перевернули его, как надо, и он оказался лежащим на спине, прижавшись плечами к перекладине креста. Он думал, что успеет передохнуть от боли, но не успел. Его дёрнули за руку в сторону и чуть вверх, и в следующую секунду самую середину ладони пронзила острая боль вместе, как ему показалось, с громким ударом по железу. Затем последовало ещё несколько ударов, и его каждый раз пронзала боль в ладони, как будто с каждым разом в неё вгоняли новый гвоздь. Он повернулся на бок и свободной рукой ударил не глядя. Удар пришёлся под коленку террористу, и тот, охнув, завалился на спину, но второй террорист со всей силы ударил Брадобрея носком ботинка в подбородок, и Брадобрей потерял сознание.

Он пришёл в себя от боли в другой ладони, хотя она ощущалась не столь сильной. Наверное, это было из-за того, что он продолжал находиться в полубессознательном состоянии. С ногами террористы справились бойчее: один из них навалился на одну ногу, а вторую при этом придерживал руками. Гвоздь прошёл с первого раза между костями в подъёме, и тут же вторым ударом его вогнали в дерево. Так же быстро справились со второй ногой.

После того как первый гвоздь вошёл в ногу, Брадобрей снова потерял сознание и не видел, как два андроида установили лебёдку с двумя цепями, подняли крест в вертикальное положение, подтянули к стене и приколотили к специально заготовленным пазам, заделанным специальными вставками. С Брадобрея содрали одежду, и он стал выглядеть жалко и неприглядно. Лёлик подошёл к Брадобрею и хотел что-то сказать, но, внимательно посмотрев на него снизу вверх, понял, что весь его запал пропадёт впустую.

– Приведите его в чувство, – сказал Лёлик террористу.

Террорист транслировал приказ ближайшему андроиду. Тот быстро убежал и вскоре вернулся с ведром воды. Террорист выплеснул ведро воды в лицо Брадобрею в три захода.

Брадобрей очнулся и медленно исподлобья обвёл глазами доступную взгляду территорию, оценивая окружающую обстановку. Фигуры, стоящие перед ним, расплывались в глазах так, что он не мог отличить людей от андроидов и тем более персонифицировать их. Дышать стало невообразимо тяжело, будто ему надели мешок на голову, и он пытался дышать сквозь материю.

– Ну вот, теперь совсем другое дело, – почему-то очень радостно сообщил Лёлик. – Как там, наверху?

Брадобрей едва сдержался, чтобы не разразиться язвительной тирадой. И даже удивился сам себе, что ещё способен на подобные чувства. Хотя, казалось бы, чего ради сдерживаться? Жизнь потеряла свою дальнейшую привлекательность. Чем дольше он выдержит эту пытку, тем больше будет страдать. Но издевательское обращение сильно задело Брадобрея, и он был доволен, что сдержался и не ответил. Сейчас молчание – самый достойный ответ на издевательства.

– Ну молчи-молчи, – согласился Лёлик. – А то облегчил бы душу чистосердечным признанием. Помолчать тебе ещё возможность предоставится. Пожалеешь, что не с кем будет поговорить.

– Лучше уж молчать, чем с тобой разговаривать, – Брадобрей с трудом выдавил из себя слова по одному.

– А вы не стойте, проверьте, чтобы ничего лишнего не оставить, пока я тут с человеком разговариваю, – сказал Лёлик террористам и андроидам и снова обратился к Брадобрею: – А ты бы облегчил душу, рассказал бы, что вы там против нас задумали. Глядишь, может, и пособили бы тебе?

– К сожалению, не успели мы. А то бы ты сейчас уже в Клетке кувыркался! Но ничего, всё равно поймают тебя, и будешь ещё сто лет с роботами развлекаться.

– Ишь ты, разговорился как! Ну ничего, будешь теперь со стенками беседовать. Ты повиси пока, может, чего умного надумаешь, а я пойду соберусь.

Лёлик, насвистывая, пошёл к выходу из помещения. Брадобрей с ненавистью проводил его взглядом. Вслед за Лёликом разошлись и остальные.

Невыносимая боль навалилась на него в разных частях тела. Прибитые кисти рук и ступни ног приняли на себя вес всего тела, больше нигде и ничем не поддерживаемого. Голова подалась вперёд и упёрлась подбородком в грудь, будто бы оказавшуюся привязанной к сразу потерявшей механическую прочность шее, и стала противовесом, выкручивая руки в плечевых суставах. Казалось, ещё немного – и они оторвутся от тела и останутся висеть на прибитых кистях, а всё остальное рухнет вниз, под основание креста.

Ему казалось, что боль выворачивала не только суставы, но корёжила всё тело, даже кожа на лице скукоживалась и становилась изрезанной морщинами, как рытвинами, нанесёнными грубыми механическими орудиями. Он подумал: как хорошо, что они не смогли привезти сюда Ларису, они наверняка стали бы её пытать так же, как пытают его, а он должен был бы присутствовать при этом. И даже если бы его пытали у неё на глазах, тоже было бы крайне плохо. То, что она погибла, оказалось меньшим из всех зол.

– Какая ещё Лариса? – вдруг прямо в сознании прорезался грубый незнакомый голос. – Дебил! Да тебя же гвоздями к деревяшке приколотили, и ты последние часы своей жизни проведёшь в звериных воплях от непереносимой боли. А потом тебя просто не станет. Ты превратишься в кусок гниющего дерьма! А ты про какую-то Ларису рассуждаешь. Тебе сейчас нужно срочно решать свои проблемы.

– Стоп! – мысленно приказал себе Брадобрей. – Откуда этот бред? Это не моё!

– Твоё, твоё! Я – это и есть ты, только гораздо более разумный и практичный. Вот ты сейчас наворотил дел, а кто будет эту кашу расхлёбывать? Не пройдёт и трёх часов, как ты будешь умолять о помощи, когда будешь выть от боли.

– Ты кто?

– Я твой рассудок! Тот, кто умеет выживать в безвыходных ситуациях. Тот, кто всегда найдёт способ согласования со всеми обстоятельствами.

– Выживать умеет не тот, кто стелется под обстоятельства, а тот, кто умеет подмять их под себя. Вопрос заключается не в том, чтобы суметь выжить в любых обстоятельствах, а в том, чтобы не потерять лицо и даже перед смертью остаться самим собой.

– Ну а кому это твоё геройство нужно? Кого ты собираешься облагодетельствовать? Если ты умрёшь здесь, в одиночку, и никто не узнает, как ты будешь умирать: с пением Интернационала или в слезах и соплях?

– В первую очередь это нужно мне. И во вторую, и в третью очередь это нужно мне. Да, я умру. Я это определённо знаю. Только я твёрдо знаю, что больше никто не умрёт. Со мной закончится эта цепочка смертей. Я в ней буду последним.

– Откуда ты это знаешь? Кто тебе об этом сказал?

– Не знаю. Но я твёрдо в этом уверен.

– Смотри, ты ещё сто раз пожалеешь об этом.

– Не дождётесь! Брысь отсюда!

Станислав на мгновение потерял сознание. А когда пришёл в себя, то уже не помнил о состоявшемся мысленном разговоре с двойником. Он не смог бы отождествить собеседника, представившегося рассудком, с двойником, которого реанимировали ему в помощь в службе безопасности. А если бы смог, то скорее всего не сумел бы оценить реальную помощь двойника. Но именно после разговора с ним Станислав окончательно утвердился в своей позиции, получив дополнительные силы для борьбы с непрекращающейся и усиливающейся болью.

Со временем голова, будто опущенная в кипящую воду, нагревалась всё сильней и сильней. С затылка стекали потоки воды, и появлялось ощущение, что вот-вот закипят мозги. В голове крутилась одна и та же мысль: шея, почему самым слабым местом оказалась шея, почему она предательски не держит голову? Вращение этой бесконечной бестолковой мысли ещё сильнее нагревало мозги, и он неожиданно здраво и ясно понял, что долго так не выдержит и либо сойдёт с ума, либо проявит слабость, а в лучшем случае потеряет сознание. Этого допускать никак нельзя. Пока они не убрались отсюда окончательно, он не должен показывать собственной слабости и предоставлять им удовольствие наблюдать, как распускает нюни офицер СКЭП.

И тогда он представил, что находится за своим рабочим столом и рассуждает на вполне этическую тему: откуда берутся подобные подонки и зачем они нужны в нашем спокойном светлом обществе? Для светлого общества наличие подонков, пожалуй, не слишком характерно. Поэтому начать нужно с тех времён, когда эпитет «светлый» в приложении к обществу того времени был скорее желаемым, чем действительным. Но, как известно из истории, даже на очень низком уровне развития государств и даже племён далеко не все люди были подонками, хотя процент подонков в то время и был несравненно велик. Просто, рассуждая логически, сплошь негативный состав общественных образований принципиально не мог привести в будущем к позитивным результатам. Вечная борьба добра со злом.

Борьба добра со злом. Со времени зарождения этики её считали фактически разделом философии, обосновывающим цели практической деятельности человеческих коллективов и отдельных индивидуумов. Специфика этики состоит в том, что эти цели формулируются в форме идей о должном, о добре и зле, в виде идеалов, моральных принципов и норм поведения, учения о назначении и смысле жизни человека.

Этика всегда видела свою задачу не столько в том, чтобы описывать и объяснять мораль, но прежде всего в том, чтобы научить морали – предложить идеальную модель человеческих отношений, в которой снято отчуждение между индивидуумом и родом, а впоследствии – между человеком и государством. В идеале – чтобы счастье совпадало с добром.

Пожалуй, основы этики заложил Аристотель: он полагал, что общепризнанным обозначением высшего блага является счастье. Оно предусматривает наличие внешних благ, благосклонность судьбы, но решающим образом зависит от совершённой деятельности души, точнее, души, сообразной с добродетелью. Добродетельность как качественная характеристика души в её деятельном выражении и составляет предмет этики по Аристотелю.

Человек является разумным существом, и мерой совершенства его деятельности служит мера разумности. Однако человеческая душа не адекватна разуму. Она включает в себя и неразумную часть. Поэтому Аристотель говорит о двух видах добродетелей: о добродетелях разума, характеризующих высшее повелевающее начало в человеке и называемых дианойоэтическими добродетелями, и о добродетелях повинующегося разума в его соотнесённости с неразумной частью души, называемых этическими добродетелями.

Этические добродетели имеют добровольно-этический характер. Они формируются в опыте собственной жизни и относятся к приобретённым свойствам, навыкам, привычкам, устойчивому складу души. Только реализуясь в качестве разумного существа, то есть подчиняющегося велению государства или общества, человек становится существом политическим.

У Аристотеля этика имеет два значения: в узком смысле она является наукой об этических добродетелях, в более широком значении – это политическая наука, то есть наука, задающая основу для политики, обусловливающей устройство государства, и для экономики – в части содержания домашнего хозяйства.

Но во время жизни Аристотеля благосостояние большинства людей оставляло желать лучшего. Кроме того, значительную часть общества составляли рабы, не имеющие собственности. А это означало, что значительная часть общества явно не желала воспитывать в себе добродетели во славу существующего государства.

И к таким людям применялись репрессивные меры, в виде пыток или жестоких казней. В период становления Древнего Рима на его территории распространились казни распятием. Одним из главных поводов проявления подобной жестокости являлась сложившаяся к тому времени политика наказания за инакомыслие. Его чрезмерность, как раз и определялась тем, что инакомыслящий противопоставлял себя общественному устройству, государству. Правда, со временем массовость таких казней резко сократилась. Как правило, их стали применять только к зачинщикам бунтов. А в более гуманный период развития государства пытки стали исключительным способом воздействия на лиц, действия которых проявляли антигосударственную направленность. Да и то производились втайне, без общественной огласки.

Он вдруг почувствовал, что ему стало невыносимо трудно дышать, к голове подступила кровь, и стали путаться мысли. Это была новая совсем уж неожиданная пытка. Вначале он сильно испугался, что не сможет себя контролировать и в беспамятстве способен сболтнуть что-нибудь лишнее. Но потом сообразил, что после ментоскопирования выдать какую-либо тайну просто невозможно, они и так уже считаны из его памяти все до одной.

Почему эти отморозки откопали древнюю казнь распятием? Они мстят гуманному обществу за его древних предшественников? В те далёкие времена их бы самих давно распяли вдоль Аппиевой дороги. А сейчас они, пользуясь временной безнаказанностью, издеваются над простыми людьми, не способными себя защитить самостоятельно.

Он разволновался и по тому, как ему стало значительно хуже рассуждать об этом, в голове появился сторонний шум и мысли стали самостоятельно перепрыгивать с одного на другое, понял, что ему просто нельзя думать на эту тему. По крайней мере, пока они не ушли. Пока. Он попытался думать о чём-нибудь другом, но получалось совсем по Конфуцию: поди попробуй не думать о жёлтой обезьяне! И всё, о чём он собирался думать, каким-то волшебным образом возвращалось к пытке распятием.

Океанской волной накатила ужасная, безысходная тоска. Он буквально физически ощущал, что его жизнь съёживается, как кусочек свиной кожи, брошенный на раскалённую сковородку. Ему ещё хватает внутренних сил, чтобы не вспыхнуть ярким пламенем, но пышущий жаром металл необратимо воздействует на его физическое состояние, и он с постоянно растущей скоростью теряет свои геометрические размеры, стремясь в пределе превратиться в ничто.

Станислава охватило безудержное волнение. Казалось, весь организм раскачивается, словно утлая лодка, попавшая в океанический шторм. И вдруг всё его изуродованное тело пробил обильный пот. Со всех сторон с головы полились потоки кровавой жидкости. Она заливала глаза, капала с носа, ручьём текла по спине и собиралась лужами красного цвета у основания креста.

Он со страхом смотрел на это наваждение, и его внезапно пронзила острая, как укол в мозг, мысль: «Пусть пройдёт мимо, если возможно, чаша сия!»

Ему стали отказывать органы чувств. Первыми проявили себя глаза: в какой-то момент он заметил, что уже не видит окружающую обстановку, реальная картина сменилась абстрактными, периодически сменяющими друг друга вихрями. Он закрыл глаза, но изнутри на закрытые веки проецировался какой-то розовый туман, сложенный из взаимно проникающих друг в друга клубов разного размера. Туман искрился и местами переливался из розового цвета в перламутровый, а потом обратно. А потом из этого аморфного тумана появилась озвученная кем-то теорема 5 из «Этики» Спинозы.

«В природе вещей не может быть двух или более субстанций одной и той же природы, иными словами, с одним и тем же атрибутом».

В голове тут же забилась не получающая ответа горячечная мысль: что такое атрибут? Согласно определению Спинозы, это то, что ум представляет в субстанции как составляющее её сущность. Да, не слишком исчерпывающее для понимания определение. Может быть, определение атрибута как-то следует из определения самой субстанции? Он поднатужился и вспомнил, что понимал под субстанцией. Субстанция – это то, что существует само в себе и представляется само через себя, то есть то, представление чего не нуждается в представлении другой вещи, из которого оно должно было бы образоваться. Ещё хлеще! Сразу же вспомнилась блестящая формула философа Григория Сковороды: «Верёвка есть вервие простое».

Да, несмотря на видимость математического построения «Этики», с доказательной базой у Спинозы туго. Он сам, бездоказательно присвоил субстанции наименование – Бог. Это было, конечно, ярко и крайне смело даже для тех времён. Но это название ни из чего не вытекало. Поэтому другие философы, не отвергая этот труд, стали называть субстанцию природой.

По определению Спинозы, как Бог, так и природа должны быть единственной субстанцией. Но жизнь показывает, что подобные явления строятся по принципу дополнения до двух сущностей, образуемых на основе противопоставления, таких как добро – зло, материя – антиматерия, Бог – дьявол. Правильно, надо построить «Этику» Спинозы на противопоставлении двух субстанций: «Бог – дьявол», или в более научном смысле «добро – зло». Это позволит на одной оси отложить качественную оценку позитивных и негативных людей, что будет являться дополнительным подтверждением теоремы Баровски. Но тогда из этого с необходимостью следует, что личности, подобные Лёлику, будут с неизбежностью рождаться и в далёком будущем.

Надо же! Брадобрей выругался про себя, представляя, что полностью идеального общества даже в далёком будущем не предвидится, и позабыл на время, что у него такого будущего уже нет и быть не может. Может быть, удастся передать информацию через элмо. Одна субстанция не может производиться другой субстанцией. Да, это действительно так: добро не может производить зло, как и наоборот.

Всякая субстанция необходимо бесконечна. Бесконечное добро? Это звучит как-то не очень реалистично. Если бы оно было бесконечно, то не погибали бы люди от рук Лёликов, а он не висел бы сейчас пришпиленным к этому символу бесконечного добра. Он почувствовал, что красная пелена перед глазами покрыла всё пространство. Ему представлялось, что он ещё что-то слышит, но уже не способен ничего видеть. Дыхание стало сиплым, а язык вывалился изо рта – или это ему так казалось в кипящем вареве мыслей и ощущений.

Бог или субстанция, состоящая из бесконечно многих атрибутов, из которых каждый выражает вечную и бесконечную сущность, необходимо существует. Где существует? Вот сейчас – где? Субстанция, абсолютно бесконечно неделимая. Всё, всё зло только ему. Ему одному! Ложками, нет, бочками!

Кроме Бога, ни одна субстанция не может ни существовать, ни быть представляемой. А те, кто нас казнили на протяжении всей истории существования Человечества, они тоже ощущали единство Бога? А что ощущали те, кто был распят на кресте?

– Ну что, Брадобрей, ты всё геройствуешь? – Лёлик, сыто улыбаясь, смотрел снизу вверх на лицо распятого, упёршееся подбородком в грудь; каждый вздох его производился со страшным трудом, как будто он бегом забирался на гору и вот теперь выбился из сил и передвигается дальше мелкими шажками, словно загнанная лошадь. – Ты меня разочаровал. Как-то слишком быстро сдался. Даже эта Диана протянула несколько дней. Мы специально оставляли камеру наблюдения. Видели, как вы тут изображали рейнджеров. Смешно!

Брадобрей попытался открыть глаза, но ему это не удалось. Поднять веки ему, может быть, и удалось, но красная пелена перед глазами не давала возможности ничего различить. Он слышал, что это был Лёлик, хотел ответить ему, изо рта выплыл большой розовый пузырь, но ни одного звука произнести он не смог.

– А может, расскажешь, кто теперь будет заниматься расследованиями, связанными с беглыми гениями из Клетки? А мы бы тебе помогли. Тебе ведь уже всё равно, как там будут развиваться события, – Лёлик ещё продолжал выдвигать свои предложения, но уже понимал, что впустую.

Брадобрей не отвечал, про себя мечтая, чтобы они побыстрее улетели отсюда. Он никогда раньше не представлял, что возникнет ситуация, когда захочется ударить подлеца, бесконечно сильно захочется, но он физически не сможет этого сделать.

– Эй, ты что, заснул, что ли? – Лёлик ткнул Брадобрея в область паха деревянным бруском.

Брадобрей вздрогнул от новой боли и попытался крикнуть, но захлебнулся мокротой, забившей рот, и только невнятно захрипел.

– Жаль, что мы не договорились! – Лёлик отбросил брусок в сторону и махнул своим соратникам. – Пошли!

Они быстро протопали к выходу из помещения, а Брадобрей начал считать про себя, поставив себе задачу досчитать до десяти тысяч. Он считал, а сам изо всех сил вслушивался сквозь боль в окружающие звуки, стараясь услышать, как от базового корабля, где он был прибит гвоздями к кресту, отчалит межпланетный катер. То, что они бросят этот звездолёт, стало ясно, когда его распяли здесь. Наверное, у них поблизости был спрятан ещё один звездолёт, на котором они и рассчитывали скрыться.

Он не успел досчитать до задуманного числа, как почувствовал, что его крест, а вместе с ним и он сам, легко вздрогнул. Он понял, что это стартовал катер – ничто другое не могло вызвать подобный толчок. Он широко открыл рот, пытаясь избавиться от забившей рот скользкой мокроты, изо всех сил старался вытолкнуть её языком, но язык не повиновался ему. Попробовал мотать головой, но голова даже не пошевельнулась.

Тем не менее мокрота самотёком сползла по подбородку и постепенно очистила рот. Когда он почувствовал это, радость возникла в его истерзанном болью мозгу. Надо обязательно сообщить Голему: я понял, чего добивается Лёлик. Как потенциальный злодей он собирается разрушить основу конструкции биосоциального организма, самого Человечества. Для этого нужно ввести в хранилище культуры разрушительные негативные идеи, зло в первозданном виде, и тогда Человечество само воспроизведёт поколение людей, которое начнёт заниматься разрушением общества, как связующего элемента между людьми.

– Элмо! – едва слышно прошептал он и, словно набравшись сил, достаточно громко повторил: – Элмо!

Прислушался. Но ответа не последовало. Подумав, что элмо мог его не услышать, ещё несколько раз повторил обращение.

– Они убили меня! – едва слышно прошелестело где-то под потолком.

Это было так тихо, что, казалось, прозвучало на уровне мысли. Но он услышал. Он очень хотел услышать. И тогда он набрал полные лёгкие, необратимо изуродованные пыткой, и закричал дико и страшно.