ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СЕЛЕНА

Звонок длился четыре минуты. Ощущалось как сорок.

— Это грандиозная возможность, миха. «РипТайд» — один из крупнейших брендов в экстремальном спорте. Знаешь, сколько городов подавали заявки на проведение? И они выбрали нас. Из-за меня.

Пауза, чтобы слово «меня» возымело нужный эффект.

— Потому что я сказала им, что могу гарантировать условия, которых не сможет предложить ни одно другое место на Восточном побережье. И я могу, Селена. Ты же знаешь, что могу.

— Мама, мой турнир…

— Ой, твой турнир.

Она произнесла это так, будто говорила о наплыве туристов летом — как о досадном неудобстве.

— Ты же можешь его перенести, нет? Проведи его на выходных до. Или на выходных после. Какая разница.

— Разница есть. Приливы в эти выходные совпадают с циклом гнездования. Я всё спланировала с учетом лунного…

— Ми корасон.

Голос матери переключился на тот самый тон, с которым я выросла, — он не был жестоким в прямом смысле этого слова, но звучал настолько безапелляционно, что не оставлял места для споров.

— Я работала над этим два месяца. Я общалась с их руководством, их координаторами мероприятий, их юристами. Я подписала бумаги, миха. Это произойдет. И это будет потрясающе для города: для бизнеса, для совета по туризму, для всех.

Для всех.

Это слово повисло в воздухе, поблескивая и провоцируя меня спросить, включает ли «всех» меня.

Я не спросила. Я и так знала.

— А черепашьи гнезда? На северном берегу? Ты же знаешь…

— С черепахами всё будет в порядке. Они гнездятся на этом пляже сотни лет, Селена. Несколько дней музыки и камер не…

— Несколько дней? Мама, они запланировали целую неделю только на монтаж. Это огромный проект. Генераторы, сценическое освещение, толпы народа по всему…

— Ай, Селена, хватит.

Окончательно и бесповоротно.

— Confía en mí. Я знаю, что делаю. Я всегда знала, что делаю. Когда это я подводила этот город?

Никогда.

Это был ответ, и она его знала.

Марина Торрес никогда не подводила город. Двадцать лет подряд она заставляла волны в День независимости плясать в такт фейерверкам на пирсе, и туристы приезжали за три штата только ради того, чтобы посмотреть на танец воды. Они не знали почему, но всегда покидали бухту Полумесяц, твердя, что это было волшебно. Ха, как же они были правы.

Побочный эффект городского барьера. Покидая город, чужаки благополучно забывали всё сверхъестественное, но сохраняли чувства, которые оно пробудило.

Но, судя по всему, теперь этого было недостаточно.

Она никогда не подводила город.

Она подводила только меня, а в ее системе координат имело значение только одно из этих двух.

— Хорошо, мама, — сказала я.

— Хорошо? Хорошо, ты согласна, или хорошо, ты собираешься строить козни?

— Хорошо, у меня клиенты.

Вздох.

— Está bien. Зайди попозже, чтобы мы могли закончить этот разговор. И Селена?

— Да?

— Постарайся порадоваться этому, ми корасон. Не всё должно превращаться в битву.

Она повесила трубку.

Я положила телефон на стойку и долго стояла неподвижно.

Не всё должно превращаться в битву.

Нет.

Только то, что имело для меня значение.

***

Я провела весь день, пытаясь не думать о том, как все мои тщательно выстроенные планы рушатся на глазах. Я закрыла закусочную в четыре часа дня — время, когда большинство людей переставали притворяться, что им на пляже нужно что-то безалкогольное. Я передала эстафету «Соленой сирене», а свои практичные рабочие туфли сменила на беговые кроссовки.

Вот что мне было нужно: пробежка. Это было не так здорово, как на площадке, не «зажигало искру радости» или типа того, но было эффективно и поддерживало кардио на уровне. А когда музыка орет в ушах, а легкие горят огнем, трудно сосредоточиться на другой боли — той, что в груди.

Сегодняшнюю пробежку я ограничила короткими пятью милями. Мне нужно было подготовиться к сегодняшнему ритуалу.

Новолуние застало меня на пляже в полночь.

Не на главном пляже, а в моем месте.

У каждого в бухте Полумесяц было свое место, признавали они это или нет. Моим была маленькая бухточка примерно в миле к северу от набережной, где за скрытой полосой белого песка пряталась небольшая приливная пещера. С дороги ее было не видно. Нужно было знать, что она там есть.

С полнолунием был синхронизирован мой турнир: лунное притяжение создавало в бухте идеальные условия для только что вылупившихся черепашат, совершающих свой первый путь к морю. Я всегда подстраивала под это свой волейбольный турнир. В это время моя магия была сильнее, чем когда-либо в году, подпитываемая азартом и энергией сплоченности моего турнира. Я использовала ее для единственного настоящего заклинания, которое когда-либо творила, — заклинания защиты для этих очаровательных малышей и всех других существ, попадавших на мой пляж. На подготовку уходили недели.

Новолуние же было началом цикла. Временем закладки намерений, моментом, когда ты говоришь вселенной, чего хочешь, даже если вселенная славится тем, что ей глубоко насрать.

Моя мать высмеяла бы мое «место». Она могла призывать магию океана в милях от берега, хотя предпочитала пирс, где слияние океана и взглядов горожан давало ей тот дополнительный заряд, в котором, как она притворялась, она не нуждалась. А я? Мне было нужно именно это место, где песок хранил дневное тепло, где камни были отполированы столетиями приливов, где океан шептал то, что я могла почти, почти понять.

Песок был теплым, идеальной температуры, напоминающей о том, что он живой, что миллиарды крошечных крупинок шевелятся и дышат у тебя под ногами. Я принесла свои принадлежности в холщовой сумке, повидавшей лучшие десятилетия: банку из-под джема с океанской водой, набранной во время прилива в прошлое полнолуние, пять ракушек, которые я нашла за прошедший месяц — каждая из них позвала меня по-своему, хоть я под страхом смерти в этом не признаюсь, — и свечу, которую мне придется зажигать, как какой-то средневековой крестьянке.

Настоящие ведьмы зажигали свои свечи магией. Я зажигала свою спичками из магазинчика на углу и чистой злостью.

Ритуал не был чем-то формальным — видит богиня, я пробовала формальные, смотрела, как Лупе шепчет заклинания и видела, как воздух буквально мерцает в ответ. Мой ритуал был скорее… разговором. Или, может быть, исповедью. Я разложила ракушки по кругу, поставила свечу в центр и села, скрестив ноги, прямо за границей круга, прижав ладони к песку.

— Привет, — прошептала я в темноту. — Это снова я.

Океан ответил так же, как и всегда, — продолжая существовать, величественно безразличный к моему присутствию. Но песок под пальцами загудел, словно старый друг, который меня ждал. Я была на своем пляже, и, возможно, в этом самом месте, в этот самый момент, меня было достаточно.

Я закрыла глаза и попыталась сделать то, что моя тиа называла «погружением в стихию». Для нее это означало слиться с водой, позволить своему сознанию приливать и отливать, пока она не перестанет понимать, где заканчивается она и начинается океан. Для меня это означало сидеть очень тихо и пытаться почувствовать хоть что-нибудь, кроме того, что у меня немеет задница от песка.

Но сегодня всё было иначе.

Может, дело было в новолунии, тянущем за тот крошечный резервуар магии глубоко внутри меня. Может, в голосе матери, всё еще звеневшем в ушах: atención de verdad, — как будто всё, что я вкладывала в это место последние десять лет, ничего не значило. А может, в том, что где-то там корпоративный серф-цирк пакует свои брендированные бутылки с водой и золотого мальчика в туре-возвращении, и всё это нацелено на МОЙ пляж.

Я вдавила ладони глубже в песок и почувствовала. Песок хранил жар тысячи летних дней, тяжесть миллионов шагов, эхо детского смеха, клятв влюбленных и криков чаек.

Мое дыхание замедлилось, подстраиваясь под волны. Вдох и выдох. Прилив и отлив.

Вот что я любила. Эту связь, которая не имела ничего общего с манипулированием, а зависела только от присутствия. Моя семья могла менять мир силой воли, но могли ли они почувствовать, как пляж помнит каждую песчинку, которая когда-либо была его частью? Могли ли они ощутить терпение камней, то, как они научились позволять океану формировать их, вместо того чтобы бороться с неизбежным?

Я открыла глаза и обнаружила, что они мокрые.

— Черт, — пробормотала я, вытирая щеки испачканными в песке руками, что сделало только хуже.

Но слезы продолжали течь.

Потому что это я тоже ненавидела.

Этот пляж, этот город, это грёбаное место, куда я приходила месяц за месяцем, чтобы почувствовать, что, может быть, я где-то на своем месте. Здесь никогда ничего не менялось. Камни будут здесь завтра, и в следующем месяце, и в следующем году. Песок будет перемещаться, но останется. Океан будет приливать и отливать в том же ритме, который управлял всей моей жизнью.

Все, с кем я училась в старшей школе, уехали — в колледж, строить карьеру, навстречу приключениям в места, где в кофейнях не знают девичью фамилию твоей абуэлы, а семейные сплетни не сводятся каждый раз к твоей магической несостоятельности. Сначала друзья присылали открытки, потом сторис в Инстаграм, а потом и вовсе пропали, когда бухта Полумесяц превратилась в причудливый родной городок, о котором они упоминали на вечеринках.

«О, вам бы там понравилось. Там словно время остановилось. Всё точно так же, как когда мы были детьми».

И они были правы. Одни и те же семьи управляли одними и теми же бизнесами, а одни и те же фестивали проходили в одни и те же выходные. Мне было двадцать восемь лет, а моя жизнь была в точности такой же, как в восемнадцать, только с более больными коленями.

— Я люблю тебя, — сказала я пляжу, и это была правда. — Я люблю этот город, — сказала я камням, и это тоже было правдой. — Я ненавижу то, что ничего никогда не меняется, — сказала я темноте, и это было самой чистой правдой из всего.

Ветер сменил направление.

Резко.

До этого он дул с севера, ровным потоком, а теперь налетел с юга, влажный и жаркий.

Моя жалкая магия с дрожью ожила, недостаточно сильная, чтобы сделать хоть что-то, кроме как просто заметить. Ракушки в моем круге завибрировали на частоте, которую я скорее почувствовала костями, чем услышала. Пламя свечи, которую мне в кои-то веки удалось зажечь с третьей спички, по краям стало синим.

Я прожила в бухте Полумесяц всю свою жизнь. Летом ветер дул с севера, зимой — с запада, а во время штормов — с востока. Он никогда, никогда не дул с юга. На юге начинались глубокие воды, где континентальный шельф обрывался во тьму, которую избегали даже самые сильные пловцы. Юг был неизведанным.

Слезы на моих щеках мгновенно высохли на странном новом ветру, оставив пощипывающие соленые дорожки. Кудрявые волосы хлестали по лицу, прилипая к губам, и я могла бы поклясться, что почувствовала в воздухе вкус магии. Той магии, что приносит с собой перемены. И это была не та мягкая магия, которая приходит со сменой сезонов или туристами, а та жестокая, что обожает давать тебе хорошего пинка под зад.

Ветер закрутился небольшим смерчем, и я бросилась прижимать ракушки, которые он пытался унести. Ладонь пронзила острая боль — край одной из них впился мне в кожу, оставив небольшой порез. Я поднесла руку ко рту, стараясь не наглотаться песка.

А затем, так же внезапно, как и появился, ветер стих.

Океан возобновил свое размеренное дыхание. Ракушки легли вокруг меня. Пламя свечи снова стало желтым, обычным и маленьким. Я опустила руку, и единственная капля крови упала в спокойные волны у моих щиколоток, но в груди по-прежнему было тесно — всё сжалось, как пружина, в ожидании, когда ее спустят.

После этого я еще долго сидела, подтянув колени, обхватив их руками, и смотрела на темную воду.

Новолуние невидимо висело над головой — чистый лист, как говорила моя мать, когда мы еще говорили о магии.

La luna nueva. Todo es posible.

Мне хотелось ей верить. Сегодня мне хотелось, чтобы ее старые слова оказались правдой, а новые — исчезли. Чтобы мы просто начали всё сначала, и чтобы последние десять — ну, вообще-то, двадцать восемь лет — оказались просто недопониманием. Со странным вкусом ветра на губах я почти в это поверила.

Грядет ли новое начало? Моя магия была слишком слаба, чтобы сказать мне это, и это уж точно не изменится. Я закрыла глаза, пытаясь погрузиться глубже, прислушаться внимательнее.

Я снова потянулась сквозь песок в холодную соленую воду и скорее почувствовала, чем увидела тень, плывущую сквозь толщу воды.

Дурное предзнаменование?

С моим-то везением.