ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ЧЕЙЗ

— Чувак, она нас просто размазала, — сказал Таннер.

— И теперь весь интернет может на это полюбоваться, — добавил Диего.

— Она чуть не снесла мне лицо, чувак. Мое. Лицо. Оно мне нужно. Я им деньги зарабатываю. — Таннер натянул свою бейсболку-тракер пониже, словно мог защитить его постфактум.

— И поэтому ты вечно занимаешь у меня деньги? — Диего откинул голову на сумку-холодильник и взглянул на меня. — Что-то ты притих.

— Нечего сказать.

— Ммм. — Диего становился проблемой.

Волны нарастали всю вторую половину дня, и свелл был крупным: сеты громоздились за отмелью, серые и тяжелые. Но шум, который они издавали, был каким-то не таким, с примесью неестественной тяжести. Я слышал, как океан сопротивляется, а под этим гулом — статику.

— Покатаемся перед закатом? — Таннер уже потянулся за доской. — Там на аутсайде отлично качает. Чейз. Чейз. Последний свет.

— Я пас.

— Пас? — Он уставился на меня. — Там жара. Это буквально то, ради чего мы здесь. Твой камбэк — это этот свелл…

— Я сказал, что пас, Таннер.

Прозвучало резко. Взгляд Диего скользнул по мне, а я смотрел на воду и ничего не объяснял. Да и что тут было объяснять? Что она заставила меня что-то почувствовать впервые за много лет, заставила захотеть чего-то настоящего, а для нее это была просто сделка. Я это знал. Она сказала мне — предельно ясно. Но я, придурок, втюрился в ведьму, чья истинная магия была на вкус как та радость, которую я не испытывал со времен до несчастного случая с Маркусом, до того, как заболела сестра.

И тут я это почувствовал: аура Селены перевалила через ближайшую дюну — неправильная магия. Она гудела, но не так, как во время нашего матча или даже когда мы трахались. Это было похоже на рой злых пчел, только и ищущих того, кто перейдет им дорогу, чтобы напасть.

Она быстро перемахнула через дюну, босиком, с доской под мышкой — со своей собственной доской, старым шортбордом с наполовину стершимся воском, — и одного взгляда на ее покрасневшие глаза и стиснутые челюсти было достаточно, чтобы всё понять. Ток, который она излучала на матчболах, сейчас раскалился до предела и не находил выхода. Кто-то поджег ее фитиль, и она пришла искать того, кто сможет выжить, когда она сдетонирует.

— Я иду в воду, — сказала она, обращаясь скорее к океану. А затем бросила открытый вызов: — Кто-нибудь идет?

— О да, черт возьми. — Глаза Таннера загорелись.

— Нет.

Она встретилась со мной взглядом. Ее лицо исказилось от боли, несоизмеримой с таким простым ответом.

— Почему?

— Свелл неправильный, а ты не серфишь.

— Я выросла на этом пляже.

— Это не одно и то же.

— Я серфлю с двенадцати лет.

— Как любитель.

— Боишься, что я снова тебя уделаю?

— В серфинге ты меня не уделаешь, Селена.

— Тогда в чем проблема?

Проблема в том, что в последний раз, когда такое случилось, это разрушило всё. Проблема в том, что тебе больно, и вместо того, чтобы встретиться с этим лицом к лицу, ты бежишь в океан. Поверь мне, я знаю: это помогает лишь до поры до времени.

Но я ничего из этого не сказал. Для этого пришлось бы поверить, что она станет меня слушать.

Таннер рассмеялся и схватил свой лиш, ни о чем не догадываясь и светясь от восторга.

— Местные в деле, погнали! — радостно завопил он, и они вдвоем побежали к воде, пока мое сердце болезненно сжималось в груди.

Диего смотрел, как они выгребают на лайн-ап.

— Ты же это чувствуешь, да?

— Да, — сказал я. — Чувствую.

***

Я сказал себе, что посижу на террасе «Соленой сирены» и выпью.

Напиток был у меня в руке, холодный конденсат стекал по пальцам, а я так и не сделал ни единого глотка.

Я лишь смотрел на нее.

Первые двадцать минут всё было нормально. Волны были чистыми, высотой по грудь, и она умела серфить — не на моем уровне, но так, как серфит тот, кто вырос на брейке и знал о нем всё. У нее были хорошие инстинкты, и я снова увидел в ней спортсменку. Она позволяла доске вести, чего делать не следовало, но она предугадывала, где та окажется, и подстраивалась. Она дважды упала на простых волнах и оба раза выныривала со смехом, а я смотрел, как она выгребает обратно; выбившиеся из кос кудри прилипли к лицу, а из глаз ушла часть грусти. Это уже было хоть что-то.

Она заняла позицию рядом с Таннером для следующего сета. Он был больше всего, что она брала до этого. Кто-то другой мог бы выгрести на берег и закончить на сегодня. Но не Селена Торрес. Глубоко в груди я почувствовал слабое гудение — эхо того, что я ощущал во время нашего матча, — когда она нахмурилась и приняла вызов. Она просчитала первую волну и решилась — именно так поступил бы и я, — и узнавание этого драйва, этого желания узнать, как далеко ты можешь зайти, отозвалось у меня внутри. Она яростно заработала руками, а затем вскочила на доску.

Она поймала волну.

Я увидел, как Таннер вскинул руки в победном жесте, когда она доехала до самого берега. Оказавшись там, она схватила доску, чтобы вернуться на лайн-ап, но на мгновение обернулась. Пляж был широким, но мы всё равно встретились взглядами, и она так и сияла.

А вот и она.

— Так и будешь квохтать над ней, как наседка, пока она там? — спросил Диего, вернувшись из бара со вторым бокалом.

— Мне просто нравится смотреть на ее задницу, когда она сидит на доске.

— Угу. — Диего действительно становился проблемой.

Он опустился в плетеное кресло рядом с моим и какое-то время молчал — типичная дельфинья уловка. Акулы кружили вокруг добычи — прямолинейно. Дельфины, будучи стайными животными, были мастерами эмоциональных манипуляций.

— Знаешь, что я сегодня заметил на матче? — Сказал он наконец. — Ты улыбался всё время, и ни разу — на камеру.

— Там не было камер.

— Об этом я и говорю, идиот.

Я смотрел, как она выгребает обратно, белизна ее доски мелькала между волнами, пока она снова догоняла Таннера.

— Последние несколько лет я смотрел, как ты побеждаешь, — продолжил Диего уже тише. — И каждый раз ты выглядел так, будто кто-то нассал в твой надувной бассейн. — Он кивнул бутылкой в сторону воды. — Сегодня ты проиграл двадцать один-одиннадцать, и выглядел как… тот Чейз, которого я знал, когда мы еще были мелкими пиздюками. Так что кем бы она для тебя ни была…

— Никем она не была. Всё сложно.

— Потому что это ты всё усложняешь, акульи мозги. — Он сделал глоток. — Ты нашел ту, кто заставляет тебя улыбаться. Это самая несложная вещь на свете. Сложно то, что ты думаешь, будто тебе это не позволено.

— Ты что, в межсезонье лицензию психотерапевта получил?

Он пожал плечами.

— Я вырос в стае. Быстро учишься читать других.

Я не ответил. За отмелью уже громоздился следующий сет — еще больше, еще серее, — и статика перестала быть фоновой, превратившись в оглушительную какофонию.

— Чейз, дружище. — Ну конечно, Дерек. Я поморщился. — Вот ты где! Диего, приятель. Освободишь нам столик?

Диего встал, перехватив мой взгляд.

— Я буду за барной стойкой. — Он исчез еще до того, как Дерек закончил свой жест.

— Чейз, ты помнишь Марину Торрес, — произнес сияющий Дерек.

— Такое забудешь.

Я не стал вставать или пожимать ей руку, всё так же не сводя глаз с океана — и с ее дочери.

— Чейз. — Марина села без приглашения, устроилась поудобнее и улыбнулась мне так, словно мы были старыми заговорщиками. — Я как раз говорила Дереку, как это чудесно — принимать вас обоих в городе этим летом.

— И именно это вы ему говорили?

— Марина оказала неоценимую помощь, — гнул свою линию Дерек. — Она это предсказала. В четверг она сказала мне: ждите больших волн к выходным, идеально для трансляции. И вот они. — Он развел руками в сторону океана, едва не опрокинув бокал.

— Океан говорит с теми, кто умеет с ним разговаривать. Не так ли, Чейз? — Она подмигнула мне, словно у нас была какая-то общая шутка.

— Именно.

— Что скажешь о волнах? — Если бы я слушал внимательнее, то, возможно, уловил бы растущее раздражение в ее голосе. — Скажешь мне спасибо в субботу, когда камеры будут тебя обожать.

Но я не слушал, потому что там, за отмелью, что-то было не так.

Вода изменилась.

Мои акульи чувства — те самые, что дремали на суше, но никогда не отключались до конца, — разом активировались. Электромагнитное поле в океане сместилось, а температура упала на два градуса секунд за пять. Течение, которое всё утро мягко тянуло на юг, пошло вспять.

Что-то оттягивало воду назад.

Мой стул с грохотом рухнул на пол, и я сорвался с места еще до того, как успел подумать, мчась по песку к прибою.

Океан просел под Селеной, а я был слишком далеко. Блядь, я должен был быть там. Нужно было просто согласиться.

— Селена, греби к берегу! — заорал я.

Она находилась в тридцати ярдах от берега, сидела на доске лицом к горизонту. Она еще ничего не почувствовала. У нее не было таких инстинктов, как у меня.

— Селена!

Она повернулась ко мне, и я увидел тот момент, когда она наконец это почувствовала. Вода под доской уходит вниз, а линия горизонта ползет вверх.

Когда линия горизонта ползет вверх, это означает только одно. Океан отступает, чтобы обрушиться вперед.

Сет шел с востока, что было неправильно, а это значило, что одна конкретная морская ведьма призывает воду с той стороны, откуда та не хочет приходить.

Первая волна в сете была восьми футов. Она надвигалась быстро и отвесно, ее склон был слишком вертикальным, а гребень уже начал закручиваться еще до того, как волна полностью поднялась. Я серфил на таких волнах. Я серфил и на волнах побольше. Я построил свою карьеру на таких волнах.

А Селена — нет.

Я смотрел, как она пытается развернуть доску. Она была хороша — инстинкты ее не подвели; она направила доску к плечу волны, где та была слабее всего, — но океан оказался слишком мощным. Ей удалось встать.

На секунду всё было идеально. Она стояла на доске, скользя высоко по склону, абсолютно сосредоточенная, и мое сердце чуть не остановилось от этой красоты.

А потом волна сделала то, что обычно делают большие волны.

Она схлопнулась — стремительно, весь склон обрушился разом, а Селена оказалась в невыгодной позиции, и я ничем не мог помочь.

Она ушла под воду.

Следующие несколько секунд растянулись в вечность, а мои ноги всё продолжали бежать.

Волна обрушилась прямо на нее — уродливый, бурлящий брейк волны, которую силой загнали в форму, которую она не хотела принимать: сплошная пена и никакой структуры. Она держала ее на глубине, потому что не было канала, который вытолкнул бы ее наружу. Ее доска вылетела из пены — без лиша.

Вторая волна уже поднималась за первой.

Я добежал до берега.

Только не снова.

Картина, которую я пытался засунуть куда подальше вот уже три года, всплыла в памяти. Маркус уходит под воду в точно таком же океане — океане, которому было абсолютно плевать, кто в нем или на нем. На волне, которую я позвал, а он пошел за мной, потому что Маркус всегда так делал: следовал за мной во всякие авантюры, доверял моему чутью, верил, что я знаю, что делаю. Потому что Эль Тибурон был лучшим, и неважно, кто из-за этого пострадал.

Я нырнул.

Найти ее. Только бы найти ее.

Чего обычные люди не понимают в оборотнях, так это того, что между твоим человеческим «я» и животным «я» почти нет границы. Не бывает момента, когда твой человеческий мозг говорит: «Пожалуй, сейчас я стану акулой». Твое тело берет управление на себя — тело, которое сидело внутри этого ограниченного человеческого костюма, мирясь со слабым зрением, медленными рефлексами и жалким одним-единственным рядом зубов, и оно не спрашивает разрешения. Я отталкивал от себя эту часть с тех самых пор, как моя семья решила, что она важнее здоровья сестры, что традиции перевешивают необходимость оказать ей помощь. Я был Эль Тибуроном, но я закрыл в себе эту сущность, чтобы улыбаться, держать логотипы и быть тем, кто нужен моим спонсорам.

А теперь я был нужен ей. Я оказался в воде и превратился в четырнадцатифутовую тигровую акулу еще до того, как поверхность сомкнулась надо мной.

Всё стало кристально ясным — электромагнитное поле океана обрело резкость. Я чувствовал каждое течение, каждое возмущение в толще воды. И магию я тоже чувствовал: притяжение Марины, древнюю магию под ней, а теперь еще и ужасную статику, пронизывающую всё это.

Но сквозь всё это я не мог почувствовать Селену.

В воде была кровь.

Большего мне было не нужно; мой хвост яростно заработал. Она кувыркалась в десяти футах подо мной. Первая волна закрутила ее в своем водовороте, а сверху давило давление второй. Она не паниковала — теперь я слышал биение ее сердца: быстрое, но ровное, сердцебиение человека, знающего, что нужно задержать дыхание и ждать, — но она была дезориентирована. Безвольна.

Тигровые акулы не отличаются нежностью. Мы не дельфины. Мы не подталкиваем людей ласково к поверхности своими очаровательными носами-бутылками. Мы — тысяча фунтов хрящей, мышц и зубов.

Я оказался под ней за две секунды. Я вынырнул снизу и прижался плоской верхней частью головы к ее животу — осторожно, господи, так осторожно, как никогда в жизни ничего не делал, — и вытолкнул ее наверх. Она инстинктивно вцепилась в мой спинной плавник. Ее сердце колотилось в груди, и я почувствовал, как в одно жуткое мгновение она осознает, за что держится.

Но она не отпустила.

Мне нужно было вытащить ее на поверхность, но я не мог допустить, чтобы нас снова закрутило волнами. Я свернул в сторону от берега и проплыл за линию брейков. Мы вместе прорвали поверхность, и она судорожно вдохнула, выплевывая соленую воду. Ее рука всё еще держалась за мой плавник. Я чувствовал, как ее магия сходит с ума, искрясь о мою кожу горячими крошечными разрядами, которые были бы болезненными, будь я человеком.

Я медленно поплыл с ней к мелководью; это было непросто, учитывая, что ее нужно было держать над водой. Каждая часть моего акульего мозга твердила мне: укуси ее, держи крепко, не дай ей снова уйти.

Я подавил это.

Когда мое брюхо коснулось песка, я частично обернулся. Это было уродливо и незавершённо, потому что мне нужны были руки, потому что мне нужно было ее держать, потому что акула не может спросить у женщины, всё ли с ней в порядке.

Я выволок себя на берег рядом с ней, лег на мокрый песок и проверил ее дыхание. Поверхностное, но есть. Мои чувства сфокусировались на порезе от рифа на ее голени: он кровоточил, но не сильно.

— Давай же, — сказал я, готовый умолять. — Давай, Селена.

Она всё еще была в оцепенении. Затем она перевернулась на бок, и ее вырвало морской водой.

Я медленно поглаживал ее по спине.

— Я держу тебя. Я держу тебя.

Мы вышли в небольшую бухточку; волны здесь разбивались о скалистые выступы, окружавшие ее. Она стояла на четвереньках на песке и всё еще откашливала воду, пока крошечные, ласковые волны омывали ее запястья.

— Ты в порядке.

Она гневно уставилась на меня.

Она была в ярости.

— Ты меня чуть до инфаркта не довел, несясь на меня на такой скорости! — прохрипела она, прерываясь на кашель.

— Я оборотень-акула.

— Я знаю! Но это совсем не то же самое, что видеть шестнадцатифутового монстра, который плывет прямо на тебя.

— Шестнадцатифутового? — Я попытался сохранить серьезное выражение лица, но безуспешно. — Детка, ты видела меня голым. Ты знаешь, что там нет шестнадцати футов.

Она уставилась на меня. Потом рассмеялась, наполовину закашлявшись, и толкнула меня в грудь основанием ладони. Я перехватил ее запястье.

— Ты чуть меня не утопил, а думаешь вот об этом?

— Это ты первая заговорила о цифрах. Я просто защищаю свою репутацию.

— Твоя репутация измеряется в дюймах, Перес.

— А теперь ты просто жестока к человеку, который спас тебе жизнь.

Ее лицо смягчилось, и я понял, что никогда раньше этого не видел. Ее запястье всё еще было в моей руке, и я чувствовал, как колотится ее пульс, гораздо быстрее, чем в воде. Я ждал, что она огрызнется: Я была в порядке. Ты мне не был нужен. Но она этого не сделала. Вместо этого ее взгляд скользнул по моему лицу, а затем ниже.

— Ты наполовину… — произнесла она едва слышно.

— А, да. Бывает трудно перекинуться обратно, когда я…

— Когда ты что?

В ужасе.

— Когда ты ушла под воду, я запаниковал.

Она еще долго смотрела на меня, и я приготовился к битве, к колкости.

— Ты бросился за мной.

— Ну конечно бросился.

Она снова закрыла глаза.

— Чейз…

— Да, детка?

— Спаси… — Но тут на нас накатила волна, и она зашипела, когда соленая вода омыла порез на ее ноге. В воде была кровь, и ее запах ударил мне в горло. Всё внутри меня разом вспыхнуло.

Акула хотела крови — не причинить вред, только не ей, а из более глубокой потребности, первобытной и ненасытной. Найти. Выследить. Это мое. Мужчина хотел ее губ, тяжести ее тела и тех идеальных звуков, которые я заставлял ее издавать. А под этим всем, теперь слишком громкий, чтобы его игнорировать, звучал голос, который велел мне держать ее и никогда не отпускать. Несмотря ни на что, не отпускать ее.

— Селена. — Голос прозвучал слишком низко, хрипло. — У тебя кровь.

— Это царапина. — Но она замерла, наблюдая за мной, а поскольку она выросла среди оборотней — она знала, что означает эта неподвижность у нас. — Чейз, твои глаза… они черные.

— Знаю. — Мои пальцы впились в мокрый песок по обе стороны от нее, но я не прикасался к ней, удерживая себя в дюйме над ней, каждая мышца была напряжена, сопротивляясь притяжению. Наполовину завершенный оборот тянул мою кожу, отказываясь завершаться в ту или иную сторону. — Дай мне секунду. Кровь… когда ты ранена, это… я должен переждать, иначе я…

— Иначе что? Съешь меня?

Она не боялась. В этом-то и была проблема. Ее пульс всё еще трепетал под мягкой кожей на шее, но не от страха. Она гудела подо мной, рябь ее магии цеплялась за мои обострившиеся чувства. Она вздернула подбородок, капли соленой воды блестели на челюсти, порез на ее ноге тянулся красной лентой по мелководью, и она смотрела на худшую, самую голодную, наименее человечную часть меня с широко открытыми глазами.

Она не отвела взгляд.

— Мне положено тебя бояться, Перес? — спросила она с легкой ухмылкой.

— Тебе стоило бы меня немного бояться. Просто попробуй вспомнить, как я снова плыву на тебя под водой.

— Теперь мы на моем пляже. — И мы действительно были там. Теперь я узнал это место — то самое, где мы встретились впервые. Ее рука поднялась. Она нашла мою челюсть, наполовину грубую кожу, которая не была до конца человеческой, и магия проскочила между нами — канал был всё ещё открыт. Я не был уверен, закроется ли он когда-нибудь вообще. — Не переживай.

— Селена…

— Я тонула, — перебила она, — и ты пришел за мной. Ты помог мне больше, чем я хочу признавать. Мне, моему пляжу и черепахам, разумеется. — Ее большой палец скользнул по моей челюсти. — Я здесь. Позволь мне помочь тебе.

Это было единственное разрешение, в котором я нуждался.

Она была на вкус как соль и лайм, как та магия, что притянула меня за много миль отсюда в море, и в ту же секунду, как мой рот нашел ее губы, акула перестала бороться со мной, потому что наконец-то получила то, чего хотела, — то, чего она хотела еще до того, как я понял, что это такое.

Её.

— Помедленнее, — заставил я себя произнести ей в губы. — Твоя нога…

— Это царапина. Я же говорила. — Она вцепилась в мои мокрые волосы и потянула. Я издал звук, совершенно не подобающий высшему хищнику. — Даже не вздумай быть со мной осторожным.

Но я наконец-то услышал, что скрывалось за этими словами.

Не недооценивай меня.

— Я бы не посмел, детка.

Она снова потянула меня вниз, и я поддался, находя ее губы. В поцелуе участвовали зубы — ее, потом мои, осторожные, даже несмотря на то, что я наполовину потерял контроль. Она всё равно обхватила меня раненой ногой, притягивая ближе, пока всё вокруг не стихло.

Не было ни шума, ни статики, потому что я был полностью сосредоточен на ней.

Годами я загонял акулу вглубь, подавлял ее. Теперь я оставался где-то посередине, и впервые не чувствовал необходимости выбирать. Ее руки скользили по моим плечам, челюсти, по участкам грубой кожи, и она ни разу не вздрогнула ни от чего из этого.

— Ты остаешься таким, — сказала она.

— Ничего не могу поделать. — Полуправда. — Когда запах крови… Когда ты ранена. — Я заставил себя дышать, игнорируя притяжение пореза на ее ноге, железную нить крови на мелководье. — Тебе, наверное, стоит посмотреть, с чем ты имеешь дело.

Она вопросительно приподняла бровь, но затем ее взгляд скользнул по моему лицу, груди, туда, где мужчина действительно заканчивался, и начиналась акула. Ее глаза расширились.

— Два? В смысле… я, наверное, знала об этом, просто не… — Она покачала головой, обрывая фразу.

— Это проблема? Мы можем остановиться, если ты не…

Она снова схватила меня за челюсть, ее хватка была крепкой.

— Нет, мне нравится настоящий Чейз Перес.

Это окончательно меня добило.

— Не волнуйся, детка. Я сделаю так, чтобы они поместились.

Прежде чем она успела съязвить по поводу этой пошлой фразочки, я опустился ниже, по пути прикусывая мягкую кожу, пока она не застонала. Она выгнулась навстречу мне, ее магия вспыхнула, когда я укусил сильнее, почти прокусив кожу на ее бедре.

Я обхватил ее раненую ногу, пригибая ее к груди, и провел языком вдоль пореза. Не по нему самому, а лишь слизывая выступившую кровь, пока всё мое тело не содрогнулось, а хвост не ударил по воде. Это было всё равно что принять прямой удар ее магии, и от этого у меня едва не замкнуло мозги.

— Чейз…

— Ты мне доверяешь, детка? — Я посмотрел на нее снизу вверх, находясь между ее ног.

Я увидел, как она на мгновение борется с этим, но потом она прикусила губу и кивнула.

— Хорошо, потому что мы поиграем в игру. — Я закинул ее раненую ногу себе на плечо.

— В какую игру?

— Называется «Атака акулы». Я буду есть, а ты будешь кричать. — Я разорвал ее плавки по швам, и ее зрачки расширились, но я едва это заметил, нырнув между ее бедер.

Это было так же вкусно, как ее кровь, и даже лучше, чем я помнил: солоновато, пьяняще и возвышенно. Тогда это была сделка, но что бы она там ни заявляла, это было нечто другое. Я провел языком по ее идеальной киске, наслаждаясь тем, как дергаются ее ноги вокруг моей головы каждый раз, когда я задевал заостренным кончиком языка ее клитор.

Ее рука нашла мои волосы, но на этот раз она не тянула и не требовала. Она просто держалась, нежно пульсируя подо мной. Акулу это не устраивало, только не с таким вкусом.

Я начал двигаться яростнее, глубже зарываясь лицом, потираясь переносицей о ее набухший клитор, пока мой язык проталкивался в ее тепло, а зубы едва царапали плоть. Мне не нужен был воздух. Мне нужно было разорвать ее на части.

— Блядь, вот так.

Вот оно. Я поднял ее ногу выше, меняя положение так, чтобы зажать мягкую плоть вокруг клитора зубами, легонько потягивая, пока я погружал в нее два пальца.

Ее киска крепко сжала их, и я согнул пальцы, пока она сама не забилась на песке. Звук, который она издала, отозвался вибрацией в моих коренных зубах. Она была мягкой, блядь, такой мягкой, и я хотел ее всю.

Я отстранился ровно настолько, чтобы сказать:

— Готова, детка?

— Да, блядь, да!

Я навис над ней, мой хвост устроился между ее ног. Я проник языком в ее рот, пробуя ее всю и сразу. Оставь ее себе. Акула полностью проснулась, пытаясь вырваться на поверхность. Моя, она моя.

— Селена, мне нужно… — тяжело дыша, произнес я ей в губы.

— Скажи, что тебе нужно, Чейз.

Мое имя на ее губах, не какое-то прозвище или оскорбление.

— Мне нужно укусить тебя. Я хочу трахнуть тебя обоими членами, но мне нужно тебя укусить. Пожалуйста, детка. — Мне нужно было вцепиться в нее, нужно было пометить ее. Она была моей, и все, блядь, должны были это видеть.

Ее глаза прикипели к моему рту, где, как я знал, каждый мой зуб заострился. Ее пульс бешено колотился под горлом, и она не могла скрыть этот древний страх. Люди силой пробили себе путь на вершину пищевой цепи, но они всё еще помнили, каково это — быть добычей.

Я провел грубыми пальцами по месту соединения ее шеи и плеча, и под ее кожей вспыхнул золотой свет.

— Сделай это снова, — скомандовала она.

Я сделал, и ее кожа затвердела под моим прикосновением, ее магия стала плотной, как жидкое золото под поверхностью. Она схватила меня за лицо, ее взгляд был непреклонен.

— Что я тебе говорила? — спросила она.

— Знаю, детка. Но если будет слишком больно, скажи «красный». Пообещай мне.

— Обещаю, и я доверяю тебе, Чейз.

Доверие. Подарить мне его было опаснее, чем она думала, но я хотел быть его достойным. Больше, чем чего-либо в своей жизни.

Я приподнялся на одном локте, обхватив рукой свои длинные белые гемипенисы. Они уже пытались набухнуть, расшириться, но я сжал их вместе, и так они были ненамного больше моего человеческого члена, по крайней мере, на кончике.

Она раздвинула ноги, и я проверил их готовность, скользнув всего на первый дюйм обоими членами в ее податливую киску. Она застонала, обвив руки вокруг моих плеч, пытаясь опустить мой вес на себя.

— Чейз, мне нужно больше.

— Вечно такая жадная, бруха. — Мой хвост заработал, и я протолкнулся глубже, акула бесновалась с каждым дюймом, погружавшимся в ее непреодолимое тепло. Оставь ее себе. Укуси ее. Она моя. Я двигался вперед и назад, позволяя ей медленно открываться для меня.

Она заерзала, пытаясь впустить меня глубже, но мой акулий мозг отреагировал на движение, и я схватил ее за волосы, оттянув ее голову назад, пока она не застонала. А затем я нанес удар и укусил ее — сильно.

Она укрепила свою кожу, и во мне осталось ровно столько Чейза Переса, чтобы не сомкнуть челюсти намертво, но мои зубы вонзились в ее плоть, и наслаждение прошило меня от головы до плавников. Я рванулся глубже, мои гемипенисы терлись друг о друга в ее тесном жару, пока я больше не смог этого терпеть и позволил им раскрыться.

— Блядь, Чейз… так полно, я… я… — Всё ее тело забилось в конвульсиях между теми местами, где я держал ее ртом и членами. Ее стенки раз за разом сжимали мою расширяющуюся плоть, пока она кончала, словно могла ее удержать. Она всё еще боролась со мной за доминирование даже здесь, но это было мое царство. Я толкнулся, пока не почувствовал, что уперся в ее шейку матки, и раскрыл их еще чуть шире, и ее магия взорвалась золотым светом и искрами по всей моей коже и пляжу, а я не отпускал. Я больше никогда ее не отпущу.

Каждый из моих сенсоров вспыхнул, и всё, что я чувствовал, было ею. Ее запах, ее вкус, ее магия и ее теплая, мягкая киска, пока сдерживаться стало невозможно, и я излился глубоко в нее.

Моя. Вся, блядь, моя.

Когда во мне больше ничего не осталось, я отстранился и увидел, что на ее шее уже проступает характерный синяк в форме кольца. Я осторожно слизнул каждый след от зубов, и на вкус они были лучше любой добычи.

— Чейз, — сонно пробормотала она; ее магия танцевала причудливыми узорами под кожей.

— Да, детка?

— Спасибо. За то, что бросился за мной. — Пауза. — И за восемь, максимум девять футов.

Смех отозвался глубоко в той части меня, которую я держал под водой с тех пор, как мне исполнилось двадцать два.

— Обращайся, Торрес, — сказал я, крепко прижимая ее к себе и не отпуская.