"Довольно!" - крикнул старший охранник. "Я сказал, довольно, Толлак! Ты убьешь его!"

"Ты видел его!" - орал другой охранник, большой, толстый, со шрамом на лице. "Демон пытался проклясть меня. Сглазил меня, он это сделал!"

Четверо охранников сцепились, когда трое кинулись сдерживать одного. Человек на полу едва это заметил. Он не шевелился. Да и не хотел. Воспоминания о нападении промелькнули в его сознании, проявившись, как очертания ночных грозовых туч при короткой вспышке молнии. Он должен был предвидеть что не стоило злить этого здоровенного ублюдка.

Они как раз собирались оставить его в покое...

Твой рот однажды доведет тебя до беды, если ты его не заткнешь.

Сколько раз мать говорила ему это, когда он был маленьким?

По его мнению, это был голос опыта, хотя она раздвинула ноги, а не рот - но он предположил, что она открывала и его тоже. Это было началом ее бед. Он стал началом ее бед. Ее ребенок, которого не должно было быть.

"Что, блядь, такого смешного, отродье?" Это был голос толстого стражника, голос человека, который повалил его, избил до полусмерти.

Человек на полу лежал неподвижно. Не вырвался ли у него какой-нибудь звук? Какой-то вздох или крик боли?

Идиот подумал, что это смех.

А может, это и был смех. В конце концов, это была шутка. Все это...

Глупая шутка.

"Я сказал, хватит, Толлак!" - приказал старший охранник, и человек на полу смутно увидел, как тот встал между толстяком и тем, кто лежал на холодном бетоне камеры. "Разве ты не знаешь, кто это?"

"Это не имеет значения?" - парировал тот, кого звали Толлак. "Он здесь, не так ли?"

"Он был правой рукой Полусмертного, управлял его кораблем!"

"Чушь собачья", - прошипел Толлак. "Все говорят, что капитан Полусмертного был великаном”.

"Может, они иронизировали", - предположил третий охранник, тот, что все это время оставался в дверях. Его глаза - черные бусинки - окинули пленника, лежащего на полу в алой форме, и явно не впечатлились увиденным.

"Хватит, Прем!"- прорычал Толлак, надвигаясь на человека в дверях. "Иронизировали. Дерьмо! Полусмертный все равно предатель. Он пытался убить Императора!"

"Ты н—не прав", - простонал человек на полу. "Адриан не... Он не..."

Капитан - тот, кто до этого момента сдерживал Толлака, - повернулся и ткнул носком сапога в живот пленника. "С тебя довольно!" - сказал он. "Веди себя тихо, ты знаешь, что для тебя лучше".

Поверженный мужчина практически не почувствовал удара. Он вообще почти ничего не почувствовал, но в этом не было ничего нового. У него были... сложные отношения с болью, мало связанные с внешней реальностью.

"Капитан, моя задница", - сказал Толлак. "Скорее, катамит Полусмертного. Его размер!"

"Имей хоть немного уважения, парень!" - рявкнул капитан, человек, который совсем недавно пытался ткнуть его под ребра. "Ты слышал коменданта! Это Лориан Аристид!"

Аристид. Человек на полу вздрогнул, услышав свое имя - имя своей матери - из уст такого существа, как тюремный надзиратель. Была ли в его тоне насмешка? Разделял ли он неверие своего товарища, его недоумение, что это коммандер Лориан Аристид? Или он знал, что Лориан был тем, за кого себя выдавал?

Аристид.

Мать была бы так горда, увидев его. Здесь.

На Белуше...

"Лориан Пелагий Морис Аристид", - объявил офицер по приему, когда его привели на собеседование в тот день. "Бывший командир SCO-Aught-Four, LSN AP-74.58255.7, прикомандирован к Имперскому Красному Отряду под командованием лорда Марло, Адриана А, РВО. Ранее был назначен главным тактическим офицером ISV "Тамерлан". Освобожден от должности и осужден за преступления, связанные с заговором, похищением людей, пособничеством побегу осужденного преступника и государственной изменой. Это верно?"

"Нет, сэр", - ответил он, сидя в своем плавающем кресле, руки скованы и лежат на коленях.

Глаза офицера сузились. "Нет?"

"Я либо пособничал побегу лорда Марло, - ответил он, - либо похитил его. В то время я заметил, что обвинения бессвязные. Я указал военному трибуналу, что они должны выбрать одно из них".

Молчание, последовавшее за этой репликой, было достаточно глубоким, чтобы в нем утонуть. Но Лориан хорошо привык к такому молчанию. Само его присутствие часто становилось причиной подобного молчания.

Офицер по приему - невеселый усатый парень, лысый как яйцо, - ударил молотком по столу. "Не по правилам!" - гаркнул он. "Больше не потерплю никаких игр с вашей стороны".

"Или что?"- огрызнулся Лориан. "Запрете меня в тюрьме?" Тогда он многозначительно оглядел комнату со стерильно белыми стенами, белой мебелью, больше похожую на медицинскую, чем на тюремную. Охранники в волнении переминались с ноги на ногу по обе стороны от него, и он чувствовал дискомфорт своей медсестры - единственной женщины в комнате, - которая стояла, суетливо перебирая рычаги управления его плавающим креслом.

Возможно, именно за это замечание его избили. Толлак, Прем и безымянный капитан проводили его из медпункта в приемную, а оттуда - в камеру.

Он чувствовал на себе все взгляды, чувствовал, как по коже ползут мурашки от их внимания и презрения. Он знал, о чем они думают, - каждая их мысль была такой же неоригинальной, как и предыдущая.

Мутант. Незаконнорожденный. Вырожденец. Какоген.

Интус.

Урод.

Он знал, что они видели: маленький человечек, едва ли больше ребенка, весь из кожи и костей, белый, как призрак, как труп, как один из ксенобитов сьельсинов, которые вели войну с человеческими мирами и Империей. В нем было едва ли пять футов роста, чуть больше трех локтей, и едва ли семь стоунов. Медсестры сбрили его длинные белые волосы, так что едва заметный пушок покрывал его голову, а бледные, почти бесцветные глаза могли показаться слепыми, если бы не то, как пронзительно они смотрели по очереди на каждого из чучел, собравшихся здесь, чтобы судить его - как будто кто-то из них мог это делать.

"Значит, вы не отрицаете, - продолжил сотрудник приемной комиссии. "Вы хотите заявить о признании вины?"

Лориан обдумывал свой ответ и свое преступление.

На самом деле его преступление заключалось в подмене. Он принес себя в жертву, стал козлом отпущения, заняв место своего лорда, своего командира…

Своего друга.

Адриан Марло ударил императора по лицу, сломал императорский нос и оставил вмятину на августейшем лике, чей профиль украшал каждый хурасам и соверен, отчеканенный в Млечном Пути за последнюю тысячу лет. Им придется вырезать новые штампы, размышлял Лориан. Чтобы соответствовать новому профилю императора…

Было выдвинуто обвинение в государственной измене. Государственная измена, богохульство и попытка цезареубийства. Первое было верно - нападение на императорскую особу означало нападение на саму Империю, и Адриан это сделал. То, что он сделал, было богохульством, потому что Император был богом, воплощением самой Империи и реинкарнацией его основателя, его аватаром и голосом. Но попытка убийства?

Глупости.

Адриан скорее отрубил бы себе руку, чем предал Вильгельма Цезаря. Свою здоровую руку, не меньше, руку из плоти. Нанося удар Его Сиятельству, Адриан действовал из гнева, от злости и горя. Валка была мертва, и Цезарь преуменьшил ее жертву и ее личность, предложив Адриану свою дочь в качестве возмещения, мало понимая сердце Адриана и страсти, которые в нем пылали.

Лориан был стратегом, и хорошим. Но не нужно было быть гением тактики, чтобы понять ошибку императора.

Со сколькими мужчинами Адриан Марло дрался и покалечил их, защищая честь своей возлюбленной? Своей любовницы? Колдуньи Тавроси, которую императорский закон не позволял ему брать в жены?

Дюжина? Две дюжины? Больше? Лориан сам держал плащ этого человека на шести таких дуэлях и наблюдал, как Марло сражался с лордами и капитанами Империи. Он мог припомнить один особенно кровавый случай, когда его командир перерезал горло одному особенно напыщенному фехтовальщику за попытку приласкать его даму на празднике в честь восстановления имперского правления на Аптукке. Как его звали? Доминик? Донрик? Доунрас?

При всей своей гениальности и номинальном божественном видении Его Сиятельства, Император, казалось, мало понимал не самое тайное сердце своего чемпиона.

И Лориан заплатил за это, вступив в сговор с Бассандером Лином и князем Джадда, чтобы увезти Адриана. Он молился, чтобы его друг и господин был в безопасности на Джадде - там, где его не достанет ни имперский нож, ни судебный запрет. Он молился, чтобы Лин был в безопасности, чтобы Лин избежал всех подозрений, чтобы он - Лориан, и только Лориан - взял на себя вину за это маленькое злодеяние.

Император приговорил Адриана Марло доживать свои дни на планете-тюрьме Белуше.

Но Лориан пошел вместо него.

Когда слуги императора обнаружили, что Адриан, Полусмертный, сбежал из камеры, Лориан сдался имперскому правосудию.

"Как ты ответишь на эти обвинения?"- задал вопрос сам Цезарь, сидя на походном стуле, который поставили в качестве его импровизированного трона.

Лориан ответил, как обычно, поджав губы. "Не раскаиваюсь, достопочтенный Цезарь".

Это предрешило его судьбу.

Не раскаиваюсь...

Эти слова гулко отдавались в его голове, казалось, они эхом отражаются от жестких белых стен его камеры.

Не раскаиваюсь...

Охранники ушли, оставив его избитого, в синяках, больного после фуги и некормленного на полу камеры. Хотя боль от побоев была далека, скрыта под одеялом бесконечного оцепенения, которое было его повседневным существованием, Лориан не смел пошевелиться. Он не был уверен, что сможет - хотя над ним, не далее чем в двух шагах, стояла его койка.

Возможно, до нее было два световых года.

Нераскаявшийся.

На койке было бы лучше, подумал он, но вероятность того, что Толлак, Прем и другие безымянные палачи сломали ему хотя бы одно ребро, была велика. Дыхание отдавалось в ушах, все еще влажное и флегматичное от жидкости крионической суспензии.

Он видимо находился в сознании не более четырех часов.

Казалось, существует закон - по крайней мере, военно-морской устав, - запрещающий подвергать человека юридическому или медицинскому освидетельствованию так скоро после того, как он был пробужден из ледяного сна. Он был так же уверен, что никому до этого нет дела, что ни закон, ни постановление, ни протокол, ни обычные приличия к нему больше не относятся.

Он находился на Белуше, а Белуша была настолько близка к аду, насколько Бог и Император Земли могли придумать в этой жизни. Лежа на холодном полу камеры, Лориан Аристид мог бы почувствовать страх, если вообще мог что-то чувствовать. Чаще всего он думал о своем уродстве как о проклятии, клейме и грузе, который он несет за грехи матери и прошлых жизней. Но там и тогда это было своего рода благословением.

Избиение и стресс, вызванный выходом из состояния фуги, сделали свое дело, вызвав воспалительные реакции организма, и эти реакции действовали на его нервную систему. Он знал, что должен чувствовать боль, должен ощутить биение, пульсацию в быстро опухающем глазу.

Но вместо этого ничего не чувствовал. Ползучее оцепенение, словно толстое пуховое или снежное одеяло, накрыло его целиком. Лишь слабые электрические покалывания доносили до его мозга что-то похожее на боль.

Боль была бы лучше, подумалось ему.

Боль была красноречива. Боль была точной. Боль могла передать конкретику, рассказать о характере повреждений на понятном ему языке. Пока боль не вернется - а она вернется, она всегда возвращалась, - он не мог знать, сломали ли ему кости, вывихнули ли суставы.

Оставалось только ждать.

Может, я умираю, подумала эта маленькая часть его. Умереть было бы неплохо.

В некотором смысле его поиски были завершены. Он спас Адриана от его судьбы, от этой участи. Это была хорошая сделка, достойный обмен. Он был всего лишь офицером - хорошим офицером. Адриан был героем. Не просто рыцарь, не простой гуррам, а святой меча, кхандасаттва - хотя он вряд ли знал об этом. Вима, великий мудрец, писал, что среди воинов непосвященных можно найти тех, кто способен на то, что их ниппонские братья называли мусин-но-син, ум без ума. Хотя Адриан мало что знал об Артуре-Будде и еще меньше о Восьмеричном Пути и его рыцарских добродетелях, он был так близок к откровению. Лориан видел, как он делает то, что не под силу простому человеку. Он видел, как пуля прошла сквозь его сердце, не оставив ни единой раны, как он спрыгнул с крылатого ирчтани и упал с высоты пятисот футов на палубу артиллерийской платформы сьельсинов, не получив при этом никаких повреждений. На Беренике он видел, как его господин выдержал взрыв вражеского орбитального лазера. На Сенуэссе он в одиночку удерживал ворота личного бункера эрцгерцога против не менее сотни сьельсинских ксенобитов.

А на Перфугиуме... на Перфугиуме он дотянулся через голографическую запись и разбил окна из-за трона инопланетного командующего одним лишь усилием воли.

Лориану казалось странным, что человек, столь управляемый своими страстями, столь подвластный ветрам сердца, так близок к просветлению - и все же он был близок.

Это делало его человеком, за которого стоит бороться, которому стоит служить, за которого стоит умереть.

И Лориан знал, что умрет. Если не там, на полу своей камеры, то позже.

Он был на Белуше, а с Белуши никто не уходил живым, если его не освобождали по приказу Императора. Белуша была адом. Не Последним Адом, ямой, которая ждала тех, кто, отвергнув Путь, пал из сансары навстречу окончательной погибели. Это был лишь маленький ад, меньший ад, из которого он выберется хотя бы в следующую жизнь.

Может быть, я буду выше, подумал он, и тут его сотряс смех, принесший с собой первую колющую вспышку боли.

Видимо они точно сломали ему ребро. По крайней мере, одно ребро.

Добавляют обиду к оскорблению, а? Разве они не знают, что это скорее наоборот? спросил он себя.

Возможно, они иронизируют.

С исключительной осторожностью Лориан повернулся и прижался щекой к холодному твердому полу, глядя одним водянистым глазом на кровать над собой. Было бы гораздо лучше, гораздо удобнее и легче для его тела, если бы он мог забраться туда. Хрустящий белый уголок подушки, торчащий над краем кровати, был благороднее и желаннее любой женской груди. Он потянулся к ней одной неуклюжей рукой. Знакомое чувство отвращения скрутило его внутренности при виде бледных, слишком длинных пальцев; полупрозрачной кожи; вен, похожих на закорючки синих чернил.

Когда он думал о своих руках, то всегда представлял их загорелыми и сильными. Пальцы, чтобы раскалывать камни, костяшки, чтобы ломать зубы, - не те больные, слишком длинные, которыми наделили его Бог и мать, чьи суставы так часто укреплялись замысловатыми скобами из титановой проволоки.

Но это были его руки и его бремя, которое он должен был нести.

Рука упала на белый пол.

По крайней мере, он чистый.

Почему-то он всегда представлял себе подземелья Императора грязными. Там должны были быть крысы. Тощие, злобные крысы. И блохи...

На Белуше ничего этого не было.

На планете не было жизни, когда на нее пришли люди, вернее, та жизнь, которую Белуша знала, давно умерла, сгинув в вечной зиме этого мира. Когда-то она была покрыта чем-то вроде деревьев - так говорили все мальчишки и девчонки Империи, пугая друг друга рассказами о планете-тюрьме Императора. Но звезда Белуши остыла и обрекла ее джунгли и луга на медленную колонизацию льдом.

Ледники со временем забрали все, и то немногое, что люди восстановили на Белуше, они принесли с собой, полагаясь на сеть массивных орбитальных зеркал, чтобы превратить слабое и далекое солнце планеты в нечто почти пригодное для жизни людей.

Почти пригодное - и в этом был смысл.

"Через минуту ты впервые увидишь это, Аристид", - сказал безымянный капитан стражи, проходя прямо за плавающим креслом, которое доставило его из медики на слушание. "Лучше насладись этим. Это последний горизонт, который ты когда-либо увидишь".

Они остановились на смотровой площадке неподалеку от медики, и только тогда Лориан понял, как высоко они находятся - в башне, откуда открывался вид на землю внизу.

Далеко внизу мир был черно-белым, снег и эбеновый камень давно умершего вулканизма. Насколько хватало глаз - а Лориан мог видеть все до самого края мира и горизонта, - там не было ничего, кроме снега и льда. Ничего, кроме снега и льда, да остроконечных башен нефтяных вышек, где заключенные трудились, добывая нефть - единственный оставшийся отпечаток зеленого прошлого планеты. Вдалеке виднелись горы, голубые и ледяные. Но его взгляд привлекли не горы, не башни и нагромождения нефтеперерабатывающих заводов, соединенных ползучими трубопроводами, словно многочисленными артериями.

Это было небо.

Лориан знал о зеркальной сети планеты, бывал на планетах, которые обладали одним или двумя собственными отражателями. На Гододдине, откуда Легионы вели большую часть обороны внешних колоний, было одно такое орбитальное зеркало. Но на Белуше их было несколько. При первом взгляде в окно Лориан насчитал семнадцать, и они заполняли часть неба, словно второе, меньшее солнце.

Говорили, что на Белуше солнце никогда не заходит, и впервые Лориан понял, что это, по крайней мере, правда.

Окно, выходящее на улицу, находилось так высоко над поверхностью, что, глядя вниз со своего кресла, Лориан с трудом мог разглядеть город-лагерь крепости-тюрьмы далеко внизу. До равнины было, наверное, миля или больше. Жители называли его просто "Башней", но это было нечто большее. Это станет ясно, как только он выйдет во двор. Это была высотка планеты, ее единственная связь с Тьмой и просторами галактики. Орбитальный лифт, каждый из дюжины тросов из наноуглерода которого был натянут, чтобы закрепить станцию и верфь с планетой. Как и каждого заключенного, доставленного на Белушу, его привезли к этой станции, похороненного в кубикуле, в ледяных залах полумертвых, прежде чем разморозить для встречи с офицером по приему и его маленьким показательным судом. На двухстах этажах Башни в ледяных камерах дремали еще тысячи, а может, и больше людей. Некоторым - счастливчикам - предстояло спать там бесконечно долго. Это были высокородные заключенные, политические заключенные, мужчины и женщины, которых император отправил на Белушу для сохранности.

Остальных, как и самого Лориана, извлекали из резервуаров, согревали, оживляли и спускали на лифте на поверхность.

"Добро пожаловать на Доунвелл, Аристид, - объявил капитан. "Конец вселенной для предателей и отбросов вроде тебя. Ты должен быть благодарен. Только милость Императора позволяет тебе жить".

"Благодарен..." Лориан повторил это слово со всей язвительностью, которой оно заслуживало, и стал молиться: молиться о том, чтобы Адриан действительно спасся и чтобы его жизнь - его жертва - стоила того.