Как ни суха была Тагура, на ее небе было все же несколько облаков. С момента моей встречи с баронессой в ее камере прошла, наверное, неделя, и за это время я встретился с леди Донаури, архонтом Иудхи, пережившей осаду. Потребовалось немало усилий, чтобы убедить ее в истине. Даже признание баронессы, сделанное мне, казалось, не убедило ее, а ведь раньше была такая любовь к Гадар Мальян. Но Тагура уже не была тем миром, каким была раньше, и уже никогда не будет прежней, хотя новая жизнь будет расти и восстанавливаться.

Никогда нельзя дважды войти в одну и ту же реку, или побывать на одной и той же планете. Время, вечно быстротечное, как я часто размышлял, течет только в одном направлении, и назад его не вернуть.

В конце концов, Донаури согласилась править Тагурой в наше отсутствие, до прибытия имперских войск из Маринуса или откуда-либо еще. Ей должны были передать оставшихся в живых членов двора Мальян, и именно ей предстояло решать, что с ними делать. Пусть она отсеет агнцев от козлищ, пусть определит, кто еще виновен и в чем. У меня была другая судьба, мне предстояло в свое время отвечать перед имперским командованием на Маринусе. Стоя на разрушенной площади, я говорил себе, что это не имеет значения, что то, что я сделал, было справедливо...

...и то, что я должен сделать там - в тот день, на этой площади - тоже должно быть справедливым.

Мои люди заполнили площадь, выстроились по ее периметру, держа копья или винтовки наготове. Как ни безлики они были, я чувствовал себя почти одиноким во вселенной. Две дюжины моих офицеров выстроились в шеренгу слева от меня, одетые в черные мундиры, красные береты были сдвинуты на затылок. Карим стоял во главе их, одетый в черный плащ, как накидку, поверх своего яркого джаддианского доломана, с поясом, увешанным метательными ножами. Заметив, что я наблюдаю за ним, он сдержанно кивнул.

Валка стояла в стороне от толпы, под защитой моих людей. Она не заметила моего взгляда, но сама смотрела туда, где шаттл с баронессой совершал последний круг, снижаясь. Увидев это, собрались тагурцы - выжившие из лагеря, в том числе Шива; мужчины и женщины из Иудхи; и некоторые из придворных, которые выжили в бункере Мальян. Они казались мне еще более далекими, чем безликие солдаты, почти представителями другого биологического вида.

Мои люди трудились предыдущей ночью, чтобы соорудить нечто похожее на эшафот. В Тагуре было мало дерева, поэтому они связали вместе несколько ящиков с припасами, чтобы сделать что-то вроде помоста в центре площади. Их черные поверхности тускло поблескивали в бесцветном свете, и я чувствовал исходящее от них слабое тепло даже сквозь сапоги. День был теплым и, скорее всего, будет еще теплее, и, одетый в тунику и брюки - без системы охлаждения доспехов, - я ощущал Тагуру как никогда прежде. Сухой и жаркий воздух вымывал влагу из моего лица, а ветер трепал мои волосы.

"Осталось недолго", - сказал Паллино, стоя у меня за плечом. "Брессия говорит, что они приземлились".

Я поднял руку, призывая к тишине. Я не доверял себе, чтобы говорить.

Я убивал и раньше, в бою и на дуэлях, но ни разу не приводил в исполнение смертный приговор. Хотя я проводил ночь, обдумывая возможность собственной смерти утром, меня никогда не заставляли размышлять о смерти другого. Я почти хотел поменяться местами с баронессой. Ей, по крайней мере, не придется жить с последствиями того, что она сделала.

Старые системы демократии и парламента позволяли прятаться только трусам. Слова моего отца всплыли в памяти из детства, из другого мира. Эти старые системы убивали бескровно, безболезненно, с помощью бюрократии, как короли Золотого века убивали своих слуг. Я знал, что не смогу, и коснулся рукояти меча на боку, чтобы убедиться, что он все еще там.

У входа на площадь Оро затрубил в свою трубу - обманчиво яркий и воздушный звук. Он издал три длинных звука. Три, чтобы отметить прибытие баронессы и ее эскорта.

Оро замолчал, когда мои охранники вывели ее вперед. Они заковали ее в кандалы, и на ней по-прежнему была бордовая форма простого солдата - без эмблемы или герба. Но ее волосы снова были чистыми и зачесаны на одно плечо, струились, как пролитые чернила, а глаза - такие же темные - были устремлены в какую-то точку, недоступную человеческому взору, куда-то на Скалу, где высеченные изображения ее предков смотрели сверху вниз, взвалив на плечи разрушенное наследие своего дома.

Мы должны показать людям, что мы люди, а не какая-то абстракция. Отец словно стоял рядом со мной, положив руку мне на плечо. Как я ненавидел его тогда. Как я понимаю его сейчас, когда я пытался научить баронессу.

Мы правим мечом.

Именно с помощью меча я правил Тагурой тогда, пусть всего лишь еще один день, и именно мечом Сирвар Донаури должна будет править выжившими в Иудхе и вернуть свой мир, как я отвоевал его у сьельсинов. Это будет долгая кампания, но в конце ее будет порядок, порядок и жизнь снова. И мир, пусть и не тот мир, к которому я стремился в детстве.

Кто из древних богов сказал, что он принес не мир, а меч?

Не правда ли, что мир приходит только после того, как меч обнажен и обагрен кровью?

Так было и со мной.

Жуткая тишина воцарилась на площади, когда светловолосая лейтенант Брессия подвела Гадар Мальян к помосту, на котором стояли мы с Паллино. Но это была не настоящая тишина, ибо по воздуху плыл ропот сухих слов, разносимых резким ветром. Хотя все мои люди хранили молчание, тагурцы переминались и перешептывались, расталкивая друг друга локтями и толкаясь, чтобы каждый мог получше рассмотреть своего лорда.

"Миледи!" - громко крикнул кто-то, и, повернувшись, я увидел поднятую руку. "Леди Мальян!"

"Леди Мальян!" - крикнул другой, тоже привлекая ее внимание.

"Это правда?" Женский голос поднялся вверх. "Это правда, что они говорят?"

Баронесса ничего не ответила и отвернулась.

По знаку одного из офицеров Оро снова затрубил в свой рог, коротким шквалом звуков привлекая внимание всех собравшихся. Снова воцарилась тишина, и, отвернувшись от баронессы, я повысил голос, чтобы быть уверенным, что все собравшиеся меня услышат. "От имени Его Императорского Сиятельства Вильгельма XXIII из Дома Авентов, Первородного Сына Земли, я, Адриан из Дома Марло - Викторианский, королевский рыцарь и слуга нашего достопочтенного Кесаря, заявляю, что за тяжкие преступления геноцида и государственной измены священному человечеству Леди Гадар Мальян VII, баронесса Тагуры и архонт префектуры Пселдона, сегодня умрет от меча".

Эти слова принадлежали какому-то другому человеку, были произнесены каким-то другим голосом. Голосом, который был так похож на голос моего отца. Если я попытаюсь, то почти смогу услышать это сейчас, смогу вспомнить глухое эхо, отражающееся от разрушающихся фасадов зданий вокруг, могу почувствовать беспокойное движение толпы.

Как и в древности, расстрел и петля были обычными способами умереть, поэтому традиция требовала, чтобы все палатины умирали через отсечение головы. Та же традиция, зафиксированная в своде законов Капеллы, предписывала, что меч должен быть не из высшей материи, а из полированного циркона, белого керамического лезвия, которое легче воды и острое почти как сама высшая материя. Однажды я встретил студента-юриста, который сказал мне, что Синод Капеллы постановил так, потому что высшая материя не требует особого умения, а смерть любого знатного лорда должна быть ритуалом, проводимым с особой тщательностью. Карнифекс должен быть катаром Капеллы, человеком, обученным искусству смерти.

Но таких специалистов в толпе не было.

"Это правда?" - раздался новый голос, но я не мог найти говорившего.

"Это неправильно!" - крикнул другой. "Ты - рыцарь, а она - леди! По какому праву ты судишь ее?"

"По этому!"- воскликнул я в ответ, снимая с пояса рукоять своего меча. Я поднял джаддианское оружие высоко, чтобы все видели. "И по ее собственным словам! Она призналась в своих преступлениях! Это по ее приказу сгорел этот город и миллионы его жителей! Она пыталась спасти себя, надеясь, что, сжигая Пселдону, побудит врага двигаться дальше! Это не сработало, и даже если бы сработало, это не помогло бы миллионам погибших здесь".

Сила моих слов, казалось, на мгновение остановила их возражения, и я продолжил. Я не ожидал бунта, но мне нужно было держать толпу под контролем, поэтому я двинулся к краю импровизированной платформы, держа в руке незажженный меч. Ветер трепал мои волосы и плащ и дергал за красные аксельбанты, приколотые к плечу. "Сьельсины ушли. Я молюсь, чтобы они не вернулись. Но Тагура - ваша, наша, снова принадлежит людям! Вы должны восстановить свой мир, но вы не можете сделать это под командованием этой!" Я указал на молчаливую баронессу. "Восемь миллионов человек жили в этом городе. Четыре миллиона человек, и она их убила".

Так много. Так мало, если сравнивать с миллиардами, которых однажды потребуют мои собственные действия.

Так мало.

"Солнце высоко, - почти прошептал я и повернулся, чтобы посмотреть на Гадар Мальян, - а император далеко. Но я его слуга, и во имя его я не оставлю этот мир в руках величайшего преступника. Мой Красный отряд отбывает завтра, и ваш мир перейдет под управление леди Донаури, которая так долго оберегала многих из вас". Я указал на архонта - пожилую женщину с волосами, похожими на кованую сталь, и лицом, как старый фарфор, которая стояла бесстрастно. Я показал ей признание Мальян, и она поверила. "Мы не вернемся, но правосудие императора, которое я вершу здесь сегодня, вернулось".

"Это правда, миледи?" - воскликнул знакомый голос, нарушив напряженную тишину, воцарившуюся после моего заявления. "Скажите, что это неправда!"

Гадар Мальян склонила голову и промолчала, хотя мы не затыкали ей рот. Повернувшись, я подал знак, чтобы ее подвели к пустому ящику из-под боеприпасов, который мои люди установили в качестве заграждения. Я встал лицом к лицу с баронессой, которую держали за руки два охранника. Ее черные глаза нашли мое лицо и заледенели.

"На нашем корабле нет капеллана, - сказал я, - нет жреца. Но я попрошу своих людей зажечь для вас молитвенные фонари, миледи".

Ее губы скривились. "Ты притворяешься, что заботишься о моей душе? Еще одна любезность для леди?"

"Да", - сказал я. Я не верил тогда и не верю сейчас в учение Капеллы но я не хотел лишать ее поддержки в эти последние минуты. "На этом все не заканчивается, ты знаешь?"

"Что?"

"Есть... что-то еще. После".

Мальян только моргнула, глядя на меня. Это были ранние дни, и история о Адриане Полусмертном еще не распространилась по галактике. Она не знала этого, не знала, что я умер и вернулся снова. "О чем ты говоришь?"

"Смерть - это не конец, миледи", - сказал я и, произнеся эти слова, обнаружил, что не могу их объяснить. Как будто язык не слушался меня. И тогда я сглотнул, вспоминая ревущую тьму за гранью смерти, тепло и свет, которые я ощущал, спускаясь к скрытому свету в конце пути. Я не мог поделиться этим с ней. Это было не мое. Наконец я снова обрел дар речи и, указав жестом на ящик, сказал: "На колени".

Она не встала, не сразу, а лишь вызывающе подняла подбородок.

Я обошел импровизированную площадку сбоку и кивнул охране. Удар копья одного из моих гвардейцев пришелся ей под колено. Она неуклюже упала на платформу. Я успел заметить, как она вздрогнула, когда ее колени приняли удар, и ящики под нами затряслись. Она подняла голову и посмотрела на свой народ, стоящий за линией моих людей. "То, что я сделала, - громко воскликнула она, - я сделала ради Тагуры!"

"То, что ты сделала, ты сделала для себя", - резко сказал я и разжег свой меч.

Клинок сверкал бледно и очень тонко в бесцветном свете этой чужой звезды, слишком прекрасный, чтобы быть тем, чем он был. Тогда я поднял его, жестикулируя оружием. "Склони голову".

Баронесса повернулась и посмотрела на меня, глаза жесткие и дикие. "Ты тоже все потеряешь", - сказала она. "Однажды. Тебе придется сделать выбор, как сделала я, и когда ты это сделаешь, ты увидишь". Она кивнула и отвернулась, прикрыв глаза. "Я сделала то, что считала правильным. Ты сделаешь то же самое, и тогда ты будешь здесь, на моем месте". Она расправила плечи.

Я давно убедился, что Бог вкладывает истину в уста наших врагов, потому что только к их словам мы по-настоящему прислушиваемся.

"Будет чище, - сказал я, не поддаваясь на провокацию, - если ты склонишь голову".

"Будь ты проклят Землей и Императором", - произнесла она и склонила шею.

Я стоял над ней, моя тень падала на нее и на ящик, как тень луны затемняет солнце. Могу сказать, что я, по крайней мере, не колебался под взглядами стольких людей. Я поднял меч и, сделав это, навсегда очернил ее небо.