Впервые за всю неделю Арнау выпил свежей воды и съел ломоть мягкого хлеба.

Охранник заставил его подняться, толкая ногой, и вымыл его место.

«Лучше вода, чем испражнения», – подумал Арнау.

В течение нескольких секунд был слышен только шум воды, стекающей на пол, и сиплое дыхание угрюмого охранника.

Старуха, которая уже приготовилась к смерти и постоянно прятала лицо в лохмотья, повернулась к Арнау.

– Оставь ведро, – приказал бастайш охраннику, когда тот уже собрался уходить.

Арнау видел, как плохо обращались с заключенными, издеваясь над ними даже без видимой причины.

Охранник повернулся, вытянув руку для удара, но резко остановился, увидев горящий взгляд Арнау, который стоял неподвижно, но в любую секунду готов был наброситься на него. Охранник сплюнул и бросил ведро на пол. Прежде чем выйти, он ударил ногой одну из теней, которая за ними наблюдала.

Когда земля впитала воду, Арнау снова сел.

На улице слышался звон колокола.

Слабые лучи солнца, которым удавалось прорываться сквозь узкое окно, находившееся на уровне мостовой, и звон колоколов были единственной связью с внешним миром. Арнау поднял глаза к маленькому окну и напряг слух. Церковь Святой Марии была залита светом, но у нее все еще не было колоколов; однако удары молотков по камням, стук по дереву и крики рабочих были слышны на приличном расстоянии от церкви. Когда эхо этих звуков доносилось до камеры, к Арнау возвращались воспоминания и в мгновение ока он оказывался рядом с теми, кто работал на строительстве церкви Святой Девы у Моря. Арнау снова ощущал на своей спине тяжесть первого камня, который он принес в церковь…

Сколько времени прошло с тех пор? Как изменилось все вокруг!

Он был тогда всего лишь ребенком, который нашел в Святой Деве свою мать и покровительницу…

По крайней мере, успокаивал себя Арнау, ему удалось спасти Ракель от ужасной судьбы, на которую она была обречена.

Как только он понял, что Элионор и Маргарида Пуч показывали на них обоих, Арнау позаботился о том, чтобы Ракель и ее семья бежали из еврейского квартала. Он и сам не знал, куда они отправились.

– Я хочу, чтобы ты нашел Мар, – сказал он Жоану, когда тот снова пришел к нему.

Монах остановился в нескольких шагах от брата.

– Ты меня слышишь, Жоан? – Арнау поднялся, чтобы подойти, но кандалы не отпускали его ноги.

Жоан молча стоял на том же месте.

– Жоан, ты меня слышишь? – повторил он.

– Да… да… я тебя слышу. – Жоан подошел к Арнау, чтобы обнять его. – Но… – начал говорить он.

– Мне нужно видеть ее, Жоан. – Арнау схватил монаха, не давая ему обнять себя, и легко сжал его плечи. – Я не хочу умереть, не поговорив с ней…

– Ради бога! Не нужно…

– Да, Жоан! Я могу умереть на этом самом месте, среди лишенных надежды людей. Но я хочу воспользоваться последней возможностью увидеть Мар. Есть нечто…

– Но что ты хочешь сказать ей? Что может быть столь важным?

– Ее прощение, Жоан, мне нужно ее прощение… – Арнау помолчал. – А еще… Я должен сказать ей, что люблю ее.

Монах попытался вырваться из рук брата, но Арнау крепко держал его.

– Ты меня знаешь, Жоан. Ты – человек Божий, и тебе хорошо известно, что я никому не причинил вреда, за исключением этой… девочки.

Когда Жоану удалось высвободиться из рук Арнау, он упал перед братом на колени.

– Ты не… – начал говорить он.

– У меня есть только ты, Жоан, – перебил его Арнау, тоже опускаясь на колени. – Ты должен помочь мне. Ты никогда не подводил меня, не подведешь и сейчас. Ты единственный, кто у меня остался, Жоан!

Жоан продолжал молчать.

– А ее муж? – неожиданно спросил он. – Может, Понтс не позволит…

– Он умер, – ответил Арнау. – Я узнал об этом, когда он прекратил платить проценты по дешевой ссуде. Он погиб под знаменами короля при защите Калатаюда.

– Но… – слабым голосом произнес Жоан.

– Жоан… Я прикован к моей жене, прикован клятвой, которую я дал и которая не позволит мне соединиться с Мар, пока жива Элионор… Но мне нужно увидеть Мар! Мне нужно рассказать ей о моих чувствах, хотя мы и не сможем быть вместе…

Арнау постепенно успокоился и вспомнил о своих делах:

– И еще, Жоан, сделай одолжение, зайди в лавку. Я хочу знать, что там происходит.

Жоан вздохнул.

Этим утром он как раз заходил туда, и Ремижи вручил ему кошелек с деньгами. «Это была не самая лучшая операция», – услышал он из уст служащего.

Хороших операций уже не было.

Оставив Арнау и пообещав ему, что навестит Мар, Жоан заплатил охраннику, стоявшему у входа в подземелье.

– Он попросил у меня ведро, – пробормотал тот.

Сколько может стоить ведро для Арнау?

Жоан отдал еще одну монету.

– Я хочу, чтобы это ведро было постоянно чистым, – сказал монах.

Охранник посмотрел на монеты и повернулся, чтобы уйти.

– Там внутри есть один мертвый заключенный, – добавил Жоан.

Тюремщик ничего не ответил и, пожав плечами, побрел по темному коридору.

Он даже не вышел из епископского дворца. Покинув камеру, Жоан отправился на поиски Николау Эймерика.

Он знал все закоулки в этих коридорах. Сколько раз он прошелся по ним в своей юности, гордый обязанностями, порученными ему? Теперь другие юноши так же резво бегали по ним, как когда-то и он, опрятные священники, не скрывающие своего изумления при взгляде на него.

– Он сознался?

Жоан вспомнил, что обещал отправиться за Мар.

– Он сознался? – повторил главный инквизитор.

Жоан провел ночь без сна, готовясь к этому разговору, но ничего из того, что он придумал, ему не помогло.

– Если бы он это сделал, то какое наказание?..

– Я тебе уже сказал, что все очень сложно.

– Мой брат богат.

– Ты намереваешься подкупить Католическую церковь, ты, инквизитор?

Жоан выдержал на себе взгляд Николау Эймерика.

– Штрафы допускаются, как и обычные наказания. Я уверен, что если бы я предложил штраф Арнау…

– Ты прекрасно знаешь, что все зависит от тяжести преступления. Донос, сделанный на него…

– Элионор не может доносить на него, – перебил его Жоан.

Главный инквизитор поднялся со стула и встал перед черным монахом, опираясь руками о стол.

– Значит, – сказал он, повышая голос, – вы оба знаете, что воспитанница Педро Четвертого сделала донос. Его собственная жена, воспитанница короля! Но как вам пришло в голову, что это была она, если твоему брату нечего было скрывать? Какой муж не доверяет своей жене? Почему это был не конкурент, не служащий или просто сосед? Скольким людям вынес приговор Арнау Эстаньол как морской консул? Почему, например, этого не мог сделать один из них? Отвечай, брат Жоан, с чего вы взяли, что донос поступил от баронессы? Какой грех скрывает твой брат, если он уверен, что донос написала его же супруга?

Жоан заерзал на стуле. Сколько раз он проводил ту же процедуру? Сколько раз он схватывал слова на лету, чтобы…

Но как Арнау стало известно, что это была Элионор? Может, он действительно…

– Это не от Арнау, – солгал Жоан. – Я это знаю.

Николау Эймерик вознес обе руки к небу:

– Говоришь, знаешь? А откуда ты это знаешь, брат Жоан?

– Она его ненавидит… то есть… – поспешил исправиться монах, но Николау уже набросился на него.

– А почему? – закричал главный инквизитор. – Почему воспитанница короля ненавидит своего мужа? Почему добрая, богобоязненная женщина, христианка, может испытывать ненависть к своему мужу? Что за зло причинил ей этот человек, пробудив в ней ненависть? Женщины рождены, чтобы служить своим мужьям. Они распутничают с ними, когда те хотят, они заботятся о них и подчиняются им, но это не порождает ненависти. Как думаешь, брат Жоан?

Жоан стиснул зубы. Он не должен был ничего говорить и теперь чувствовал себя побежденным.

– Ты – инквизитор. Я требую, чтобы ты рассказал все, что тебе известно! – крикнул Николау.

Жоан продолжал молчать.

– Ты не можешь покрывать грех. Грешен больше тот, кто молчит, чем тот, кто грешит.

Перед глазами Жоана замелькали картины: комнаты в маленьких селениях, крестьяне, униженные его разглагольствованиями о грехе…

– Брат Жоан, – Николау, возвышаясь над столом, медленно чеканил каждое слово, – я хочу услышать признание Арнау Эстаньола завтра утром. И молись, чтобы я не принял решения судить и тебя тоже. Да, и еще… – сказал он, когда Жоан уже уходил, – смени свою одежду. Поступила жалоба, что… – Николау взмахнул рукой, указывая на его сутану, и недовольно поморщился.

Когда Жоан выходил из кабинета, рассматривая свою заношенную черную одежду, испачканную грязью, он натолкнулся на двух сеньоров, которые ожидали в приемной главного инквизитора. Рядом с ними трое вооруженных людей охраняли двух женщин, закованных в кандалы: одна была пожилая, а другая помоложе – ее лицо показалось ему знакомым.

– Ты еще здесь, брат Жоан? – Николау Эймерик стоял в дверях, встречая рыцарей.

Жоан больше не стал задерживаться и ускорил шаг.

Жауме де Бельера и Женис Пуч вошли в кабинет Николау Эймерика; Франсеска и Аледис, после того как инквизитор окинул их беглым взглядом, остались в приемной.

– Мы узнали, – представившись, начал сеньор де Бельера, – что вы задержали Арнау Эстаньола.

Женис Пуч, присевший на неудобный стул, не переставал стучать пальцами по коленям.

– Да, – сухо ответил Николау.

– В чем его обвиняют? – выпалил Женис Пуч, сразу же заработав уничижительный взгляд своего спутника.

«Не следует говорить до тех пор, пока инквизитор тебя не спросит», – повторял ему множество раз Жауме.

Николау повернулся к Женису:

– Разве вы не знаете, что есть такое понятие, как тайна следствия?

– Прошу вас простить кабальеро Пуча, – вмешался Жауме де Бельера, – однако, смею вас заверить, у нас далеко не праздный интерес. Нам не только известно о доносе на Арнау Эстаньола, но мы хотели бы внести для ясности кое-какие подробности.

Главный инквизитор выпрямился, сидя в кресле. Воспитанница короля, трое священников из церкви Святой Марии, слышавшие, как Арнау Эстаньол богохульствовал у алтаря во время спора с женой, а теперь еще барон и рыцарь…

Кивнув, он приказал им продолжать.

Жауме де Бельера сощурился, глядя на Жениса Пуча, и начал свой рассказ – разумеется, заранее подготовленный.

– Мы считаем Арнау Эстаньола воплощением дьявола, – с твердостью в голосе произнес Жауме и посмотрел на инквизитора; но тот даже бровью не повел. – Этот человек – сын убийцы и ведьмы. Его отец, Бернат Эстаньол, убил подмастерья в замке де Бельера и бежал со своим сыном Арнау, которого мой отец держал в заточении, чтобы он никому не причинил зла. Этот Бернат Эстаньол спровоцировал мятеж на площади Блат во время первого неурожайного года – вы, наверное, помните. Там же его и казнили…

– А его сын сжег труп, – вставил Женис Пуч.

Николау вздрогнул. Жауме де Бельера снова метнул укоризненный взгляд на своего товарища.

– Сжег труп? – переспросил Николау.

– Да, я сам это видел, – солгал Женис, вспоминая слова матери.

– Вы донесли на него?

– Я…

Сеньор де Бельера тут же попытался вмешаться, но Николау жестом приказал ему молчать.

– Я… я был тогда еще ребенком, – запинаясь, пролепетал Женис. – Я боялся, что он то же самое сделает и со мной.

Николау погладил рукой свою бородку, чтобы скрыть едва заметную улыбку, и позволил сеньору де Бельере продолжить рассказ.

– Его мать, старуха, которая сидит в приемной, – ведьма. Сейчас эта женщина – проститутка. Но она вскормила меня грудью и передала мне вместе со своим молоком, предназначенным для ее сына, болезнь, которая сделала меня бешеным.

Услышав столь откровенное признание, главный инквизитор широко раскрыл глаза. Сеньор де Наварклес это заметил.

– Не переживайте, – поспешно произнес он, – как только эта болезнь проявилась, мой отец отнес меня к епископу. Я – сын Льоренса и Катерины де Бельера, сеньоров де Наварклес, – продолжал Жауме. – Вы можете убедиться, что ни у кого в моем роду никогда не было болезни дьявола. Причиной этого могло стать только бешеное молоко!

– Вы говорите, она – проститутка?

– Да, вы можете в этом убедиться. Ее зовут Франсеска.

– А другая женщина?

– Она захотела прийти с ней.

– Еще одна ведьма?

– Это остается на ваш справедливый суд.

Николау на мгновение задумался.

– Еще что-то? – спросил он.

– Да, – снова вмешался Женис Пуч. – Арнау убил моего брата Гиамона, когда тот не захотел участвовать в его дьявольских обрядах. Он попытался утопить его однажды ночью на берегу… и брат, простудившись, умер.

Николау снова пристально посмотрел на Пуча.

– Моя сестра Маргарида может это подтвердить. Она была там, а потом, когда Арнау стал вызывать дьявола, испугалась и бросилась бежать. Она сама вам это подтвердит.

– Вы тогда тоже не донесли?

– Я узнал об этом случае только сейчас, когда сказал своей сестре, что хочу прийти к вам на прием. Она все еще боится, что Арнау Эстаньол причинит ей вред. Много лет она живет с этим страхом…

– Это серьезные обвинения.

– И Арнау Эстаньол их заслуживает, – подобострастно произнес сеньор де Бельера. – Вы знаете, что этот человек решил подорвать власть? На своих землях, без согласия жены, он отменил дурные обычаи. Здесь, в Барселоне, он занимается тем, что дает ссуды беднякам. Кроме того, исполняя обязанности морского консула, он выносит приговоры в пользу простолюдинов.

Заметив, что Николау Эймерик стал слушать еще внимательнее, де Бельера почувствовал себя увереннее.

– В течение всей своей жизни, – с воодушевлением продолжал он, – Эстаньол занимался тем, что подрывал принципы, на которых зиждется наше общество. Бог создал крестьян для того, чтобы они работали на земле в подчинении у сеньоров-феодалов. Даже сама Церковь запретила своим крестьянам надевать одежду, чтобы предотвратить побеги…

– В Новой Каталонии дурных обычаев нет, – перебил его Николау.

Женис Пуч растерянно смотрел то на одного, то на другого.

– Это как раз то, что я хочу вам сказать. – Сеньор де Бельера выразительно взмахнул руками. – В Новой Каталонии нет дурных обычаев, потому что в этом заинтересованы сами сеньоры, которые действуют, следуя Божьему провидению. Когда нужно было заселить земли, отвоеванные у неверных, это было единственным способом привлечь туда людей. Граф решил так. Но Арнау не более чем слуга… дьявола.

Женис Пуч улыбнулся, увидев, что главный инквизитор качает головой.

– Он дает ссуды бедным, хотя знает, что назад их не получит. Бог создал бедных… и богатых. Не может такого быть, чтобы у бедных были деньги и чтобы они выдавали своих дочерей, как будто они богатые, – это противоречит предначертанию Господа нашего! Что будут думать бедные о вас, служителях Церкви, и о нас, сеньорах? Разве мы не обращаемся с бедными так, как требуют предписания Церкви? Арнау – это дьявол, сын дьявола, который занимается тем, что готовит приход дьявола через недовольство народа. Подумайте об этом!

Николау Эймерик об этом подумал.

Он позвал писаря, чтобы тот записал донос сеньора де Бельеры и Жениса Пуча.

Затем он велел позвать Маргариду Пуч и приказал заточить Франсеску.

– А другая? – спросил инквизитор у сеньора де Бельеры. – Ее в чем-то обвиняют?

Оба замялись.

– В таком случае она останется на свободе.

Франсеску заточили далеко от Арнау, в другом углу огромного подземелья, а Аледис выгнали на улицу.

После того как были отданы все приказы, Николау сел в кресло за своим столом. Богохульствовать в храме Господнем, поддерживать плотские связи с еврейкой, быть другом евреев, убийцей, проводить дьявольские обряды, действовать против предписаний Церкви… И все это подтверждено священниками, знатью, рыцарями… и воспитанницей короля!

Главный инквизитор развалился в кресле. На его губах появилась довольная улыбка.

«Так твой брат такой богатый, да, брат Жоан? Глупец! О каком штрафе ты мне говоришь, если все его деньги перейдут в руки инквизиции в тот самый момент, когда я вынесу ему приговор?»

Аледис несколько раз споткнулась, когда солдаты вытолкали ее из епископского дворца.

Придя в себя, она заметила, что несколько человек смотрят на нее.

Что кричали солдаты? «Ведьма»?

Она была почти на середине улицы, и люди продолжали внимательно разглядывать ее. Аледис украдкой осмотрела свою грязную одежду и стала рвать на себе волосы, немытые и нечесаные. Один хорошо одетый мужчина прошел мимо нее, скривившись от отвращения. Аледис стукнула башмаком о землю и набросилась на него, сквернословя и скаля зубы, как собака во время нападения! Мужчина отскочил в сторону и побежал от нее. Он долго оглядывался, пока не убедился, что Аледис за ним не гонится.

После этого женщина направила свой взгляд на собравшихся зевак. Один за другим они стали опускать глаза и отворачиваться, чтобы продолжить идти своей дорогой.

Правда, кое-кто снова украдкой посматривал на ведьму, пытаясь увидеть в ней нечто необычное…

Что случилось?

Люди сеньора де Бельеры ворвались в ее дом и арестовали Франсеску в то время, когда та отдыхала. Никто не посчитал нужным объяснить, что происходит. Они грубо вытолкали девушек, когда те набросились на солдат, защищая Франсеску. Девушки рассчитывали на поддержку Аледис, но та словно окаменела. В доме началась суматоха; один из клиентов выскочил полуголый…

Придя в себя, Аледис подошла к офицеру и спросила:

– Что это значит? Почему вы арестовываете эту женщину?

– По приказу сеньора де Бельеры, – ответил он.

Сеньор де Бельера!

Аледис посмотрела в сторону Франсески, которую солдаты держали под мышки.

Старая женщина дрожала.

Бельера!

Когда Арнау отменил дурные обычаи в замке Монбуи, Франсеска открыла свою тайну Аледис. Обе женщины преодолели тот барьер, который до сих пор существовал между ними. Сколько раз она слышала из уст Франсески историю о Льоренсе де Бельере? Сколько раз она видела, как та плакала, вспоминая ужасные мгновения, искалечившие ей жизнь?

И теперь Бельера снова ее тянут в замок, как тогда…

Франсеска продолжала трястись, стоя между солдатами.

– Оставьте ее! – крикнула Аледис. – Вы что, не видите, что причиняете ей боль?

Те повернулись к офицеру, и Аледис, проследив за их взглядом, сказала ему:

– Мы пойдем добровольно.

Офицер пожал плечами, и солдаты передали старуху Аледис.

Они доставили их в замок Наварклес и заточили в подвале. К удивлению Аледис, с ними обращались вполне сносно: дали еду, воду и даже несколько охапок соломы, чтобы они могли спать. Только теперь она поняла, в чем причина: сеньор де Бельера хотел, чтобы Франсеска прибыла в Барселону в приличном состоянии. Их привезли туда через два дня, так ничего и не объяснив.

Почему? Для чего? Что все это значило?

Погруженная в свои мысли, Аледис спустилась по улице Бисбе и повернула на Седерес, чтобы дойти до площади Блат. Ясный и солнечный день собрал на площади больше людей, чем обычно: вместе с покупателями зерна здесь толпились десятки любопытных. Аледис стояла у старых городских ворот и вдыхала ароматный запах хлеба, который витал над лотком булочника. Тот подозрительно посмотрел на нее, и Аледис мгновенно вспомнила о том, как убого она выглядит. Зная, что при себе у нее нет ни гроша, она проглотила слюну и пошла прочь, стараясь не встречаться взглядом с булочником.

Двадцать пять лет!

Двадцать пять лет она не ходила по этим улицам, не смотрела на барселонцев, не вдыхала запахи Графского города. Была ли еще открыта «Пиа Альмойна»? Этим утром их не покормили в замке, и ее желудок то и дело напоминал об этом.

Аледис вернулась по той же дороге к собору, находившемуся рядом с епископским дворцом. У нее снова потекли слюнки, когда она приблизилась к очереди попрошаек, толпившихся у ворот «Пиа Альмойна». Сколько раз в своем детстве она проходила здесь, испытывая жалость к голодающим, которые вынуждены были стоять на виду у всех в ожидании подачек?

Аледис пристроилась рядом с нищими и наклонила голову, чтобы волосы закрыли ей лицо. Она медленно переставляла ноги, двигаясь вместе с очередью, которая вела ее к долгожданной еде. Спрятав лицо еще тщательнее, женщина протянула руку послушнику, раздававшему пищу.

Почему она должна просить милостыню? У нее был хороший дом, и ей удалось накопить достаточно денег, чтобы жить в свое удовольствие всю оставшуюся жизнь. Мужчины продолжали интересоваться ею, и вот… черствый хлеб из фасоли, дешевое вино и миска супа.

Она съела все до последней крошки. Съела с таким же удовольствием, с каким это делали люди вокруг нее.

Когда Аледис подняла от миски глаза, она увидела рядом с собой больных и стариков, которые с жадностью жевали, не обращая внимания на своих товарищей по несчастью, крепко сжимая миску и краюху хлеба.

Какая причина привела ее сюда? Почему они заточили Франсеску в епископском дворце?

Аледис встала.

Светловолосая женщина в ярко-красном одеянии привлекла ее внимание.

Знатная дама… и одна? Но если она не была знатной, то это платье могло быть только на…

Тереза!

Аледис подбежала к девушке.

– Мы сменяли друг друга у замка, чтобы узнать, что с вами произошло, – сообщила Тереза, когда они обнялись. – Нам без труда удалось уговорить солдат, карауливших у ворот, и они рассказали, в чем дело.

Девушка ободряюще подмигнула хозяйке. В ее голубых глазах светился лукавый огонек.

– Когда они вас забрали, солдаты разболтали нам, что тебя и Франсеску везут в Барселону. Пришлось искать способ, чтобы добраться сюда, поэтому мы задержались… А где Франсеска?

– Ее заточили в епископском дворце.

– Почему?

Аледис пожала плечами.

Когда их разлучили и ей приказали убираться, она попыталась выяснить, в чем дело, у солдат или священников. Но никто не посчитал нужным ответить, ее просто отогнали от дворца.

«Старуху – в подземелье» – все, что она услышала.

Однако Аледис не унималась и обратилась к молодому монаху. Настойчивость, с которой женщина пыталась узнать причину ареста Франсески, привела к тому, что монах, в которого она вцепилась, позвал охрану.

В результате ее выбросили на улицу, обозвав ведьмой.

– Сколько вас пришло?

– Эулалия и я.

Краем глаза Аледис заметила фигуру в ярко-зеленом наряде, которая бежала к ним.

– Вы принесли деньги?

– Да, конечно…

– А Франсеска? – спросила запыхавшаяся Эулалия, подойдя к Аледис.

– Ее арестовали, – повторила та.

Эулалия хотела было что-то уточнить, но Аледис жестом приказала ей замолчать.

– Не знаю, в чем причина.

Она задумчиво посмотрела на девушек: смогут ли они добиться своего?

– Мне не удалось выяснить, почему ее арестовали, – повторила Аледис, – но мы это узнаем, не правда ли, девочки?

Обе ответили ей лукавой улыбкой.

Подолом своего черного одеяния Жоан собрал грязь со всей Барселоны.

Его брат попросил сходить за Мар. Но как он предстанет перед ней?

Он попытался договориться с Эймериком, а вместо этого сам, как один из тех неотесанных мужланов, которым он выносил приговор, попался инквизитору на крючок и пообещал представить главные доказательства виновности Арнау.

Что могла донести на него Элионор?

У Жоана мелькнула мысль навестить свою невестку, но одно только воспоминание об улыбке, с которой она смотрела на него в доме Фелипа де Понтса, заставило монаха отказаться от этого.

Если Элионор донесла на собственного мужа, что она скажет ему?

Он спустился по Морской улице к церкви Святой Марии.

Храм Арнау.

Жоан остановился, задумчиво глядя на него. Все еще окруженная деревянными лесами, по которым беспрерывно бегали каменщики, церковь Святой Марии горделиво красовалась на виду у всего города. Все внешние стены с их контрфорсами были уже закончены, как и апсида и два из четырех сводов центрального нефа. Нервюры третьего свода, ключевой камень которого был оплачен королем, пожелавшим, чтобы на нем высекли конную фигуру его отца, короля Альфонса, начали подниматься в прекрасной арке, поддерживаемой сложными конструкциями лесов. Когда ключевой камень уравняет усилия, арка будет держаться сама по себе. Не хватало двух последних сводов, которые закрыли бы церковь полностью…

Как не влюбиться в такой прекрасный храм?

Жоан вспомнил отца Альберта и тот первый раз, когда они с Арнау вошли в церковь Святой Марии.

Тогда он, нынешний инквизитор, даже не умел молиться!

Все те годы, пока он учил молитвы и получал образование, его брат носил сюда камни.

Жоан вспомнил кровоточащие раны на его спине, когда Арнау, совершенно обессиленный, приходил домой после работы. И все же он… улыбался.

Монах посмотрел на рабочих, которые усердно трудились у стоек и выступов над сводами главного фасада. Он не мог отвести глаз от изваяний и кованых решеток, водостоков в виде самых разных аллегорических фигур, от капителей колонн. Он любовался витражами, этими произведениями искусства, призванными рассеивать магический свет Средиземноморья, чтобы тот играл каждый час, каждую минуту с формами и цветом внутри храма…

Во внушительной розетке главного фасада уже можно было различить его будущий облик: в центре – маленькая розетка с лепестками, из которой исходили, словно причудливые стрелы, многочисленные средники, предназначенные для того, чтобы разделить главную розетку. Добросовестно обработанный камень был похож на солнце с расходящимися от него лучами. За ними следовали выступающие части геометрического орнамента, которые переходили в ряд трехдольников овальной формы, а после них – ряд четырехдольников, уже закругленных, подведенных к большой розетке. Внутрь этого геометрического узора, как и в тот, что украшал узкие окна фасада, были вставлены витражи в свинцовых прожилках. Пока же розетка выглядела как огромная паутина из тонко обработанного камня, пустоты которой должны были заполнить мастера-каменщики.

«Им осталось еще много работы», – подумал Жоан, наблюдая за теми – их было не меньше сотни, – кто работал на виду у всего народа.

В этот момент к церкви подошел бастайш с огромным камнем на спине. Пот тек у него со лба до самых ног, под кожей проступали все мускулы, напряженные, вибрирующие в ритме шагов, приближавших его к церкви.

Но он улыбался; он делал это так же, как когда-то его брат!

Жоан не мог отвести взгляда от бастайша. Каменщики на лесах оставили свою работу и собрались, чтобы посмотреть на камни, которые им придется обрабатывать. За первым бастайшем появился второй, потом третий…

Все они шли согнувшись от непосильной ноши.

Шум резца утих перед скромными тружениками морского берега Барселоны, и на несколько мгновений церковь Святой Марии замерла, словно ее околдовали. Один из каменщиков, затерявшихся где-то на верхних лесах, нарушил молчание: его возглас в поддержку бастайшей разорвал воздух, прошелся эхом по камням и проник в каждого, кто наблюдал за этими людьми.

«Давайте!» – прошептал Жоан, присоединяясь к крикам, которые звучали над строительной площадкой.

Бастайши улыбались, и каждый раз, когда кто-либо из них сгружал с себя очередной камень, крики нарастали. Потом кто-то предложил им воду, и бастайши, поднимая кувшины над головой так, чтобы вода текла по лицу, с жадностью глотали живительную влагу.

Жоан вдруг увидел себя самого на берегу, идущего за бастайшами с бурдюком Берната…

Потом он поднял глаза к небу.

Он должен пойти к ней: если это было наказание, которое налагал Господь, он придет к Мар и расскажет ей всю правду.

Жоан обогнул церковь Святой Марии, добрался до площади Борн, затем пересек площадь Льюль и оказался у монастыря Святой Клары. Отсюда, выйдя из города через ворота Сант-Даниэл, монах отправился в замок рыцаря де Понтса.

Аледис без особого труда нашла сеньора де Бельеру и Жениса Пуча. Помимо альондиги, где обычно останавливались приезжающие в Барселону купцы, в Графском городе насчитывалось не более пяти постоялых дворов. Она приказала Терезе и Эулалии спрятаться у обочины дороги, ведущей на Монжуик, и ждать, когда она придет за ними. Аледис молча смотрела на удаляющихся девушек, и от нахлынувших воспоминаний в ней начали просыпаться забытые чувства…

Когда девушки в своих ярких нарядах скрылись из виду, она отправилась на поиски сеньоров.

Сначала – постоялый двор Боу, расположенный совсем рядом с епископским дворцом, возле Новой площади.

Когда она зашла с тыльной стороны и спросила у поваренка о сеньоре де Бельере, тот просто вытолкал ее.

На постоялом дворе де ла Масса, в Портаферрисе, тоже неподалеку от дворца епископа, женщина, которая месила тесто, сказала ей, что у них таких сеньоров не принимали.

Тогда Аледис направилась на постоялый двор дель Эстаньер, возле площади Льяна. Какой-то юноша, очень нахальный, бесцеремонно оглядел ее с головы до ног и спросил:

– А кто интересуется сеньором де Бельерой?

– Моя госпожа, – ответила Аледис, – она приехала за ним из Наварклеса.

Парень, высокий и худой как шест, пристально посмотрел на груди проститутки, протянул правую руку и стал ею взвешивать одну грудь.

– А что за интерес у твоей сеньоры к этому дворянину?

Аледис терпела, не двигаясь и заставляя себя улыбаться.

– Откуда мне знать?

Парень стал мять ее грудь с силой.

Аледис приблизилась к нему вплотную и врезала нахалу между ног!

Ойкнув, тот согнулся от боли.

– И все же, – нежно произнесла она, – если они здесь, может, мне придется спать этой ночью в саду, пока моя госпожа… – Аледис не договорила и погладила юношу в том месте, куда нанесла удар.

– Сегодня утром, – замямлил он, – приехали двое кабальеро и спросили о ночлеге.

«На этот раз нашла», – подумала Аледис и облегченно вздохнула. Она уже развернулась, чтобы уйти, но…

Почему нет?

Уже столько времени у нее не было возможности ощущать на себе молодое тело, неопытное, движимое только страстью…

Аледис затолкала его в небольшой сарайчик.

В первый раз парень даже не успел снять штаны, а женщина уже спешила насладиться юным пылом разгоряченного любовника. Когда Аледис поднялась, чтобы одеться, парень оставался лежать на земле, тяжело дыша, вперив взгляд в потолок сарайчика.

– Если мы снова увидимся, – предупредила Аледис, – что бы там ни было, ты меня не знаешь, понял?

Аледис пришлось настойчиво повторить дважды, прежде чем он дал обещание.

– Вы будете моими дочерьми, – сказала она Терезе и Эулалии, отдав им одежду, которую только что купила. – Я недавно овдовела, и сейчас мы едем в Жирону, где, как мы надеемся, нас приютит мой брат. У нас нет средств, ваш отец был простым мастером… дубильщиком из Таррагоны.

– Но для недавно овдовевшей и оставшейся без средств женщины ты слишком веселая, – вставила Эулалия, снимая с себя зеленое платье и подмигивая Терезе.

– Конечно, – подтвердила та, – ты не должна выглядеть такой довольной и жизнерадостной. Похоже на то, что ты только что…

– Не беспокойтесь, – перебила их Аледис, – когда возникнет необходимость, я постараюсь изобразить горе и буду выглядеть, как и подобает несчастной вдове.

– А пока нет необходимости, – настаивала Тереза, – ты не могла бы забыть о том, что ты вдова, и рассказать о причине твоего веселья?

Обе девушки засмеялись.

Спрятавшись в кустарнике на склоне горы Монжуик, они стали переодеваться.

Аледис смотрела на их обнаженные тела, совершенные и чувственные.

Молодость…

На миг она вспомнила себя, на этом же месте, много лет тому назад…

– Ой! – взвизгнула Эулалия. – Она же… царапает кожу!

Аледис очнулась, вернувшись к действительности, и увидела Эулалию, приложившую к своему телу длинную выцветшую рубашку, которая доходила ей до щиколоток.

– Сироты мастера-дубильщика не ходят в шелках.

– Но… это? – пожаловалась Эулалия, брезгливо берясь двумя пальчиками за подол рубашки.

– Это нормально, – твердо произнесла Аледис. – Просто вы об этом уже напрочь забыли.

Аледис показала им два узла с блеклой одеждой, такой же просторной, как и рубахи. Они подошли, чтобы взять их.

– А это что? – спросила Тереза.

– Альфарды, они нужны для…

– Нет. Ты ведь не собираешься…

– Порядочные женщины сиськи не выставляют.

Обе собрались протестовать, но Аледис и не думала идти на уступки.

– Сначала грудь, – приказала она, – потом рубашки и сверху – туники. И скажите спасибо, – добавила она, строго глядя на девушек, – что я купила вам рубашки, а не власяницы. Возможно, вам бы не помешало поносить их для покаяния…

Девушкам пришлось помочь друг другу надеть альфарды.

– Я полагала, что ты хотела, чтобы мы соблазнили тех кабальеро, – сказала ей Эулалия, пока Аледис натягивала альфарду на свою пышную грудь, – не понимаю, как с этим…

– Положись на меня, – ответила ей Аледис. – Туники почти белые, символ девственности. Эти канальи не упустят возможности переспать с двумя девственницами. Вы ничего о мужчинах не знаете, – заявила Аледис, пока они заканчивали одеваться. – Не стройте из себя кокеток или беспечных особ. Отказывайтесь постоянно. Отвергайте их столько раз, сколько понадобится.

– А если мы отвергнем их – и они откажутся?

Аледис подняла брови, с удивлением взглянув на Терезу.

– Наивная, – сказала она ей, улыбаясь. – Единственное, чего вам нужно добиться, – это напоить их! Вино сделает все остальное. Пока вы будете с ними, они не откажутся. Уверяю вас! С другой стороны, учтите, что Франсеску арестовали по приказу Церкви, а не по приказу викария или судьи. Ведите разговоры вокруг религиозных тем…

Обе посмотрели на нее с изумлением.

– Религиозных? – воскликнули девушки в один голос.

– Я понимаю, что вы не очень в этом разбираетесь, но попробуйте напрячь воображение. Думаю, тут что-то есть от обвинений в нечистой силе… Когда меня вышвырнули из дворца, они кричали, что я ведьма.

Несколько часов спустя солдаты, охранявшие ворота Трентаклаус, впустили в город женщину, одетую в черное; ее волосы были собраны в тугой узел. При ней находились две ее дочери, облаченные почти во все белое, в простых сандалиях на ногах. Их тела были тщательно скрыты под одеждой, прически – самые скромные, на лице – никакой краски. Девушки шли с опущенной головой и смотрели на пятки «матери», как им приказала Аледис.