5 января 1354 года

Площадь Святой Марии у Моря,

Барселона

«Это может происходить только перед церковью Святой Марии», – думал Арнау, выглядывая из окна своего дома.

Здесь собралась вся Барселона; люди толпились на площади и на прилегающих улицах, забрались на леса и заполонили саму церковь, внимательно следя за тем, как по приказу короля устанавливают помост, по которому он должен пройти. Для своего обращения к народу Педро выбрал не площадь Блат, не собор, не биржу, не великолепные верфи, которые он сам строил. Он выбрал Святую Марию – народную церковь, возводившуюся благодаря единению и пожертвованиям всех людей.

– Во всей Каталонии нет места, которое бы лучше всего воплощало в себе дух жителей Барселоны, – восторженно говорил Арнау в то утро, когда они с Гильемом смотрели, как рабочие строят помост. – И король это знает! Поэтому он его и выбрал.

Арнау даже вздрогнул от холодка, который пробежался по спине. Вся его жизнь была связана с этой церковью!

– Это обойдется нам недешево, – проворчал мавр.

Арнау повернулся к нему, собираясь возразить, но Гильем не отводил взгляда от помоста, и он промолчал.

Прошло пять лет с тех пор, как они открыли меняльную лавку.

Арнау исполнилось тридцать три года. Он был счастлив.

И богат, очень богат!

Он по-прежнему вел суровый образ жизни, хотя в его книгах значилось огромное состояние.

– Пойдем завтракать, – позвал он Гильема, кладя ему руку на плечо.

Внизу, в кухне, их ждала Донаха с девочкой, которая помогала накрывать на стол.

Рабыня продолжала готовить завтрак, a Мар, увидев Арнау и Гильема, бросилась к ним бегом.

– Все говорят о приезде короля! – крикнула она. – Мы можем подойти к нему? Его рыцари приедут?

Гильем, вздохнув, присел за стол.

– Он едет просить у нас еще денег, – объяснил он девочке.

– Гильем! – воскликнул Арнау, увидев, как изумилась Мар.

– Но это правда, – стал защищаться мавр.

– Нет. Это не так, Мар, – сказал девочке Арнау и получил в награду улыбку. – Король едет просить у нас помощи, чтобы завоевать Сардинию.

– Деньги? – спросила девочка, подмигивая одним глазом Гильему.

Арнау посмотрел сначала на приемную дочь, потом на Гильема; оба улыбались ему, не скрывая иронии.

Как вырос этот ребенок!

Она уже почти стала девушкой, красивой, умной, очаровательной, и своим обаянием могла увлечь любого…

– Деньги? – повторила девочка, прерывая его размышления.

– Все войны стоят денег, – вынужден был признать Арнау.

– Ах! – дурачась, воскликнул Гильем и развел руками в притворном изумлении.

Донаха начала наполнять их миски.

– Почему ты ей не расскажешь, – продолжил Арнау, когда Донаха подавала на стол, – что в действительности это не стоит нам денег, что на самом деле мы зарабатываем их?

Мар округлила глаза и повернулась к Гильему.

Гильем задумался.

– Вот уже три года, как мы платим особый налог, – заметил он, отказываясь согласиться с доводами Арнау. – Три года войны мы, жители Барселоны, покрываем все военные расходы.

Мар сжала губы и повернулась к Арнау.

– Это правда, – согласился Арнау. – Как раз три года тому назад мы, каталонцы, подписали договор с Венецией и Византией о войне против Генуи. Нашей целью было покорить Корсику и Сардинию, которые по договору Ананьи должны были стать каталонскими ленными владениями и которые, однако, оставались под властью генуэзцев. Шестьдесят восемь вооруженных галер! – Арнау заговорил громче. – Шестьдесят восемь вооруженных галер, двадцать три каталонские, а остальные венецианские и греческие столкнулись в Босфоре с шестьюдесятью пятью генуэзскими галерами.

– И кто победил? – осведомилась Мар после того, как Арнау внезапно замолчал.

– Никто не победил. Наш адмирал Понс де Санта Пау погиб в битве, назад вернулись только десять из двадцати трех каталонских галер. Что было потом, Гильем?

Раб покачал головой, но Арнау продолжал настаивать:

– Расскажи об этом, Гильем!

Мавр тяжело вздохнул.

– Византийцы предали нас, – удрученно произнес он, – и в обмен на мир заключили договор с генуэзцами, предоставив им право монополизировать торговлю с ними.

– А что еще произошло? – не отступал Арнау.

– Мы утратили один из самых важных морских путей на Средиземноморье.

– Потеряли деньги?

– Да.

Девочка внимательно слушала разговор, переводя взгляд с одного на другого. Даже Донаха, суетившаяся у очага, заинтересовалась.

– Много денег?

– Да.

– Больше, чем позже мы дали королю?

– Да.

– Только в том случае, если Средиземное море будет нашим, мы сможем спокойно торговать, – изрек наконец Арнау.

– А византийцы? – спросила Мар.

– На следующий год король собрал новый флот из пятидесяти галер под командованием Берната де Кабреры и победил генуэзцев у Сардинии. Наш адмирал захватил тридцать три галеры и потопил остальные три. Погибло восемь тысяч генуэзцев, а три тысячи двести было взято в плен. Заметьте, что в этом сражении погибло всего лишь сорок каталонцев! Византийцы, – продолжал он, глядя в горящие от любопытства глаза девочки, – пошли на попятную и снова открыли порты для торговли с нами.

– А три года особого налога, который мы все еще платим? – спросил Гильем.

– Но если у короля уже есть Сардиния, а мы торгуем с Византией, чего же еще добивается монарх? – поинтересовалась Мар.

– Жители острова под предводительством судьи Арбореа поднялись с оружием против короля Педро, и ему приходится подавлять восстание.

– Король, – вмешался Гильем, – должен был бы довольствоваться открытыми торговыми путями и сбором налогов. Сардиния – земля непокорная. Мы никогда не будем править ею.

Король не пожалел роскоши, чтобы предстать перед своим народом во всем величии и блеске. Однако на помосте его маленькая фигура многими осталась незамеченной…

На нем был яркий наряд из блестящего красного шелка, который переливался на зимнем солнце, как и драгоценные камни, украшавшие одежду. Для этого случая Педро IV не забыл надеть корону и, конечно, прихватил свой кинжал, который носил на поясе.

Его свита из знати и придворных, разодетая так же пышно, как и король, следовала за ним.

Однако король сумел воспламенить народ своей речью!

Кажется, это впервые Педро IV обращался к простым гражданам, чтобы рассказать им о том, что он собирается сделать. Он с пафосом говорил о Каталонии, ее землях и интересах, гневно обличал предательство Арбореа на Сардинии.

Когда люди услышали об измене, они взметнули кулаки и стали требовать мщения!

Король продолжил свою речь перед церковью Святой Марии и в заключение обратился к барселонцам за помощью, в которой нуждался. Возбужденные люди готовы были отдать ему своих детей, если бы он их об этом попросил.

Пожертвования поступали от всех жителей Барселоны; Арнау заплатил то, что ему полагалось как городскому меняле.

Вскоре Педро IV отбыл на Сардинию с флотом из ста кораблей.

Когда войско покинуло столицу, город вернулся к обычной жизни, и Арнау снова занялся своей лавкой, приемной дочерью, Святой Марией и теми, кто приходил к нему за помощью, прося взаймы денег.

Гильему пришлось привыкать к такому образу жизни и поведению, которые совершенно отличались от того, что он наблюдал в среде коммерсантов и менял, включая и Хасдая Крескаса.

Вначале мавр сопротивлялся и демонстрировал это каждый раз, когда Арнау развязывал кошелек, чтобы дать деньги одному из многочисленных трудяг, нуждающихся в них.

– Разве они не заплатят? Разве они не вернут долг?

– Эти займы без процентов, – возражал Гильем. – А деньги должны приносить доход.

– Сколько раз ты говорил мне, что нам нужно купить особняк, что мы должны жить лучше? Сколько бы все это стоило, Гильем? Ты прекрасно знаешь, что во много раз больше, чем все те займы, которые мы даем несчастным людям.

И Гильем покорно замолкал, потому что это действительно было так.

Арнау жил скромно, по-прежнему обитая в доме на углу улиц Канвис-Вельс и Канвис-Ноус. Единственное, на что он не жалел денег, так это на воспитание и обучение девочки. Мар ходила на занятия в дом одного из друзей-торговцев, где учителя давали уроки, и, конечно, в церковь Святой Марии.

Однажды в лавку к Арнау пришли представители совета приходских рабочих. Они просили о помощи.

– У меня уже есть часовня, – ответил им Арнау, когда совет предложил ему одну из боковых часовен Святой Марии. – Да, – добавил он, заметив удивление на лицах пришедших, – мне принадлежит часовня Святых Даров, которая считается часовней бастайшей и она всегда будет такой. Но в любом случае… – сказал он, открывая сейф, – сколько вам нужно?

«Сколько тебе нужно?»

«Сколько ты хочешь?»

«Этого достаточно?»

«Этого хватит?..»

Гильем постепенно привык к подобным вопросам и даже перестал спорить с Арнау, а люди, которым они помогали, улыбались ему и благодарили каждый раз, когда мавр проходил по берегу или через квартал Рибера.

«Может быть, Арнау прав», – начал думать он.

Бывший бастайш жил ради других: разве Арнау не то же самое сделал для него и троих еврейских детей, которых забрасывали камнями, а ведь они были чужими ему?

Если бы не Арнау, вероятнее всего, он и дети были бы сейчас мертвы.

Неужели человек должен меняться только потому, что он разбогател?

И Гильем, как это всегда делал Арнау, стал улыбаться знакомым людям, с которыми встречался, и здороваться с незнакомыми, уступавшими ему дорогу.

Однако такая манера поведения не имела ничего общего с теми решениями, которые Арнау иногда принимал в течение этих лет. То, что он отказывался от операций, связанных с торговлей рабами, казалось объяснимым, но почему, спрашивал себя Гильем, Арнау отказывается от участия в выгодных предприятиях, которые не имеют ничего общего с торговлей людьми?

Арнау объяснял свои решения, не допуская никаких возражений: «Это меня не убеждает», «Это мне не нравится», «Я себе этого не представляю».

В конце концов мавр вышел из себя.

– Это хорошее дело, Арнау, – сказал он, когда торговцы ушли из лавки. – В чем дело? Иногда ты отказываешься от операций, которые обещают нам хороший заработок. Я не понимаю. Я знаю, что я не тот…

– Нет, ты именно тот, – перебил его Арнау, не поворачиваясь.

Оба сидели за столом.

– Я сожалею. То, что происходит…

Он запнулся, но Гильем терпеливо ждал, пока хозяин решится.

– Знаешь ли, я никогда не буду участвовать в тех предприятиях, в которых заинтересован Грау Пуч. Мое имя никогда не будет стоять рядом с его именем.

Арнау смотрел вперед, куда-то вдаль, сквозь стену дома.

– Когда-нибудь ты мне об этом расскажешь? – спросил мавр.

– Почему бы и нет? – пробормотал он, повернувшись к Гильему.

И рассказал ему все.

Гильем знал Грау Пуча, потому что тот поддерживал деловые отношения с Хасдаем Крескасом. Мавр спрашивал себя, почему, в отличие от Арнау, не хотевшего иметь с ним дела, барон, наоборот, постоянно выказывал готовность сотрудничать с менялой? Разве их чувства не были взаимными после всего того, что произошло между ними?

– Почему? – спросил он однажды Хасдая Крескаса, рассказав ему историю Арнау с условием, что это останется между ними.

– Потому что есть много людей, которые не хотят работать с Грау Пучем. Признаться, в последнее время я тоже стараюсь не связываться с ним. Этот человек был одержим идеей занять место, которое не принадлежало ему по праву рождения. Пока он был простым ремесленником, ему можно было доверять. Теперь… теперь у него другие цели, хотя Пуч так и не осознал, что ему не место в высшем обществе. – Хасдай покачал головой. – Чтобы быть знатным, нужно знатным родиться, нужно впитать благородство с молоком матери. Я говорю это не потому, что Пуч хороший или плохой, но только тех людей можно считать представителями высшего общества, которые принадлежат к нему по праву рождения. Кроме того, если они разорятся, кто посмеет возражать каталонскому барону? Они горделивы, надменны, рождены, чтобы командовать и стоять над остальными, даже когда теряют все. Грау Пуч вошел в высшее общество только благодаря деньгам. Он потратил целое состояние на приданое своей дочери Маргариды и в результате почти разорился. Вся Барселона это знает! У него за спиной смеются, и его жена это знает. Что делает простой ремесленник на улице Монкада?! И чем больше насмехаются окружающие, тем больше Пуч старается продемонстрировать свою силу, выбрасывая деньги на ветер. Что делал бы Грау Пуч без денег?

– Ты хочешь сказать?..

– Я ничего не хочу сказать, но я бы тоже не стал сотрудничать с ним. И хотя твой хозяин исходит из других соображений, я думаю, что он поступает правильно.

С этого дня Гильем напрягал слух, как только слышал какой-нибудь разговор, в котором упоминалось имя Грау Пуча. Оказалось, что и на бирже, и в Морском консульстве при сделках, покупке и продаже товаров, при обсуждении положения в коммерции о бароне говорили много, слишком много…

– Сын Пуча Женис… – начал он однажды, когда они с Арнау, покинув биржу, прогуливались по берегу и смотрели на море, спокойное и благодушное, как никогда.

Арнау резко повернулся, услышав это имя, и Гильем увидел, как в его глазах загорелся огонек.

– Женис Пуч был вынужден просить дешевый заем, – продолжил мавр, перехватив взгляд Арнау, – чтобы последовать за королем на Мальорку.

Хозяин ничего не сказал.

– Мне продолжать? – спросил Гильем.

Арнау молчал, но в конце концов утвердительно кивнул. Его глаза были прищурены, а губы слегка сжаты.

– Ты готов позволить мне принимать решения, которые я сочту нужными? – спросил Гильем, объяснив ситуацию.

– Я не собираюсь приказывать. Я прошу тебя, Гильем. Прошу!

С этого дня Гильем втихомолку стал использовать свои знакомства и те многочисленные связи, которые он установил за долгие годы, помогая Хасдаю. Сам факт, что сын кабальеро был вынужден прибегнуть к одному из специальных займов для знати, свидетельствовал о том, что его отец уже не мог оплачивать его расходы.

Дешевые займы, подумал Гильем, подразумевают значительный процент; это единственные займы для христиан, при которых допускается получение процентов. Почему отец позволяет, чтобы его сын платил огромные проценты?

Значит, ему самому не хватает капитала? А Изабель, эта гарпия, которая погубила отца Арнау, а его самого заставила ползать на коленях? Как она допустила такое?

Гильем расставлял свои сети несколько месяцев; он встречался с давними друзьями и с теми, кто был обязан ему за услуги; он отправил письма всем своим партнерам, чтобы выяснить истинное положение дел Грау Пуча, каталонского барона, коммерсанта.

Он уточнял детали, касающиеся его финансов и платежеспособности…

Когда сезон мореходства уже завершался и корабли возвращались в порт Барселоны, Гильем начал получать ответы на свои письма.

Драгоценная информация!

Однажды вечером, когда их лавка уже закрывалась, Гильем остался сидеть за столом.

– Мне еще нужно кое-что сделать, – объяснил он Арнау.

– Что именно?

– Завтра я тебе все расскажу.

На следующий день утром, перед завтраком, они присели к столу и Гильем рассказал обо всем, что ему удалось узнать.

– У Грау Пуча положение критическое, – говорил он, поглядывая на Арнау: загорелись ли снова его глаза? – Все менялы и торговцы, с которыми я общался, сходятся во мнении, что его состояние терпит крах.

– Может, это просто недоброжелательные слухи? – перебил его Арнау.

– Подожди. Вот, посмотри. – Гильем передал ему письма партнеров. – Это самое убедительное доказательство того, что Грау Пуч в руках владельцев ломбардов.

Арнау задумался.

Менялы и торговцы, партнеры крупных флорентийских и пизанских домов, представляли собой замкнутую группу, которая бдительно охраняла свои интересы, а ее члены проводили сделки только между собой или с дочерними домами. Они монополизировали торговлю особо дорогими тканями: шерстью, шелком и бархатом, тафтой из Флоренции, пизанским тюлем и многими другими товарами. Владельцы ломбардов не помогают никому, и если и уступают часть своего рынка или сделок, то только для того, чтобы их не выбросили из Каталонии.

Зависимость от них не сулила ничего хорошего. Он пролистал документы и оставил их на столе.

– Что ты на это скажешь? – поинтересовался Гильем.

– Ты уже знаешь: я хочу их разорения! Как рассказывают люди, Грау слишком стар и его делами занимаются дети и жена. Представь себе! Его финансовое положение настолько шатко, что даже одна неудачная операция может привести к развалу, а он будет не в состоянии отвечать по своим обязательствам. Он потеряет все. Купи его долги. – Голос Арнау звучал жестко, ни один мускул на его лице не дрогнул. – Но сделай это так, чтобы никто не знал. Я хочу быть его кредитором, однако не желаю, чтобы об этом болтали все кому не лень. Постарайся сорвать одну из его операций… Нет, не одну, – поправился Арнау. – Все! – закричал он так громко, что у Гильема заложило уши. – Все, которые сможешь, – добавил он вполголоса. – Они не должны от меня улизнуть.

20 сентября 1355 года король Педро IV, возглавивший свой флот, прибыл в Барселону с победой. Весь город пришел встречать покорителя Сардинии.

Народ ликовал. Король сошел на берег по высившемуся над морем деревянному помосту, который построили напротив монастыря Фраменорс. За ним следовала свита и сопровождавшие ее солдаты. Все они были разодеты в праздничные наряды, чтобы обозначить радость победы над сардами.

Арнау и Гильем закрыли лавку и пошли встречать армаду. Чуть позже к ним присоединилась Мар, и они все вместе приняли участие в празднестве, которое город приготовил в честь короля. Люди смеялись, пели и танцевали, ели сладости.

Когда солнце начало садиться, а сентябрьская ночь принесла свежесть, Арнау, Гильем и Мар вернулись домой.

– Донаха! – крикнула Мар, когда Арнау открыл дверь.

Девочка вошла в дом и, счастливая и взволнованная, продолжала звать Донаху, чтобы поделиться с ней своими впечатлениями. Но, ступив на порог кухни, она внезапно остановилась.

Арнау и Гильем переглянулись. Что случилось? Они бросились в кухню.

– Что за черт?.. – начал было Арнау, подходя к девочке.

– Я не думаю, что этот вопрос уместен, если встречаешь родственника, которого давным-давно не видел, – раздался мужской голос, который показался Арнау незнакомым.

Арнау замер в растерянности.

– Жоан! – крикнул он через несколько секунд.

Мар увидела, как Арнау с распростертыми объятиями пошел навстречу фигуре в черном, которая так испугала ее.

Гильем обнял девочку, стоявшую у косяка двери, и шепнул ей на ухо:

– Это его брат.

Донаха, затаившаяся в углу кухни, тихо прошла к очагу.

– Боже! – воскликнул Арнау, прижимая Жоана к своей груди. – Боже! Боже! Боже! – продолжал говорить он и поднял монаха несколько раз подряд.

Жоану еле-еле удалось высвободиться из рук Арнау.

– Ты задушишь меня на радостях, – улыбаясь, сказал он.

– Почему ты не сообщил о своем приезде? – спросил Арнау, снова обнимая его. – Дай я на тебя посмотрю. Ты изменился!

«Прошло тринадцать лет», – хотел было напомнить ему Жоан, но Арнау не дал сказать ему ни слова.

– Как давно ты в Барселоне?

– Я приехал…

– Почему ты мне не сообщил? – опять перебил его Арнау, продолжая трясти брата. – Ты вернулся, чтобы остаться? Скажи «да». Пожалуйста!

Гильем и Мар не могли скрыть улыбки.

Наконец монах крикнул:

– Хватит! – Он отошел на шаг от Арнау и повторил: – Хватит, ты меня задавишь.

Арнау воспользовался моментом, чтобы разглядеть его.

От того Жоана, который уехал из Барселоны, остались только глаза – живые, блестящие. В остальном он очень изменился: почти облысел, очень похудел и осунулся. А эта черная одежда, которая свисала с его плеч, придавала ему еще более унылый вид. Жоан был на два года моложе, но казался гораздо старше брата.

– Ты недоедал? Если тебе не хватало денег, которые я присылал…

– Да нет, – прервал его Жоан, – ты присылал более чем достаточно. Твои деньги служили, чтобы питать мой… дух. Книги очень дорогие, Арнау.

– Надо было попросить у меня больше.

Жоан махнул рукой и сел к столу лицом к Гильему и девочке.

– Ладно, а теперь познакомь меня со своей дочкой. Догадываюсь, что она выросла после твоего последнего письма.

Арнау сделал знак Мар, и та подошла к Жоану.

Девочка опустила глаза, взволнованная суровостью, которая читалась во взгляде священника. Когда монах повернулся к мавру, Арнау познакомил его с Гильемом.

– Я много рассказывал тебе о нем в моих письмах, – сказал Арнау.

– Да, – пробормотал Жоан. Он не подал руки, и Гильем отдернул свою, которую уже протянул монаху. – Ты выполняешь свои христианские обязанности? – спросил его Жоан.

– Да…

– Брат Жоан, – подсказал тот.

– Брат Жоан, – повторил Гильем.

– А это Донаха, – вмешался Арнау, представляя женщину.

Жоан кивнул, даже не посмотрев на нее.

– Хорошо, – сдержанно произнес он, поворачиваясь к Мар и показывая ей взглядом, что она может садиться.

– Ты – дочь Рамона, не так ли? Твой отец был хорошим человеком, трудолюбивым работником и богобоязненным христианином, как и все бастайши. – Жоан взглянул на Арнау. – Я много за него молился после того, как брат написал мне, что он умер. Сколько тебе лет, девочка?

Арнау приказал Донахе подавать ужин и присел к столу. Только сейчас он заметил, что Гильем продолжал стоять в стороне, как будто не отваживался сесть при новом госте.

– Садись, Гильем, – пригласил он его. – Мой стол – твой.

Лицо Жоана оставалось невозмутимым.

Ужин прошел в молчании.

Мар была на удивление неразговорчивой, как будто присутствие гостя сдерживало ее от привычных проявлений веселого нрава. Жоан, со своей стороны, был сдержан в еде.

– Расскажи мне, Жоан, – попросил Арнау, когда они закончили трапезу. – Как ты жил? Почему решил вернуться?

– Я воспользовался возвращением короля. Узнав о победе, сел на корабль до Сардинии, а оттуда до Барселоны.

– Ты видел короля?

– Он меня не принял.

Мар попросила разрешения покинуть их.

Гильем последовал ее примеру. Оба попрощались с монахом и поднялись наверх.

А разговор братьев затянулся до рассвета; за бутылкой сладкого вина они вспоминали о событиях тринадцатилетней давности.