После того как мощи были перенесены, король устроил праздник в своем дворце. За королевским столом, возле Педро, разместились кардинал, королевская семья Мальорки, королева Арагона и королева-мать, инфанты королевского дома и некоторые прелаты (всего двадцать пять персон). За другими столами сидели представители знати и – впервые в истории королевских застолий – большое количество рыцарей.

Но столь знаменательное событие отпраздновали не только король и приближенные – вся Барселона отмечала это торжество в течение восьми дней.

Рано утром Арнау и Жоан пришли на мессу и торжественную церемонию, которые проходили под перезвон колоколов. Потом, как и все, они вышли из церкви и отправились гулять по улицам, чтобы насладиться яркими зрелищами. Братья побывали на турнире в Борне, где знать и рыцари демонстрировали свое военное искусство: вооруженные большими мечами, они бросались друг на друга или пуская галопом коней и направляя копья на противников.

Оба юноши стояли как зачарованные, наблюдая за морскими маневрами…

– Когда корабли не в море, они кажутся гораздо большими, – заметил Арнау, указывая брату на различные виды галер, установленных на повозки, которые разъезжали по городу, а моряки на них разыгрывали абордажи и схватки.

Жоан осуждающе смотрел на Арнау, когда тот ставил деньги на кон, играя в карты или кости, но скоро вошел в азарт и тоже принял участие в забавах. Улыбаясь, юный богослов играл в кегли, болит и эскампеллу, демонстрируя редкое проворство в катании шаров и сбивании монет.

Но больше всего Жоану нравилось слушать трубадуров, приехавших в город, чтобы поведать горожанам истории о великих военных подвигах каталонцев.

– Это из «Хроники Хайме Первого», – пояснил он Арнау, выслушав историю о покорении Валенсии. – А это «Хроника о Бернате Десклоте», – сказал Жоан, когда трубадур закончил историю о короле Педро Великом, покорении им Сицилии, а также французском Крестовом походе против Каталонии.

– Сегодня мы должны пойти на площадь Льюль, – после крестного хода заявил ему Жоан.

– Зачем?

– Я узнал, что там бывает валенсийский трубадур, который знает «Хронику Рамона Мунтанера».

Увидев недоумение на лице Арнау, он пояснил:

– Рамон Мунтанер – это известный автор «Хроник из Ампурдана», который был предводителем наемников во время покорения герцогства Афины и Неопатры. Он написал об этих войнах семь лет тому назад, и, я думаю, эта хроника весьма интересна. По крайней мере, она правдива.

Площадь Льюль, открытое пространство между церковью Святой Марии и монастырем Святой Клары, была переполнена. Люди сидели прямо на мостовой и болтали, не отрывая глаз от места, где должен был появиться валенсийский трубадур. Слава о нем разнеслась среди каталонцев, и даже некоторые представители знати пришли послушать его в сопровождении рабов, тащивших на себе стулья для всей семьи.

– Их нет, – успокоил Жоан брата, заметив, как Арнау мрачно поглядывает в сторону знати.

Арнау рассказал ему о встрече с Пучами в церкви Святой Марии. Братьям удалось занять хорошие места возле нескольких бастайшей, которые пришли чуть раньше и с нетерпением ждали начала представления. Арнау сел на мостовую, предварительно окинув взглядом знатные семейства, которые выделялись среди простого люда.

– Тебе предстоит научиться прощать, – шепнул ему Жоан, но Арнау ничего не ответил и только посмотрел на него. – Добрый христианин… – хотел было продолжить брат.

– Жоан, – перебил его Арнау, – этого никогда не будет. Я не смогу забыть того, что сделала эта гарпия с моим отцом.

В это время появился трубадур, и люди дружно зааплодировали. Марти́ да Ша́тива, высокий худощавый человек, который двигался легко и элегантно, взмахнув рукой, попросил тишины.

– Я расскажу вам историю, как шесть тысяч каталонцев подчинили себе Восток и победили турок, византийцев и аланов. Я поведаю вам о том, как эти воинственные народы пытались противостоять им.

На площади Льюль снова раздались аплодисменты, Арнау и Жоан тоже захлопали.

– Вы узнаете, как император Византии пригласил на праздник каталонцев, которых потом обманул, а нашего адмирала Рожера де Флора убил.

Кто-то крикнул: «Предатель!», и публика тут же разразилась ругательствами. Трубадур невозмутимо продолжил:

– Я расскажу вам и о том, как каталонцы отомстили за смерть своего предводителя и опустошили Восток, сея на своем пути смерть и разрушения. Вот история отряда каталонских наемников, которые в 1305 году отправились под командованием адмирала Рожера де Флора…

Валенсиец знал, как приковать к себе внимание публики. Он активно жестикулировал, вместе с двумя помощниками разыгрывал сцены событий – в общем, делал все, чтобы вовлечь в процесс самих зрителей.

– Сейчас вы услышите историю о Цезаре, – объявил трубадур, приступая к главе о смерти Рожера де Флора, – который вместе с тремястами всадниками и тысячным отрядом пехотинцев добрался до Адрианополя по приглашению шора Микели, сына императора. Он приехал на праздник, устроенный в его честь.

В этот момент валенсиец направился к одному из мужчин – судя по его нарядной одежде, явно не из бедных – и попросил его выйти на сцену, чтобы исполнить роль Рожера де Флора.

«Если ты понравишься публике, – объяснил ему маэстро, – а особенно знати, тебе заплатят много денег».

– Перед людьми, – продолжил свое повествование трубадур, – Рожера де Флора превозносили в течение шести дней его пребывания в Адрианополе, а на седьмой день шор Микели позвал Жиргана, вождя аланов, и Мелика, вождя турок, с восемью тысячами всадников.

Валенсиец принялся нервно мерить шагами сцену. Публика снова начала кричать; некоторые зрители вставали, пытаясь выйти на сцену, но помощники трубадура не позволили им прийти на защиту Рожера де Флора. Сам трубадур и «убил» «Рожера де Флора», и выбранный на эту роль богатый горожанин упал на пол. Зрители начали требовать отмщения за предательство каталонского адмирала. Жоан тайком взглянул на Арнау, который спокойно смотрел на упавшего мужчину – повергнутого «Рожера де Флора». В это время «восемь тысяч аланов и турок убивали тысячу триста каталонцев», сопровождавших «Рожера де Флора». Помощники трубадура «убивали» друг друга уже много раз…

– Спаслось только трое, – голос трубадура зазвенел, – Рамон д’Аркер, рыцарь из замка Ампурьяс, Рамон де Ту…

Затем валенсиец рассказал о том, как каталонцы отомстили предателям и разрушили Фракию, Халкиду, Македонию и Фесалию. Жители Барселоны радовались каждый раз, когда трубадур называл одно из этих мест.

– Пусть месть каталонцев будет тебе карой! – выкрикивали время от времени горожане.

Почти вся публика приняла участие в «завоеваниях наемников», когда те подошли к Афинскому герцогству. Там они тоже победили, убив двадцать тысяч человек и назначив капитаном Рожера дес Лаура, пел трубадур, и отдали ему в жены ту, которая была за сеньором де ла Сола. Трубадур пригласил на сцену еще одного горожанина и артистично «вручил» первую попавшуюся среди зрителей женщину ее новому «капитану».

– Итак, – сказал трубадур, когда мужчина и женщина взялись за руки, – Фивы были разделены, как и все селения и замки герцогства, а женщин отдали в жены наемникам из этого отряда: каждому, каким бы он ни был.

Пока трубадур пел «Хронику Мунтанера», его помощники выбирали мужчин и женщин и ставили их в две шеренги друг против друга. Многие хотели оказаться на сцене, чтобы почувствовать себя каталонцами, отомстившими за смерть Рожера де Флора. Внезапно внимание помощников трубадура привлекла группа бастайшей. Единственным холостым среди них был Арнау, только ему по уставу еще позволялись подобные забавы, и бастайши указали на юношу как на кандидата для участия в представлении.

Арнау вышел на сцену под аплодисменты своих товарищей.

Когда юноша встал в шеренгу наемников, одна девушка неожиданно поднялась со своего места. Ее огромные карие глаза, казалось, были прикованы к молодому бастайшу. На нее сразу обратили внимание: эту юную красавицу нельзя было не заметить! Она гордо потребовала, чтобы ее тоже пригласили на сцену. Когда помощники трубадура направились к ней, какой-то угрюмый старик схватил ее за руку и попытался усадить на место, что вызвало смех у зрителей. Девушка сопротивлялась, не желая подчиняться старику. Трубадур подбодрил своих помощников жестом, и те посоветовали ей быть более решительной. Несмотря на смех и подшучивания горожан над стариком, тот продолжал удерживать девушку.

– Это моя жена, – сказал он с укоризной одному из помощников трубадура.

– У побежденных нет жен! – крикнул ему трубадур. – Все женщины Афинского герцогства – для каталонских мужчин!

Пока трубадур продолжал представление, раздавая «афинок» наемникам и вызывая радостные возгласы по поводу каждого нового «брака», Арнау и Аледис неотрывно смотрели друг на друга.

«Сколько времени прошло, Арнау? – спрашивали карие глаза. – Сколько лет?»

Арнау посмотрел на бастайшей, которые не переставали подбадривать его; но избегал смотреть на Жоана.

«Взгляни на меня, Арнау». Аледис не открывала рта, но ее требование прозвучало для него как гром небесный.

И он утонул в ее глазах…

Валенсиец взял девушку за руку и, заставив ее преодолеть расстояние, которое разделяло шеренги, подвел к Арнау.

Снова поднялся шум. Теперь все пары стояли в ряд лицом к публике, и первой парой были Арнау и Аледис. Девушка почувствовала, как ее охватывает дрожь, и легонько сжала руку Арнау. Тем временем юноша украдкой наблюдал за стариком, который оставался на своем месте и смотрел на него пронизывающим взглядом.

– Так устроили свою жизнь наемники, – пел трубадур, показывая на пары. – Они обосновались в Афинах и там, на далеком Востоке, стали жить во славу Каталонии.

Площадь Льюль разразилась аплодисментами.

Аледис снова сжала руку Арнау.

Они смотрели друг на друга.

«Забери меня, Арнау», – просили юношу карие глаза.

Однако уже в следующее мгновение Арнау почувствовал, что его рука пуста. Аледис исчезла; старик схватил молодую жену за волосы и потянул ее за собой. Под насмешки публики супруги направились к церкви Святой Марии.

– Пару монет, сеньор, – попросил старика трубадур, подходя к ним.

Старик сплюнул ему под ноги и потащил Аледис дальше.

– Шлюха! Почему ты это сделала?

Старый дубильщик был тяжел на руку, но Аледис даже не почувствовала боли от пощечины.

– Не… не знаю. Люди, крики… Внезапно мне показалось, что я на Востоке… Как я могла допустить, чтобы он достался другой?

– На Востоке? Потаскуха!

Дубильщик схватил кожаный ремень, и Аледис тотчас забыла Арнау.

– Ради бога, Пау, перестань. Я не знаю, почему я это сделала. Клянусь тебе. Прости меня. Прошу тебя, прости меня…

Аледис стала перед мужем на колени и покорно склонила голову. Кожаный ремень задрожал в руке старика.

– Будешь сидеть дома, пока я тебя не прощу, – сжалился муж.

Аледис больше ничего не сказала и даже не шелохнулась, пока не услышала, как стукнула входная дверь.

Четыре года тому назад отец выдал ее замуж без всякого приданого. Это была самая лучшая партия, которую Гасто смог обеспечить своей дочери: старый мастер-дубильщик, вдовец без детей. «Когда-нибудь ты вступишь в наследство», – сказал он дочери, объясняя свое решение. Он предпочел не говорить, что тогда он, Гасто Сегура, займет место мастера и обзаведется собственным делом, – по его мнению, дочке не обязательно было знать эти подробности.

В день свадьбы старик не стал ждать окончания празднества и поспешил подняться с молодой женой в спальню. Аледис дала раздеть себя трясущимся рукам и позволила поцеловать свою грудь слюнявым губам.

Когда старик притронулся к ней своими заскорузлыми руками, ее нежная кожа покрылась мурашками.

Потом Пау подвел девушку к кровати и, даже не раздевшись, взобрался на нее. Он весь дрожал и часто дышал, сдавливая и покусывая ей груди, больно щипля в промежности. Через несколько минут, все еще одетый, он задвигался чаще, пока после очередного вздоха не успокоился и не заснул.

На следующее утро похотливый дряхлеющий муж вновь набросился на Аледис и все же лишил ее девственности.

Она прислушивалась к себе, пытаясь понять, почувствовала ли она что-нибудь, кроме отвращения…

Аледис наблюдала за молодыми подмастерьями, работающими у ее мужа, и всякий раз, когда по тому или другому поводу ей приходилось спускаться в мастерскую, задавалась вопросом: почему они не смотрят на нее?

Сама же она не могла оторвать глаз от мускулистых тел этих юношей, от жемчужин пота, которые появлялись у них на лбу и, стекая по лицу, падали на шею, а затем блестели на торсах, сильных и крепких. Аледис чувствовала, как в ней пробуждается желание от звука танца, который совершали их руки во время дубления кожи, постоянно двигаясь в одном ритме: раз-два, раз-два, раз-два…

Но условие, поставленное ее мужем этим молодым парням, было более чем ясным: «Десять ударов тому, кто посмотрит на мою жену в первый раз, двадцать – во второй, голодовка – в третий».

И Аледис все ночи напролет продолжала мечтать об удовольствии, которого требовало ее молодое тело и которого ей никогда бы не смог доставить старый муж…

Иногда Пау царапал Аледис своими шершавыми руками, иногда мастурбировал, иногда принуждал к этому жену, и, прежде чем слабость лишала старика сил, он входил в нее…

Потом он сразу засыпал.

В одну из таких ночей Аледис поднялась и на цыпочках, чтобы не разбудить старика, который, к слову, даже не шелохнулся, спустилась в мастерскую.

Рабочие столы, вырисовываясь в полутьме, влекли ее к себе, и она, приблизившись к ним, стала водить пальцами по чистым доскам.

«Вы меня не хотите? Я вам не нравлюсь?»

Проходя между столами, лаская свои груди и бедра, Аледис мечтала о молодом подмастерье. Неожиданно ее внимание привлек слабый свет, проникающий в мастерскую. Маленький сук выпал из доски, отделяющей мастерскую от комнаты подмастерьев, и Аледис приникла к образовавшемуся отверстию. То, что она увидела, заставило ее задрожать.

Юноши были обнажены!

На мгновение Аледис испугалась, опасаясь, что громкое дыхание выдаст ее.

Один из юношей поглаживал себя, лежа на тюфяке…

«О ком ты думаешь? – спросила мысленно Аледис парня, который лежал ближе всех к стене, у которой она затаилась. – О жене мастера?»

Тот не ответил, но продолжал поглаживать свой член: вверх-вниз, вверх-вниз…

На верхней губе Аледис выступила испарина. Не понимая, что делает, девушка просунула руку в промежность и, глядя на юношу, который думал о ней, стала ласкать свою плоть. Так Аледис научилась доставлять себе удовольствие. В тот раз она достигла пика наслаждения раньше, чем молодой подмастерье, и в изнеможении опустилась на пол, прислонившись к стене.

На следующее утро, излучая желание, Аледис прошлась перед столом, за которым работал юноша, и невольно задержалась возле него. На мгновение подмастерье поднял глаза. Она знала, что парень ласкал себя, думая о ней, и улыбнулась.

Вечером Аледис позвали в мастерскую.

Старый муж стоял рядом с юношей.

– Дорогая, – сказал он ей, когда она подошла к нему, – ты же знаешь, что мне не нравится, когда кто-нибудь отвлекает моих работников. – Он толкнул юношу, развернув его спиной к жене.

Аледис ахнула: на спине подмастерья алели десять тонких кровавых полос. Она ничего не сказала, но той ночью не решилась пойти в мастерскую, как, впрочем, и в следующую тоже.

Но после спектакля трубадура она снова стала спускаться туда, чтобы ласкать свое тело… руками Арнау.

Он был одинок – ей сказали об этом его глаза.

Он должен был принадлежать ей!