Западный берег Вязовки после боя выглядел спокойнее, чем должен был. Снег снова начал закрывать следы, дым от немецких гранат ушёл к лесу, на мосту уже стучали сапёры, а по дороге один за другим переходили разведчики, связные и бойцы передовой роты. Ещё час назад здесь стреляли с трёх сторон, под опорами лежали заряды, немецкий сапёр держал в руках коробку подрыва, а Конрад Вайс стоял у сарая достаточно долго, чтобы Александра могла видеть его через прицел. Теперь от всей тщательно построенной системы остались пустые позиции, несколько тел, трое пленных и карта на столе в мельнице, где не было той точки, которую в итоге выбрала Надя.

Александра стояла у окна второго этажа и смотрела на мост. Отсюда открывался хороший сектор на восточный берег, поэтому кто-то из людей Вайса заранее расчистил часть подоконника и убрал осколки стекла. Немцы вообще подготовили мельницу основательно. На первом этаже находились ящики с патронами, запасные белые халаты, несколько связок гранат и трофейный советский телефонный аппарат без провода. Выше устроили наблюдательную комнату. На стене висели две карты, на столе лежали карандаши, линейка, бинокль без футляра и три карточки с краткими описаниями советских стрелков. Основную папку, судя по пустому ремню на столе, Вайс успел забрать. Но одну рабочую оставили. Возможно, не успели, возможно, она не казалась достаточно важной, а возможно, человек, отвечавший за бумаги, погиб раньше, чем получил приказ отступать.

Савельев уже минут двадцать разбирал находку и никому не позволял перекладывать листы без необходимости. Рядом сидел переводчик, тот же пожилой писарь, который с начала истории Вайса всё чаще проводил время не возле советских журналов, а над немецкими сокращениями. Громов стоял у другого конца стола. Раненая нога после перехода по мосту снова начала мешать, поэтому он временами переносил вес на стену, но садиться упрямо отказывался. Надя находилась возле Александры, держала блокнот и несколько раз поглядывала на карту с отсутствующим колодцем так, словно до сих пор проверяла, действительно ли они лежали в месте, которое немец не предусмотрел.

— Северный склон у него отмечен как основная позиция, — сказал переводчик, проводя карандашом под строкой. — Здесь сокращение, примерно «наиболее вероятная». Второй вариант — чердак. Третий — сарай.

— А колодца нет, — повторила Надя.

Савельев поднял глаза. — Мы уже установили.

— Я знаю.

— Тогда зачем повторяете?

— Нравится.

Оперуполномоченный едва заметно усмехнулся и снова посмотрел на бумагу. — Пользуйтесь, пока можно. В следующий раз он учтёт.

Александра не вмешивалась. Ей тоже нравилось отсутствие колодца. Не как повод гордиться тем, что советская снайперская пара оказалась хитрее немецкого майора. Вся операция показала обратное: одного хитрого решения не существовало. Колодец сработал только потому, что Круглов самостоятельно определил момент выхода сапёров, Колесов без разрешения пары открыл огонь на южном секторе, Котов нашёл заряд, а Митрохин снял второго немца возле моста. Даже выстрел Александры по сапёру был не частью заранее составленной красивой комбинации. Просто в одну секунду на поле существовали две цели, и одна была важнее другой.

— Вот здесь интереснее, — произнёс Савельев.

Он осторожно вынул из папки плотный лист. В отличие от остальных схем тот был разделён на несколько частей. Слева стояли даты, справа — короткие немецкие записи. Некоторые строки были перечёркнуты, рядом появлялись новые.

Переводчик прочёл первую.

— «Женщина-стрелок. Вероятна подготовка выше заявленной. Возможна ложная биография».

Александра оторвалась от окна.

— Это когда?

Савельев посмотрел на дату.

— После первых материалов Келлера.

Переводчик продолжил:

— Следующая: «Вероятный инструктор или специально подготовленный стрелок, скрытый под биографией гражданской». Потом исправлено. Здесь… «Боевой опыт не подтверждается реакцией после первого поражения живой цели».

Надя посмотрела на Александру.

Та сразу поняла, о чём речь.

Мельница.

Первый выстрел по Келлеру.

Дрожь.

Тошнота.

Вайс не видел этого лично, но Келлер или другой наблюдатель успел отметить поведение после боя. Немецкий майор пытался совместить два несовместимых признака: человек знает слишком много для неопытной учительницы, но реагирует на первое ранение противника так, как опытный боевой стрелок обычно не реагирует.

— Дальше, — сказала Александра.

Переводчик провёл пальцем ниже.

— «Хорошо подготовлена в наблюдении. Стрелковая техника стабильная. Боевые решения нестабильны при угрозе своим». Потом: «Склонна менять приоритет ради раненых и знакомых лиц. Вероятно эмоциональна». Ещё ниже: «После нескольких контактов увеличилась дисциплина. Простые приманки перестали работать».

Громов посмотрел на Александру.

— Очень лестный путь развития.

— Особенно «эмоциональна».

— Мог написать хуже.

— Например?

— «Не выполняет приказы».

Надя тихо рассмеялась.

Александра повернула к ней голову. — Ты сегодня очень довольная.

— Потому что дальше будет про меня.

Переводчик действительно дошёл до отдельной строки.

— «Молодая помощница. Вероятно связная. Ограниченное влияние на решение».

Надя сразу показала пальцем.

— Вот. Старое.

— Не трогайте бумагу, — сказал Савельев.

— Я не трогаю.

— Почти.

Дальше текст менялся.

— «Помощница обнаруживает ложную точку раньше стрелка». Потом: «Участие в выборе маршрута возможно». Следующая запись зачёркнута… Здесь было «малозначима», затем сверху написано «наблюдатель». И последняя — после переправы, вероятно уже рабочая пометка на отдельном листе: «Модель решения через одного стрелка не подтверждается».

В комнате стало тихо.

Надя перестала улыбаться.

Александра подошла к столу.

— Он успел записать это до отхода?

Савельев кивнул. — Похоже. Бумага лежала отдельно, возможно, готовил к переносу в основную папку.

— Значит, понял.

— Да.

Громов посмотрел на карту. — Поздно.

— Для этой операции — да, — сказал Савельев. — Для следующей — нет.

Александра провела взглядом по немецким строкам.

В начале книги Вайс искал одного необычного стрелка. Все схемы строились вокруг её выбора. Он пытался выяснить, куда она ляжет, кого спасёт, по какой цели выстрелит и сколько времени будет смотреть перед решением. Потом Надя стала влиять сильнее. Появился Колесов со своими решениями. Громов перестал требовать согласования каждого шага. Круглов самостоятельно выпустил сапёров. Модель, построенная вокруг Александры, начала расползаться.

Не потому, что она стала непредсказуемым гением.

Потому что перестала быть единственным центром.

— Профессиональный итог достаточно простой, — произнёс Савельев, когда переводчик закончил первую часть. Он повернул карту Вязовки так, чтобы всем было видно. — Здесь Вайс достаточно точно определил три наиболее вероятные позиции Ветровой. Здесь правильно предположил основной путь обхода. Здесь поставил группу захвата туда, куда ваша прежняя схема действительно могла вывести людей.

Он указал на север.

— Если бы окончательное решение принимал один человек, немцы получали цепочку. Позиция стрелка — реакция — обход — следующая реакция. На переправе цепочка исчезла. Крылова выбрала место, которого нет на карте. Круглов определил момент движения сапёров. Колесов самостоятельно начал бой у мельницы. Котов работал под мостом. Ветрова выполняла стрелковую задачу и не управляла остальными.

— Впервые вы хвалите армию за то, что она армия, — сказала Александра.

— Я хвалю конкретную операцию за нормальное распределение решений.

— Не портите.

— Не собирался.

Громов посмотрел на неё. — Понимаете главное?

— Что я больше не единственный умный человек?

— Наконец-то.

Надя спрятала улыбку в воротник.

Александра подошла к капитану. — Ты давно ждал эту фразу?

— С лесопилки.

— Мог сказать раньше.

— Говорил.

— Недостаточно убедительно.

— Пришлось привлечь немецкого майора.

Савельев кашлянул.

— Если закончили, есть ещё бумаги.

Вторая часть папки была меньше. Там лежали карточки советских стрелков, собранные из наблюдений, пленных и немецких донесений. Большинство содержало всего несколько строк. Фамилия, если известна, примерный возраст, оружие, характер позиции, результативность. Вайс не строил огромный архив на каждого красноармейца. Его интересовали только люди, способные влиять на работу немецких арьергардов.

Карточка Александры была толще остальных.

Не слишком.

Пять небольших листов.

На первом стояло: «Ветрова, Лидия. 25 лет. Рыжая. Снайперская винтовка Мосина. Гражданская подготовка подтверждена частично».

На втором — материалы Келлера.

На третьем — результаты наблюдения после лесопилки.

На четвёртом — сведения от пленных.

На пятом — вопросы.

Некоторые уже имели ответы.

«При обнаружении раненого организует спасение, но после неудачи становится осторожнее».

«При угрозе знакомому человеку меняет приоритет цели».

«Не стреляет по очевидной приманке после повторного опыта».

«Склонна принимать решение самостоятельно, однако зависимость уменьшается».

Последняя строка была новой.

«Наблюдательница Крылова требует отдельного изучения».

Надя прочла перевод и выдохнула.

— Всё. Преимущество закончилось.

— Вайс ушёл, — сказала Александра.

— Поэтому особенно.

— Боишься?

Девушка подумала.

— Да.

Ответ прозвучал спокойно.

— Раньше было проще. Он смотрел на тебя.

— И ты могла работать рядом.

— Да.

— Теперь будет смотреть и на тебя.

— Да.

Александра положила руку на её плечо.

— Значит, придётся научиться не делать всё одинаково.

— Ты сейчас собираешься дать совет человеку, который два дня подряд выбирал за тебя?

— Уже передумала.

Надя улыбнулась.

Савельев забрал карточки.

— Никаких копий пока. Документы уйдут в дивизию. Часть может пригодиться для анализа немецкой методики.

— Нашу карточку тоже? — спросила Надя.

— Особенно.

— Очень приятно.

— Привыкайте. После войны, возможно, узнаете, насколько подробно противник интересовался вашей работой.

Александра посмотрела на него.

— После войны у неё появятся дела интереснее.

— Например?

— Не знаю. Надеюсь, нормальные.

Громов молчал, но взгляд стал чуть тяжелее. Слова «после войны» всегда действовали на них по-разному. Александра знала, что война закончится. Остальные только верили, надеялись или старались не думать слишком далеко.

Через час штабные документы упаковали. Пленных отправили на восточный берег. Сапёры закончили укреплять балку, и по мосту прошла первая лёгкая машина. Доски заскрипели под колёсами, люди на обоих берегах остановились, ожидая провала или взрыва. Машина прошла.

Следом двинулась вторая.

Переправа работала.

Немецкая оборона, строившаяся вокруг задержки советского продвижения, не выполнила главную задачу.

Вайс проиграл.

Александра ещё несколько раз повторяла это внутри, пытаясь понять, почему слово не приносит ожидаемого удовлетворения.

Возможно, потому что сам Вайс остался жив.

Возможно, потому что один немецкий офицер уже стоил слишком многих людей, чтобы победа без его тела казалась полной.

А возможно, потому что она впервые увидела его не как цель, а как человека, который тоже способен уйти после проигранной операции, перестроить выводы и вернуться с новой системой.

Келлер закончился двумя пулями.

Дроздов — пленом.

Вайс оказался длиннее.

К вечеру западный хутор окончательно заняли советские подразделения. Штаб батальона расположился в одном из домов, мельницу передали разведке, а помещение возле сарая, откуда Вайс наблюдал мост, Савельев приказал не трогать до полного осмотра. Нашли ещё несколько вещей: следы от штатива, обрывок телефонного кабеля, отметки расстояний на деревянной раме и пустой футляр для карт. Всё остальное майор унёс.

Ни письма.

Ни персонального вызова.

Ни попытки оставить Лисице красивую последнюю фразу.

Александре это нравилось. Реальный профессионал редко заботился о драматургии собственной охоты.

Громов нашёл её уже после темноты. Александра сидела на ступенях мельницы и снимала ремень с винтовки, чтобы заменить потёртую петлю. Надя ушла помогать связистам передавать итоговый доклад. Колесов проверял западную дорогу. Савельев снова разговаривал с пленными.

— Фельдшер узнает, что ты ходишь без палки, — сказала Александра, не поднимая головы.

Громов остановился рядом. — Где он?

— На восточном берегу.

— Значит, не узнает.

— Очень наивно.

Капитан сел на соседнюю ступень. Движение далось ему тяжелее, чем он хотел показать. Александра заметила и ничего не сказала. После переправы каждый имел право хотя бы несколько минут не получать замечаний о собственной ране.

— Вайса видела хорошо? — спросил Громов.

— Достаточно.

— Уверена, что он?

— После документов и показаний — почти. Высокий, худой, возраст подходит. Пленные подтвердят.

— Могла попасть?

Александра перестала возиться с ремнём.

— Возможно.

— Это значит?

— Дистанция около шестисот пятидесяти. Ветер слабый. Стоял боком. Выстрел сложный, но нормальный.

— Почему не стреляла, я видел.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Громов смотрел на реку. — Хочу понять, жалеешь ли.

Александра некоторое время молчала.

— Нет.

— Совсем?

— Мне интересно, попала бы. Это не сожаление.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что в начале этой книги ты бы стреляла.

Она посмотрела на него.

— Нет. Если бы рядом сапёр готовил заряд, всё равно сняла бы сапёра.

— Возможно. Но потом весь вечер объясняла бы себе, что упустила главный шанс.

Александра усмехнулась.

— А сейчас?

— Сейчас сидишь и чинишь ремень.

— Очень глубокий анализ.

— Я учусь у Савельева.

— Прекрати.

Громов улыбнулся.

Несколько минут они молчали. Издалека доносился стук молотков по мосту, один раз завёлся двигатель, потом заглох. На западной дороге двигались люди. Фронт продолжал жить, не обращая внимания на их разговор.

— Я боялся, что ты сделаешь из Крыловой хорошую помощницу, — сказал Громов.

Александра повернула голову.

— Что?

— Когда начала её учить.

— Почему?

— Потому что сама привыкла работать одна. Даже когда рядом люди, решение держишь у себя.

— Ты уже говорил.

— Не до конца.

Он взял с доски маленький обломок щепки и покрутил между пальцами.

— Крылова хорошо слушала. Это было опасно. Можно вырастить человека, который прекрасно считает расстояние, видит детали, выполняет команды, но всё равно ждёт, пока ты скажешь, что всё это означает.

— И сейчас?

— Сейчас она говорит тебе «не стрелять», а ты слушаешь.

— Иногда.

— И выбирает путь.

— Иногда.

— И ошибается.

— Часто.

— Главное, что ты не забираешь решение после первой ошибки.

Александра посмотрела на ремень.

— Сегодня чуть не забрала.

— Но не забрала.

— Колесов исправил расстояние. Я увидела растяжку. Без нас её план бы развалился.

— И?

Она поняла.

— И мой план тоже развалился бы без них.

— Именно.

Громов отбросил щепку.

— Ты научила её смотреть. Она научила тебя не обязательно быть единственной, кто видит.

— Очень красиво.

— Могу хуже.

— Не надо.

Александра снова занялась ремнём. Руки работали автоматически.

Через некоторое время спросила:

— Что будет дальше?

— Полк пойдёт западнее.

— Я не про полк.

Громов посмотрел.

— Про Вайса?

— Про нас.

Он не ответил сразу.

— Не знаю.

— Хорошая традиция.

— Ты сама требовала не обещать будущего.

— Да.

— Значит, живём до следующего выхода.

— Очень романтично.

— Война плохо приспособлена для длинных планов.

Александра улыбнулась.

После разговора с Анной вопрос о Лидии не исчез. Наоборот, стал тяжелее. Синий шарф лежал теперь в её вещах. Иногда Александра брала его в руки и получала короткие вспышки: класс, дети, запах мела, тётя Маша, отец. Не собственные воспоминания. И всё же они приходили внутри головы, которой она теперь пользовалась.

С Громовым становилось сложнее по той же причине.

Поцелуй можно было назвать случайностью.

Два — уже труднее.

Желание, которое появлялось, когда капитан стоял слишком близко, невозможно было полностью отделить от тела Лидии. Александра не знала, существовала ли подобная граница вообще. Может быть, любое чувство всегда состояло из памяти, гормонов, привычки, запаха другого человека и тысячи процессов, которые сознание потом называло «моими».

В прежней жизни ей не приходилось спрашивать, кому принадлежат собственные руки.

Теперь приходилось.

— Расскажи мне о себе, — сказал Громов неожиданно.

— Что?

— Не о войне.

— А о чём?

— До неё.

Александра усмехнулась.

— Моей или Лидии?

— Твоей.

Она перестала улыбаться.

До этого Громов спрашивал о будущем почти всегда через войну. Кто победит. Что произойдёт. Как устроено оружие. Правда ли, что самолёты станут другими. Александра отвечала мало, потому что любое точное знание могло изменить решения людей. Сейчас вопрос был другим.

— Что именно?

— Чем занималась.

— Ты знаешь. Инструктор по стрельбе.

— Это всё?

Александра подумала.

— Нет.

— Вот.

Она прислонилась к стене мельницы.

— У меня был тир.

— Свой?

— Не совсем только мой. Работала там, тренировала людей. Спортсменов, обычных. Иногда тех, кому нужно было научиться безопасно обращаться с оружием.

— Женщин много?

— Достаточно.

— Там тоже над ними смеются?

— Иногда.

— Значит, люди меняются медленнее оружия.

Александра улыбнулась.

— Намного.

— Ты жила одна?

Вопрос оказался неожиданно личным.

— К моменту, когда попала сюда, да.

— Родители?

— Были далеко.

— Муж?

Она помолчала.

— Бывший.

Громов посмотрел.

— Я слышал отрывки.

— Ничего интересного.

— Значит, интересно.

— Не начинай.

Он не стал давить.

Александра продолжила сама:

— Была квартира. Не большая. Две комнаты. Кухня, ванная, отопление, вода из крана.

— Горячая?

— И горячая.

— Всегда?

— Когда коммунальщики не решали испортить жизнь.

— Не знаю, кто это.

— И хорошо.

Громов усмехнулся.

— Машина была?

— Да.

— Какая?

Александра попыталась объяснить и быстро поняла, насколько нелепо звучат привычные вещи человеку из 1941 года. Не устройство двигателя, а сама обычность: утром сесть, повернуть ключ, поехать по городу, остановиться у магазина, включить печку, если холодно.

— Ты сама водила?

— Конечно.

— Далеко?

— Иногда сотни километров.

— Одна?

— Да.

Громов покачал головой.

— И это считалось обычным.

— Абсолютно.

— Женщина одна едет сотни километров на собственной машине.

— Да.

— И никто не удивляется.

— Кто-то удивляется глупостям в любую эпоху.

Он засмеялся.

Александра тоже.

Потом стала рассказывать дальше.

Не о технологиях.

О жизни.

Как утром в городе шумят машины, а люди раздражаются на пробки.

Как можно зайти в магазин поздно вечером и купить хлеб, мясо, кофе, что угодно.

Как она иногда приходила домой после работы, бросала ключи в керамическую чашку возле двери и не разговаривала ни с кем до следующего утра.

Как зимой батареи в квартире становились слишком горячими, и приходилось открывать окно, даже если на улице мороз.

Как стрелковый клуб пах оружейным маслом, резиной и кофе из автомата.

Как люди приходили учиться и сначала боялись выстрела, а потом начинали улыбаться после первой удачной серии.

— У вас кофе из автомата? — спросил Громов.

— Забудь.

— Уже поздно.

— Тогда представь железный ящик, который варит плохой кофе.

— Зачем?

— Потому что люди ленивые.

— И вы построили машину, чтобы она варила плохой кофе.

— Прогресс сложнее, чем кажется.

Он снова рассмеялся.

И именно это стало неожиданно тяжёлым.

Александра говорила о доме, которого больше не существовало для неё, как о месте, куда можно вернуться вечером. Где-то, возможно, продолжали стоять чашка для ключей, куртка, обувь, документы, старые фотографии. Люди могли искать её. Могли решить, что погибла. Могли никогда не узнать, куда исчезла.

— Сколько тебе было? — спросил Громов.

— Сорок один.

Он посмотрел на её лицо.

Молодое.

Двадцатипятилетнее.

— Старше меня.

— Я предупреждала.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы иногда считать тебя мальчишкой.

— Наглость не зависит от возраста.

— Вот и доказательство.

Громов улыбнулся, но быстро стал серьёзным.

— Дети?

Александра замолчала.

— Нет.

— Хотела?

— Когда-то думала. Потом жизнь пошла иначе.

Он не стал задавать следующий вопрос.

И это тоже было важно.

— Когда я проснулась здесь, — продолжила Александра, — первой мыслью было, что меня похитили или кто-то устроил очень плохую шутку. Потом увидела Екатерину.

— И поняла войну?

— Не сразу. Мозг долго ищет привычное объяснение, даже когда оно уже невозможно.

Она посмотрела на руки.

— А теперь живу в теле женщины, у которой могла быть совсем другая жизнь. Анна рассказывала про детей в школе, про отца, про шарф. Лидия не планировала отдавать мне всё это.

Громов не отвечал.

— Иногда думаю, что я просто украла её продолжение, — сказала Александра. — Она должна была вернуться домой. Может, выйти замуж. Может, снова учить детей. А вместо этого я использую её лицо, руки, голос.

— Не знаю, — ответил Громов.

Она посмотрела.

— Опять?

— А что хочешь услышать?

— Не знаю.

— Тогда не буду придумывать.

Он сел чуть ближе.

— Я не могу сказать, чего хотела бы Лидия. Не могу сказать, жива ли она где-то внутри тебя или исчезла. И не знаю, почему ты оказалась здесь.

Александра молчала.

— Но прежнюю Лидию я почти не знал, — продолжил он. — Знал фамилию, лицо, что стреляет неплохо. Тебя знаю иначе.

— Как?

— Жду возвращения с выходов.

Фраза была простой.

Никаких обещаний.

Никакой попытки решить метафизическую проблему.

Просто факт.

— Это должно помочь? — спросила Александра.

— Не знаю.

— Помогает.

Громов посмотрел.

Она сама наклонилась к нему.

Поцелуй получился длиннее прежних. Не потому, что они наконец решили, кем друг другу являются, а потому, что впервые не пытались решить это прямо сейчас. Громов осторожно коснулся её щеки, затем провёл рукой по волосам. Александра почувствовала знакомое напряжение молодого тела и на секунду снова подумала о Лидии.

Но не остановилась.

Не потому, что вопрос исчез.

Потому что её собственное желание тоже существовало.

Когда они отстранились, Громов улыбнулся.

— Рано?

— Всё ещё.

— Но чуть меньше.

— Не делай выводов по одному наблюдению.

— Вайс научил.

Александра толкнула его здоровой рукой в плечо.

— Ужасный человек.

— Немец?

— Ты.

Он снова улыбнулся.

Снаружи появился Надин голос.

— Я ничего не вижу, но Громов опять пропал.

Александра закрыла глаза.

— Она делает это специально.

— Теперь точно.

Надя вошла через несколько секунд, увидела их на ступенях и остановилась.

— Доклад готов.

— Очень вовремя, — сказал Громов.

— Я старалась.

— Уходи.

— Товарищ капитан?

— Это приказ.

Надя широко улыбнулась.

— Уже поздно.

Александра вздохнула.

— Что в докладе?

Девушка подошла ближе.

— Меня официально закрепляют наблюдательницей пары.

Романтический момент закончился сразу.

— Что? — спросила Александра.

Надя держала сложенный лист.

— Командир взвода подписал. Громов тоже.

Она посмотрела на капитана.

— Ты знал.

— Да.

— И молчал.

— Был занят.

Надя фыркнула.

Александра взяла документ.

Формулировка была сухой. Красноармеец Надежда Крылова закрепляется наблюдательницей снайперской пары при взводе пешей разведки. Продолжить подготовку по стрельбе, ориентированию, наблюдению и работе в условиях артиллерийского воздействия.

Никакого «временно».

Никакой «связной, приданная Ветровой».

— Теперь официально, — сказала Надя.

Александра посмотрела на неё.

— Это значит больше работы.

— Знаю.

— Стрелять всё ещё плохо.

— Не плохо.

— На четыреста метров плохо.

— На двести нормально.

— Для начала.

— Ты всегда портишь момент.

— Учительница.

Надя усмехнулась.

— Ветерок.

Александра резко подняла глаза.

Девушка сразу поняла, что сказала лишнее.

— Анна рассказала.

— Я знаю.

— Не буду.

Александра помолчала.

— Иногда можешь.

Надя улыбнулась.

И впервые это прозвище Лидии не вызвало только боль.

Савельев нашёл Александру утром следующего дня. Полк уже начал уходить дальше на запад, поэтому бумаги снова упаковывали, карты снимали со стен, а мельница постепенно превращалась из штаба в обычную захваченную постройку.

Оперуполномоченный стоял возле моста.

— Есть пять минут?

— Для вас всегда находятся.

— Сомнительный комплимент.

Они отошли к берегу.

Савельев держал копию немецкой карточки Александры.

— Документы Вайса подтвердили то, что я и раньше видел.

— Что я подозрительно умная?

— Что навыки не соответствуют биографии.

— Это уже не новость.

— Нет.

Он посмотрел на реку.

— Но интересно другое. Вайс каждый раз пытался объяснить несоответствие обычным способом. Ложная биография. Скрытый инструктор. Специальная подготовка. Потом эмоциональная нестабильность после первого боя. Ни одна версия полностью не работает.

— Вы радуетесь?

— Почему?

— Потому что немец ошибался.

— Он имел хуже исходные данные.

Александра усмехнулась.

— Это впервые делает вас приятной компанией.

Савельев посмотрел на неё.

— Запишу.

— Не надо.

— Уже поздно.

Он убрал бумагу.

— Противник задаёт тот же вопрос, что и я. Кто такая Лидия Ветрова после семнадцатого ноября?

— Александра.

— Это имя ничего мне не объясняет.

— Пока.

— Именно.

Савельев помолчал.

— Я больше не рассматриваю версию работы на немцев.

— Приятно официально узнать.

— Но это не означает, что перестал наблюдать.

— Тоже знаю.

— И если Вайс получит довоенные сведения, его вопрос станет точнее.

— Как и ваш.

— Да.

Александра посмотрела на западный лес.

— Может, он поверит в будущее раньше вас.

— Тогда я буду разочарован профессионально.

— Ревность?

— Конкуренция.

Она рассмеялась.

Савельев тоже позволил себе короткую улыбку.

Затем снова стал серьёзным.

— Берегите Крылову.

— Она умеет сама.

— Именно поэтому говорю не «охраняйте».

Александра поняла.

— Вайс теперь будет смотреть на неё.

— Да.

— И использовать.

— Если сможет.

Она кивнула.

— Значит, научимся.

Через несколько суток фронт снова ушёл западнее. Вязовка осталась позади вместе с мельницей, Никольским и белой школой. Полк двигался, ремонтировал дороги, менял позиции и снова сталкивался с немецкими арьергардами, но система Вайса на этом участке больше не появлялась в прежнем виде. Пленные подтвердили, что небольшую группу специалистов отвели дальше вместе со штабом. Майор выжил.

Для советской стороны это означало только одно: одна операция закончена.

Для Вайса — что прежние вопросы больше не подходят.

Ответ на запрос из оккупированного района пришёл поздно вечером. Пакет привёз мотоциклист вместе с другими бумагами, часть которых уже не имела значения, потому что указанные в них позиции были оставлены два дня назад. Немецкая машина войны продолжала создавать документы даже тогда, когда фронт двигался быстрее бумаги.

Вайс получил пакет в маленьком доме у дороги. Штаб снова готовился к отходу. На полу стояли ящики, печь топили слишком сильно, потому что двери постоянно открывались, а на столе лежала новая карта следующего участка.

Пакет был тонким.

Никакого полного государственного дела.

Несколько школьных записей.

Копия списка работников.

Справка местного отделения Осоавиахима.

Два коротких опроса жителей.

Характеристика от прежнего школьного руководства.

Сведения об отце.

Вайс начал читать.

Лидия Павловна Ветрова.

Родилась в 1916 году.

Педагогическое училище.

Работа в сельской школе.

Отец — лесник.

Базовая охотничья подготовка.

Стрельба с подросткового возраста.

Осоавиахим.

Хорошие результаты.

Никакой специальной военной школы.

Никаких длительных поездок.

Никаких курсов, способных объяснить нынешние навыки.

Один из жителей отдельно отмечал, что Ветрова была осторожной и плохо переносила убийство животных после неудачного первого выстрела на охоте.

Вайс перечитал строку.

Потом достал материалы Келлера.

Первые наблюдения.

Рыжая женщина.

Неожиданно грамотная работа.

Шок после попадания в живого человека.

Быстрое изменение дисциплины.

Работа с наблюдательницей.

Потом собственные записи.

Вопросы.

Ответы.

Ошибки.

Переправа.

Он положил чистый лист.

Слева написал:

«Лидия Ветрова. До ноября 1941 года».

Справа:

«Лисица».

Под первой колонкой появились факты.

Учительница.

Хороший гражданский стрелок.

Охота.

Осоавиахим.

Никакого боевого опыта.

Эмоциональная реакция на убийство живого существа.

Под второй:

Снайпер.

Методы наблюдения выше подтверждённой подготовки.

Необычная дисциплина после ошибок.

Способность быстро учить второго человека.

Использование решений, не соответствующих известной биографии.

Странные речевые и поведенческие признаки, отмеченные пленными.

Вайс долго смотрел.

Версия секретной школы становилась слабее.

Версия скрытого инструктора под чужой биографией тоже.

Документы подтверждали существование Лидии Ветровой до войны достаточно хорошо. Учителя, Осоавиахим, отец, соседи.

Подмена до фронта маловероятна.

Значит, момент изменения находился позже.

Семнадцатое ноября.

Дроздов.

Сторожка.

Убийство второй девушки.

Попытка убийства Ветровой.

Тяжёлая травма головы.

Удушение.

Возвращение.

После этого — другой человек.

Не обязательно буквально.

Вайс не верил в чудеса.

Но разведка начиналась там, где удобные объяснения переставали работать.

Он зачеркнул строку «секретная подготовка» в старой карточке.

Адъютант, стоявший рядом, спросил:

— Меняем задачу?

— Да.

— Уничтожить при возможности?

Вайс посмотрел на две колонки.

— Нет.

— Захват?

— Если не мешает основной операции.

— Для допроса о подготовке?

Майор помолчал.

— Уже не о подготовке.

Он взял карандаш и написал новый вопрос:

«Что произошло после нападения у сторожки?»

Потом закрыл папку.

На обложке всё ещё стояла фамилия советской девушки.

Ветрова.

Она больше не объясняла объект.

Вайс провёл карандашом по фамилии, перечеркнул её и написал рядом единственное имя, которому теперь доверял:

«Лисица».