На следующий день мы возвратились домой. Я всю дорогу ехала задумчивая. Не давали покоя процветающие мануфактуры Самохина и фигура Михаила у ворот.

Так всё же поджог — происки конкурента? Или мелкая месть самого Михаила за то, что дедушка попросил его уйти с мануфактур?

В последнее не хотелось верить.

Я знала, что люди бывают подлыми. Жизнь меня этому давно научила. Ещё в той, прошлой жизни, доверять можно было немногим.

Отец вообще никому не доверял и меня этому учил: рассчитывать можно только на себя. Но получить подлость именно от Михаила, который писал мне стихи и чуть ли не в любви признавался, было особенно неприятно.

Мне казалось, я разбираюсь в людях. А Михаил у меня в голове никак не вязался с образом расчётливого злодея.

Хотя, возможно он не злодей, а просто слабый человек. Слабые тоже способны на подлость, только не из расчёта, а от испуга и обиды.

Дуняша всю дорогу вязала и искоса на меня поглядывая, видела, что мне не до разговоров. Ванечка тоже сидел притихший. После вольных дней в Покровском возвращаться в особняк ему явно не хотелось. Спросил только, поедем ли мы туда ещё, и я заверила — не раз. Может, проведём там и несколько недель.

Я и сама уже думала об этом. Хотела сама приглядывать за швеями, когда они возьмутся за иголку. И за ремонтом красильни тоже.

Захар Петрович, может, и неплохой исполнитель, но руководителя в нём я пока не видела. Да и он во мне полноправную хозяйку не очень видел — скорее, взбалмошную барышню с причудами, которую нужно вежливо терпеть.

К дедушке я зашла сразу, ещё не переодевшись с дороги. Не утерпела. Переживала, как он без меня. Но как оказалось, напрасно.

Едва я вошла, предварительно постучавшись, как мне открылась милейшая картина. Князь сидел в постели, опираясь спиной на подушки, а рядом хлопотала Агафья Никитична.

Женщина она была дородная, с румяными щеками, и носилась вокруг дедушки как курица вокруг цыплёнка. Вот и сейчас сидела на краю его кровати с миской супа в руке и усиленно уговаривала поесть.

— Николай Петрович, не упрямьтесь. Давайте еще ложечку.

— Агафья... отстань...

— Не отстану.

Дедушка фыркнул и послушно открыл рот. Я невольно улыбнулась, глядя на них. Дедушка выглядел лучше. Щеки порозовели, а в глазах появился живой блеск.

— Ну вот, какой вы молодец, Николай Петрович, — Агафья промокнула ему губы салфеткой и проворно поднялась. — Пойду я, не буду мешать. К чаю яблочный пирог закажу. И взвар брусничный — он кого хочешь на ноги поставит.

Дедушка хмыкнул ей вслед и поманил меня рукой.

— Как съездила, Ксения? Рассказывай по порядку.

Я села, взяла его ладонь.

— Сначала расскажи мне, как ты тут без меня?

— Жив, как видишь. Агафья меня совсем закормила. Того гляди, лопну.

Я рассказала ему коротко о мануфактурах. Про пожар на красильне и про убытки. Боялась, что он близко примет это к сердцу, начнёт расстраиваться.

Но дедушка выслушал спокойно. Даже как-то отстранённо.

— Доверь ты это дело Андрею, Ксения, — сказал он наконец. — Послушай его советов. Он человек дельный, разберётся. А ты лучше о семье подумай. О внуках. Вернётся Андрей из Петербурга и нужно вам уже вместе жить. Нечего тебе возле меня, старика, торчать да в торговых делах копаться. Это не женское дело.

Да уж… не женское дело.

Сказал он это без злобы, искренне желая мне добра, как он его понимал. И именно поэтому спорить не хотелось. Но внутри все же всколыхнулось упрямство.

Получается, для всех вокруг я уже сделала своё дело — нашлась, вышла замуж, обеспечена. А дальше — сиди, рожай детей, принимай гостей. Остальное не моё дело, остальное мужское.

Я улыбнулась дедушке. Не хотела с ним спорить, тем более сейчас.

— Конечно, Николай Петрович. Подумаю.

Про себя же подумала совсем другое. Но дедушке знать об этом было ни к чему.

Вечером я велела позвать мадам Леруа.

Та явилась быстро, очевидно решила, что я хочу заказать новый гардероб.

— Ксения Алексеевна желает обновить туалеты к зиме?

— Не совсем, мадам Леруа. У вас, кажется, есть французские модные альбомы? Позволите мне взглянуть?

Она удивилась, но кивнула.

— Журналь де Дам. И ещё несколько прошлогодних. Прикажете принести?

— Будьте так любезны.

Альбомы принесли через час. На стол легла стопка тонких книжек с цветными литографиями. Я листала их до глубокой ночи, делая пометки карандашом.

Роскошные бальные платья с десятком оборок меня не интересовали — это для тех, кому есть на что и для кого наряжаться. Меня интересовало другое: простые силуэты, удобный крой, линии, которые можно повторить быстро и без лишних деталей.

Я отобрала несколько фасонов простого кроя без избыточного количества ткани. Перерисовала их в свою тетрадь, упростив там, где это было возможно — убрав лишнюю отделку.

К этим эскизам нужно было приложить выкройки. У меня самой опыта в этом не хватало, а вот у мадам Леруа, как оказалось, муж когда-то держал ателье в Париже, прежде чем переехать в Россию.

— Мадам Леруа, — сказала я, когда она зашла забрать альбомы, — а не согласитесь ли вы помочь мне с одним делом? За хорошее вознаграждение, разумеется.

Она подняла бровь.

— Каким делом, Ксения Алексеевна?

Я показала ей свои эскизы.

— Мне нужны выкройки. Несколько базовых фасонов, в четырёх размерах каждый.

Мадам Леруа долго смотрела на рисунки. Потом на меня.

— Вы собираетесь шить платья, ваше сиятельство?

— Я собираюсь их продавать, — сказала я. — Готовыми.

Она помолчала, изучая мои наброски с гораздо большим вниманием, чем раньше.

— Это... необычно, — сказала она медленно.

— Да.

— Но, пожалуй, не лишено смысла. — Она задумалась. — Во Франции магазины готового платья пользуются спросом. Не для дам высшего общества, конечно. Но для прочих. Хорошо, Ксения Алексеевна. Я помогу.

— Буду благодарна.

Она ушла, унося эскизы. Я осталась одна в кабинете, глядя на исчёрканную тетрадь.

Кажется, первая коллекция княжны Оболенской постепенно начинала рождаться.