Представление московскому обществу всё же имело свои плоды.

Через пару дней после бала я получила сразу несколько приглашений. Княгиня Дашкова звала на обед, графиня Шереметева на небольшой музыкальный вечер в пятницу. А одно приглашение было от княжны Ольги Михайловой. Она звала меня завтра на чаепитие в пять часов пополудни, «на английский манер», как было аккуратно указано в записке.

Я сразу вспомнила миловидную брюнетку в зеленом платье, с которой танцевал Андрей Павлович. И вдруг подумала, что это неспроста.

— Дуняша, что ты знаешь о княжне Михайловой?

— А что о ней знать, барышня, — пожала плечами Дуняша. — Древний княжеский род. Единственная дочь, приданое богатое. Одна из самых завидных невест в Москве.

Потом ойкнула и поспешно добавила:

— И вы не из последних, барышня. Николай Петрович свою внучку за кого попало не отдаст. Опять же, его сиятельство Андрей Павлович в доме вхож. А он мужчина видный, холостой.

— Думаешь, хороший из него муж получится? — спросила я.

Нет, про замужество я пока всерьёз не задумывалась. Просто было интересно, что Дуняша ответит.

— Ко всякому мужу приспособиться надо, — вздохнула она. — Это хорошо, что не за старика какого, как вашу матушку сватали. Помню, сколько она слёз пролила… ослушалась родителя. А разве оно лучше вышло?

Я же задумалась, как бы поступила на месте Елизаветы? Понимала, одной любовью сыт не будешь. Но и против воли с нелюбимым жить что в этом хорошего?

Ванечка расстроился, увидев у меня стопку с приглашениями. Время после обеда мы обычно проводили вместе. Гуляли по саду, пока позволяла погода. Я читала ему книжки, а иногда со смехом вспоминали, как торговали пирожками на улице.

Как мне казалось, Ванечка скучал по тем свободным дням и своим пребыванием в доме тяготился. Все время поправлял у горла накрахмаленный ворот рубашки. И так и норовил снять ботинки и побегать босиком несмотря на то, что уже заметно похолодало.

— Ксюха. А правда, что ты скоро замуж выйдешь? – спросил, когда мы вышли на прогулку.

— Кто тебе сказал?

— В людской говорят. — Он поддел носком ботинка камушек на дорожке. — Выйдешь замуж и бросишь меня.

— Что за глупости.

— Не глупости. — Он остановился и посмотрел на меня серьёзно, совсем не по-детски. — Это ты сейчас так говоришь. А потом дети свои появятся. Твоему мужу я и нужен не буду. Не захочет терпеть в своем доме.

— С чего ты взял?

— Когда эти двое господ за мной приехали в участок, один из них меня хотел сразу в приют отправить. А второй сказал: «Пусть княжна решает». И деньги за меня не пожалел городовому. Если соберешься замуж, за него и выходи, он добрый.

— Это ты про Михаила Егоровича?

Ванечка пожал плечами.

— Не знаю по именам. Видный такой. Вам, барышням, такие нравятся.

Я рассмеялась и потрепала его по голове.

— Много ты знаешь. Ладно, хватит о замужестве. Пойдём лучше я тебе книгу почитаю.

На завтра после обеда я оделась и отправилась к княжне Михайловой.

Ее дом оказался нарядным особняком в тихом переулке. Чаепитие проходило в малой гостиной. На столиках дымились фарфоровые чайники, а между вазочками с вареньем и пирожными стояли букеты поздних астр.

Кроме хозяйки присутствовало ещё шесть дам разного возраста. Меня приняли вполне любезно. Задали вежливые вопросы о том, нравится ли мне в Москве и похвалили прошедший вечер.

Я сидела с чашкой чая и больше помалкивала. Приглядывалась к дамам, заметив, что одни отнеслись ко мне весьма благосклонно. Но были и те, кто смотрел свысока.

Разговоры сначала крутились вокруг моды и последних сплетен, и, как водится, не обошлось без обсуждения мужчин. Перечисляли завидных женихов и в разговоре всплыло имя графа Головина. Я невольно навострила уши. Он был единственный, кого я знала. Да и дедушка намекал, что не прочь с ним породниться.

— Мужчина он видный, — произнесла одна из дам среднего возраста с лицом, излишне усыпанным белилами. — Но не пристало графу самому мануфактурами управляться, как какому-нибудь мастеровому.

— Зато состоятельный. Хотя это не всегда открывает двери в лучшие дома.

— Но многие не обращают внимания ни на его молодой титул, ни на промышленность, — продолжала дама. — Князь Оболенский с ним весьма учтив. Уж не ждать ли нам скорой помолвки?

Дамы посмотрели на меня. Я не преминула улыбнуться. Но прежде чем успела ответить, княжна Ольга со звоном поставила чашку на блюдце.

— У графа дела с князем Оболенским, — произнесла она ровным голосом. — А деловые люди, как известно, весьма расчётливы.

Сказано это было мягко. Даже с улыбкой. Но почему-то мне почудилась в её словах шпилька.

Ко мне нагнулась соседка и тихо шепнула:

— Не обижайтесь на княжну Ольгу, душенька.

Я удивлённо посмотрела на неё.

— Год назад граф Головин сватался к ней, — пояснила она, понизив голос. — Но отец отказал. Решил, что недостаточно хорош. Титул у Головиных сравнительно молодой, дед Андрея Павловича получил его за службу. А сам Андрей Павлович разбогател на производстве. Но, согласитесь, это не совсем то, чем принято гордиться в приличном обществе. А княжна, говорят, была совсем не против выйти за него. Вот и сердится до сих пор.

Я вернулась домой к ужину. Лакей встретил меня в прихожей.

— Ксения Алексеевна, его сиятельство просят вас к себе.

— Что—то случилось?

— Не могу знать—с.

Я поднялась наверх. Дедушка сидел в кабинете, посмотрел на меня так, что сразу поняла, что—то произошло неладное.

— Николай Петрович, вы хотели меня видеть? — спросила я, закрывая дверь.

— Присаживайся, — он кивнул на конверт, лежащий перед ним. — Прочти это.

Я взяла письмо и сразу поняла, что оно от Михаила. Конверт был распечатан. Ясно, что дедушка ознакомился с содержимым и теперь едва сдерживался в проявлении чувств.

Я быстро пробежалась по строчкам.

«Ксения Алексеевна, надеюсь, вам понравились мои стихи. Я не смею просить ответа, но мне важно, чтобы вы знали — мои чувства искренни. Простите, что пишу без разрешения, но сердцу не прикажешь…»

Я опустила лист.

— Это ничего не значит, — решительно сказала я, поднимая глаза на дедушку.

— Ничего не значит? — голос его дрогнул. — Сколько ведется переписка между вами?

— Михаил Егорович написал мне несколько раз. Я не вижу в этом ничего предосудительного.

— Не видишь! Ты была обязана сразу показать мне! Я этого молодца со свету сживу — прогоню с мануфактур без единой рекомендации, пусть попробует найти место! – кипятился князь.

— Он ни в чём не виноват! — выступила я в защиту. — Михаил Егорович хороший специалист, и наказывать его за письма несправедливо!

— Это уже мне решать! А от тебя я жду, чтобы ты вела себя достойно своего положения! Не для того я тебя из нищеты вытаскивал, чтобы ты сама же губила своё будущее! — князь стукнул кулаком по столу, но тут же схватился за грудь и побледнел.

— Николай Петрович! — я бросилась к нему.

Назвать князя дедушкой язык никак не поворачивался.

— Ступай, — он отстранил меня. — слишком много воли я тебе дал. Будешь мне теперь отчитываться о каждом своем шаге. А уж твою судьбу позволь мне решать!

Я вспыхнула от обиды и несправедливости.

— Может быть меня в комнате запрете? До самой свадьбы с каким-нибудь стариком. Поэтому мама и сбежала…

Я осеклась под ледяным взглядом князя.

— Я все сказал, Ксения. Пока ты живешь в этом доме, изволь подчиняться.

Я вспыхнула и резко встала. На сердце было мерзко. Так бывает, когда сказал лишнее и сам это знаешь, но слов уже не вернуть.

Про маму не нужно было. Совсем.

Я вышла от дедушки, прошла к себе. Дуняша спросила, не буду ли я ужинать.

— Нет, — ответила я. — Принеси молока.

Выпила стакан, но внутри всё продолжало кипеть. Я прокручивала в голове упреки, злилась и не знала, как быть дальше.

Князь не вышел к ужину, как мне сказала Дуняша. Впрочем, я тоже осталась в комнате. Боролась с собственным упрямством и с мыслью, что первый шаг к примирению должна сделать я.

Но как же сложно перешагнуть через обиды! Расположение князя я терять не хотела. И дело было вовсе не в деньгах — просто мы теперь единственные родные люди друг у друга.

А потом, уже под вечер, в дверь постучали.

— Барышня, — лакей запыхался, — беда. Николаю Петровичу дурно.

Меня словно ледяной водой окатили.

Дедушка лежал в спальне на кровати, лицо перекошено, правая рука неподвижна. Он пытался что—то сказать, но губы не слушались. Издавал только невнятные звуки.

— Николай Петрович! — я бросилась к нему. — Доктора! Срочно позовите доктора!

Лакей убежал. Я сжимала холодные пальцы князя, не зная, что делать.

— Всё будет хорошо, — шептала я, хотя сама не верила в это. — Всё будет хорошо, слышите?

Николай Петрович лишь грустно взглянул на меня.

— Дедушка – прошептала я, чувствуя, как разом нахлынуло раскаяние. Возможно, если бы не наша стычка, ничего бы и не было.

Доктор приехал через час.

Вышел хмурый, снял очки, протёр их.

— Удар, — сказал он коротко. — Апоплексический удар. Дело плохо, барышня. Ближайшие дни решающие.