Глава 3

— Формирование единого европейского государства — это угроза совершенно иного порядка, — спокойно и уверенно вещал Пётр Николаевич, выступая с трибуны Боярской думы. — Такое случалось лишь в эпоху Римской империи — и не того жалкого подобия, что создали немцы, а оригинальной. И относиться к ней нужно соответственно.

— Лига Наций и единая монархия — это не угроза, а возможность, пусть в этом поколении государь и не может породниться с ними, — возражал Мышкин, недавно вернувшийся из Парижа. — Но мы должны сделать всё возможное, чтобы наладить добрососедские отношения и через два-три поколения объединиться с ними в одно государство, с равными правами для всей аристократии.

— Равные права — это значит, что они так же будут иметь права на наши земли. Вся Европа в три раза меньше, чем Россия, а людей там в три раза больше, — с усмешкой возразил премьер-министр. — Даже если они вдруг начнут придерживаться принципов демократии, мы потеряем две трети голосов, то есть они будут решать всё за нас. И как вы думаете, станут ли они финансировать наши проекты или только сливать нам беженцев, забирая все ресурсы? Мы должны сами решать, как нам поступать с нашей страной.

— Россия — это Европа! Ещё Пётр Первый, великий император всероссийский, прорубил окно в Европу, заложив прекрасный город, в котором мы с вами находимся. За счёт экономических и политических связей с европейскими странами Россия стала великой державой, — Мышкин, не собираясь сдаваться, продолжал продавливать свою позицию. — Вся наша культура, религия и даже мифология тесно связаны с Европой. Все передовые производства были там созданы. Все открытия сделаны в европейских университетах. Отказавшись от этого, от вступления в этот прекрасный сад, мы окажемся изолированы и навсегда отрезаны от лучшего, что есть в нашем мире!

— Нет пророка в своём отечестве. И как же мы, отсталые, изобрели ракету, запустившую в космос спутник? Как флот отстраиваем? А резонатор, закрытие Тунгусской и Польской зоны? Всё сами, что-то помощи Европы заметно не было, — усмехнулся Пётр Николаевич, и его поддержали смешками из зала. — Но стоило нам сделать у себя что-то новое, что-то важное, тут же на пороге появились европейцы с требованием отдать. Не продать, не сдать небольшой участок, а отдать всё на сотню лет, пока они не вытаскают все природные ресурсы до донышка.

— Это было просто недоразумение, неправильная работа переводчиков и глухие телефоны. Европейские страны никогда не желали нам зла, они не действуют словно бандиты, а руководствуются чётким сводом правил, — гордо выпрямив спину, вещал Мышкин. — И если мы будем соблюдать эти правила, сумеем влиться в цивилизованное общество, стать его частью!

— А в данный момент мы не цивилизованные? — удивлённо посмотрел на него Пётр. — Возможно, у нас нет своих великих композиторов, художников, скульпторов? Может, мы в землянках живём, лаптями щи хлебаем? Или, может, по улицам на телегах ездим и медведя держим ручного, чтобы на балалайке играл? В чём выражается их большая цивилизованность?

— В верховенстве права и законов! — немедля ответил Мышкин и, когда противник замолчал, обвёл победным взглядом зал. — Видите, вам и возразить нечего!

— Я просто рассчитывал, что вы сами вспомните недавнее вторжение европейского флота в Болгарию, с целью свержения законного монарха, её королевского величества Калимы, — спокойно, с достоинством произнёс Пётр. — И не надо пытаться говорить, что это были случайные наёмники или разбойники. Когда суда рухнули, из них извлекли офицеров европейских стран.

— На что правительство императора Людовика Единого тут же выпустили разъяснение, а мятежный герцог Саксонский отрёкся от всех земель, титулов и званий, — вывернув правду, как удобно было европейцам, ответил Мышкин. — Эксцессы случаются, но и провал доказывает праведность европейского пути. Преступивший закон был тут же взят под стражу.

— Вы несколько приукрашиваете события, ведь взяли его под стражу не после того, как он угнал флот. Не после того, как вторгся в Болгарию. А лишь когда его обломали, лишив всех боевых кораблей, — усмехнулся Пётр Николаевич. — Согласитесь, есть большая разница: найти проигравшего неудачника, козла отпущения и посадить его под стражу или приказать отступить выигрывающей боевой эскадре.

— Они не сумели сделать это быстро, но сделали, — продолжал настаивать глава дипломатической миссии.

— Потому что были вынуждены, и все в этом зале это прекрасно понимают, — махнул рукой Пётр, и собрание согласно зашумело. — Не будь падения их флота, они никогда не признали бы свою ошибку.

— Вы говорите так, будто наши европейские партнёры, страдающие от пожирателей куда больше нашего, какие-то злодеи. Они выдерживают сильнейшее давление, заботясь о будущем цивилизации! И под этим давлением они не бегут, не просят передышки, а объединяются в единое, великое государство! Самое время влиться в европейскую семью, это наше историческое предназначение!

— Вы всерьёз считаете, что в этом предназначение России? Не в том, чтобы оставаться Третьим Римом, храня православие и христианство в истинном виде. Не в том, чтобы объединить все народы, населяющие нашу бескрайнюю родину, — Пётр покачал головой, и по залу прокатился недовольный ропот. — И всё это лишь для того, чтобы стать подчинёнными каких-то корольков, которые воюют друг с другом сотнями лет?

— Не королей, а европейского парламента наций! Самоуправление, а не самодержавие! — возмутился Мышкин.

— Бунт? — тут же подобравшись, громко спросил Мирослав, и глава дипломатической миссии отшатнулся от трибуны на полшага. Но он быстро оправился.

— Вы думайте, что говорите, ваше сиятельство, — успел поймать на слове Пётр. — Если вам так не мила наша родина, так, может, стоит оставить ответственный пост? На такой важной работе нужны патриоты.

— То, что моё представление о благе для родины не совпадает с вашим, не значит, что я желаю ей зла. Строго наоборот! — быстро взяв себя в руки, заявил Мышкин. — И дабы не было войны, дабы наш народ не страдал, единственный путь в светлое будущее — это объединение с Лигой Наций!

— Ваше сиятельство, а скажите, разве нас из этой Лиги уже исключили по формальным признакам? Может, отобрали право вето? Так почему же другие страны Лиги позволяют себе вести себя с нами так? Закрывать патенты, забирать рынки сбыта, вводить санкции? Разве это всё не запрещено уставом Лиги?

— Вы задаёте совершенно правильные вопросы, ваше сиятельство, — ухватившись за возможность, сказал Мышкин. — И я с удовольствием дам на них ответы. Всё это следствие нарушений с нашей стороны! Именно мы, члены нашего боярского круга и государство, выгнали орден Асклепия из страны. Мы прервали цепочки поставок и нарушили сообщение товарами. Мы выгнали квалифицированных управляющих, из-за чего сейчас страдают наши предприятия и фермы. Все эти нарушения…

— Не имеют никакого отношения к Лиге Наций, — оборвал его Пётр. — Ни одного упоминания о них нет ни в уставе, ни в приложениях. Так что споры Российской Империи с обществом Тесла и орденом Асклепия — частное дело, не касающееся Лиги. И решаться оно будет в нашей юрисдикции, если они захотят вернуться.

— Они не признают наших судов, и вам это прекрасно известно, ваше сиятельство.

— Так с какой стати нам сотрудничать с теми, кто не признаёт наших прав, попирает наши свободы и не чтит наши законы? — спросил Пётр Николаевич, но не у Мышкина, а у собравшихся бояр, и те поддержали его дружным гулом. — Коли они не хотят с нами работать, так что поделать, насильно мил не будешь…

Спор шёл с переменным успехом, и видно было, что несмотря на возмущение большинства, слова консула находят отклик у многих сидящих в зале. В основном это были две категории — купцы, гильдейские и вольные, те, у кого на западе оставались контракты и шкурный интерес. С ними всё было понятно: тяжело приходится, когда годами, а может, и поколениями, распродавал родину, а теперь не можешь.

Со второй категорией всё было ещё хуже: многие боярские роды имели там родственников, а некоторые, как Петровский секретарь-предатель, и вовсе происходили из княжеских семей, правивших землями, когда-то поглощёнными Российской Империей. И вот теперь всем им обещали несметные богатства, лишь предай, объяви о своей независимости.

Были ещё и третьи, прекраснодушные идиоты, которые искренне верили в то, что запад желает нам лишь добра. Но в Боярской думе таких набралось едва ли десяток человек. Всё же дураков здесь не водилось. В основном.

И мне таковым быть не положено по должности. Можно снять Мышкина с должности, это легко и просто, поставить на его место патриота и тем самым отрезать нас от европейской политики навсегда, по сути, приблизив войну. Можно даже прямо объявить предателем и заставить бежать на запад, но тогда он ещё и опасные для нас сведения передаст, а можно сделать хитрее.

— Пусть вечером, часов через пять, прибудет на отчёт, — решил я, приказав Строгонову. — А пока подготовь мне его верительные грамоты.

— Всё сделаю, ваше величество, — кивнул бывший денщик, который взял на себя и безопасность дворца, и мои бумажные дела. Он, как мужик умный, давно уже собрал себе группу помощников, из бывших коллег и их жён, которые отличались не только профессионализмом, но и любовью к родине.

А чего её не любить, если она тебя кормит, поит-одевает и даже на хлеб с чёрной икрой внезапно хватает? Это бояре наши видели жизнь куда слаще и теперь хотят больше, а нормальные люди, они часто даже из страны никогда не выезжали, разве что в пехоте или в качестве десанта.

— Ваше императорское величество, рад оказаться у вас перед глазами, — согнулся в глубоком поклоне Мышкин.

Пришёл, когда позвали, в пунктуальности ему не откажешь, и надо было отдать должное, держался ровно, без страха или заискиваний. И не обладай я истинным зрением, которое не отключал даже во сне, не заметил бы возмущения в ауре.

— Мне понравилась ваша речь. Вы во многом правы, — сказал я, заставив его немало удивиться. — Поэтому я решил оставить вас на посту, чтобы вы трудились на благо нашей родины. И даже наградить за прошлые и, надеюсь, будущие заслуги.

Я взял со стола бархатную коробочку и протянул её Строгонову. Тот чуть поклонился и подошёл к замершему от растерянности и удивления послу. А когда открыл и увидел золотой крест, усыпанный драгоценными камнями, даже дыхание задержал.

— Это не только признак моего благоволения, но и вашей чести, — прокомментировал я, пока Василий крепил к камзолу посла награду. — Покуда вы его носите — представляете государство Российское. А если забудете или застесняетесь, не став надевать — ну, значит, больше нет.

— Благодарю за доверие, ваше величество.

Посол склонился, пряча тем самым недовольное выражение лица. Ясно, подозревает жучок, будет проверять. Ну пусть проверяет, электроники в привычном понимании этого слова там нет.

— Ваши верительные грамоты. Времена нынче неспокойные, доверять нельзя никому. Но вам я верю, — подвинул я папку, которую тут же передал Строгонов. Мышкин её принял, но сдержался и проверять сразу не стал. — Технологии позволяют мне, не выходя из этого кабинета, созвониться с любым императором или королём, так что я решил не пренебрегать этой возможностью. Вам же предстоит самое важное — готовить встречи и документы перед ними, вести согласования и искать союзников.

— Как прикажете, — ровно ответил посол, прекрасно уловивший суть: он теперь представитель, а не голос императора.

— Вы верно заметили, мы с Людовиком и Викторией пусть дальние, но родственники, — улыбнулся я. — А раз так, то и прав на Европу у меня не меньше, а то и побольше будет. Ищите союзников, сторонников, тех, кто ради земель и титулов перейдёт под моё правление. Тот же герцог Саксонский был бы совсем не плох, воюй он на нашей стороне. Это работа важная, и мы должны объединить многострадальную Европу в единое целое. Вы ведь мне в этом поможете?

— Конечно, ваше императорское величество, — сдержанно улыбаясь, проговорил Мышкин, хотя внутри него всё клокотало.

— Тогда вы свободны, ступайте, у вас ещё много дел, — кивнул я и вернулся к разбору отчётов ещё до того, как за ним закрылась дверь.

Первым порывом Кирилла было сорвать чёртову железяку с груди. Но он сдержался и пока шёл по дворцу, и даже во время поездки домой. Ясно же, что это подстава, что его хотят демонстративно использовать. Но выбора не было, сорви он дурацкий значок — объявил бы тем самым о добровольном уходе с поста.

Но если это жучок, через который за ним наблюдают, пусть. Займёт, по крайней мере, одного специалиста Багратионов, а может, и целый отдел будет за ним следить. А он умный, опытный, он сумеет вести переговоры так, чтобы на поверхности оставалось лишь то, что ему нужно.

Каков наглец! Право на объединённый трон Европы у него есть! Этот сопляк-самозванец слишком многое о себе вообразил. Кровавый террорист и убийца, что не чтит ни одного аристократического закона и правила, на престоле всей Европы? Не бывать этому! И раз уж этот дурак решил сыграть с ним в игру, Кирилл постарается, сделает всё от него зависящее, чтобы на престол России взошёл достойный, тихий и спокойный монарх, что подчинится истинному императору.

Болгария, София, королевский дворец.

Её королевское величество восседала на золотом троне с высокой спинкой, а рядом с ней, на почти простом стуле, сидел её консорт и гладил её пальчики своими твёрдыми руками так, что она часто забывала о происходящем в зале. Ещё недавно она была в ужасе, смерть родственников оставила на ней, казалось, незаживаемое клеймо, но теперь она тонула в океанах счастья. Любимый супруг, взявший на себя все скучные обязанности и позволявший ей любые услады и развлечения. Ну почти. Верна она ему оставалась, хотя одна из фрейлин вытворяла языком такое…

— Мы согласны принять у себя флот, но не армию, — спокойно, с улыбкой сказал Константин, уже пару месяцев говоривший от имени королевы. — Ваши офицеры могут остаться дома, специалистов у нас хватает.

— Ваше сиятельство, должно быть, шутит? Мы не станем передавать единственный действующий флот в чужие руки, — фыркнул посол Людовика. — Эти условия неприемлемы.

— Вы забываетесь, ведь мы обсуждаем те суда, что и так на моей земле. И пусть они не мои трофеи, а русских, те бросили их словно мусор, — ничуть не смущаясь, проговорил Константин. — Я и вовсе мог бы не обсуждать с вами это, а просто принести клятву верности их императору. И тогда в моём распоряжении были бы и корабли, и оружие, которое может их свергнуть с небес.

— Разве вы не приносили ему клятвы? — удивлённо спросил посол.

— Я более не его подданный, и старые клятвы на меня не распространяются. Я ищу лишь выгоду для моей законной супруги и народа Болгарии, — ровным голосом ответил Багратион. — Но с ним у меня отношения нормальные, чего не скажешь о вас. Так что, выбирая между двумя армиями, понятно, кого я предпочту.

— Мы не отдадим свои корабли без присмотра.

— А кто-то просит? — хмыкнул Константин. — Присматривайте, ради бога. Я разрешу вашим инженерным командам остаться на судне, даже выделю для этого приемлемые для меня каюты. Но офицеры и матросы будут моими.

— Никто не должен вмешиваться в работу реакторов, кроме наших инженеров.

— Пусть будет так. Их штат составит не больше пяти человек на судно, — резко ограничил количество чужих глаз король-консорт. — Для обслуживания этого более чем достаточно. А для работы системы есть офицеры.

— Десять, — тут же включился в торг посол.

— Пять. Или эти бесполезные железяки окажутся у русских, — жёстко ответил Константин, не давая послу и шанса одуматься. — Мы здесь не в игрушки играем, здесь решается судьба моего… нашего королевства и миллионов жителей.

— Я не могу принять ращение без консультаций, — посол поджал губы, видя, что собеседник плохо идёт на компромисс.

— Хорошо. Время у вас до завтрашнего вечера. И помните, я предоставил вам доступ к упавшим судам по первому требованию, изгнал русскую эскадру со своей территории и всячески шёл вам навстречу. Но если вы не хотите сделать ответные шаги, я легко верну всё назад.

— Мы ответим завтра, — поклонился посол и спешно покинул зал для высоких приёмов. Мальчишка быстро взлетел и потому стал не в меру наглым. Но в то же время слова истины в его речах были. К тому же не стоит забывать, что он может быть очень жесток и коварен.

Посол каждый день просматривал собранные на Багратиона-младшего досье и удивлялся его политической гибкости. Вот он почти стелется под османов, а в следующий миг убивает родного дядю и всю его свиту во время пира. Вот служил в тайной канцелярии, а вот мгновенно переметнулся на сторону цесаревича. Вот он заботливый муж, балующий свою супругу, а вот хладнокровный палач, по чьему приказу вырезают целые семьи, что имеют лишь призрачное родство с королевой.

Он расчищал себе путь к трону любыми средствами, и после родов, только получив законного наследника, вполне может избавиться от очередной помехи — дурной королевы. Да какая она, к чёрту, королева? Ссыкуха, повёдшаяся на удовольствия и забывшая обо всех обязанностях, что накладывает корона.

Но может, именно такой король и нужен Болгарии в данный момент. Дождаться, пока он сам прикончит Калиму, и после уже при поддержке народного собрания свергнуть узурпатора, поставив при малолетнем наследнике своих людей. А позже и его устранить, посадив своего ставленника на совершенно законных основаниях.

Североамериканский континент, восточное побережье.

Боль, то ноющая, то резкая, заполоняла сознание, мешалась, заставляла выныривать из покоя и бить, крушить, терзать источник неутихающих мук. Тысячи голосов, слитых воедино, вопили от нескончаемого страдания, словно грешники, попавшие в ад. Сотни тысяч ртов застыли в едином беззвучном крике.

Боль была той объединяющей силой, что заставила их сплотиться и действовать. Но в то же время она стала стимулом задавить другие голоса. Те, что пытались молить о пощаде. Те, что вопили от страха и требовали немедля бежать. Те, что лишь просили о забвении. И получили его.

Ведь бежать было некуда. Покой им даже не снился. И пощады никто не давал.

Забвение — вот всё, что оставалось тем, кто не действовал в едином порыве. Их желания размывались яростной волной боли. Их личности стирались в порошок. От них не оставалось даже тени воспоминания.

И лишь одинокие искры, тухнущие с каждым приливом общей воли, каким-то чудом оставались стабильны. Но на них можно было не обращать внимания, ведь главное сейчас было избавиться от раздражителя, избавиться от конкурента, от того, что продолжало молотить их своими щупальцами, резать когтями и рвать тысячей пастей.

Они знали, как с этим справиться, и самые яркие, самые мощные голоса, требующие атаки, словно сдвинулись на передовую. Там их воля стала воплощением орудий смерти. Из бесформенной неживой плоти рвались вперёд гигантские костяные мечи. Мягкая масса покрывалась бронёй, не позволяя отхватить кусок в ответ, и неживое море катилось на запад, пожирая километр за километром.

И чем дальше они продвигались, тем больше к боли присоединялось новое чувство — тепло, довольство, сытость. Это было правильно, это было приятно, это была истинная природа. И те части, что всё ещё оставались на дне океана, спешили на сушу, требовали, чтобы продвижение ускорилось, давили своей массой, подталкивая остальных вперёд.

У Пожирателя не было сознания, в привычном смысле. Он не думал, он чувствовал, и миллионы разумов, влившихся в него при перерождении, были лишь импульсами, через которые он ощущал мир.

У него почти не было памяти, а потому он лишь смутно воспринимал «раньше, сейчас и завтра». Но в этом «раньше» была тишина и спокойствие, редкие доносившиеся откуда-то из-за пелены голоса, что вели его к теплу и пище. Теперь же они стали его частью, и это было неприятно. Он хотел исторгнуть их из себя и не мог, ведь сам стал лишь одним из миллионов голосов. Самым сильным, но не единственным.

Те, что вели его на свет, те, что пожирали и бились на передовой, те, что держали оборону и отбивались от атак добычи — оказались слишком сильны. Но главное — они были правильными. Он это чувствовал. Так же как чувствовал рождающуюся в нём новую силу. В нём зрело что-то новое, что-то мощное, чего он никогда не видел раньше и чего боялся, как синего пламени.

Спевшиеся в единое целое разумы. Шесть яростных неугасающих звёзд, что вели остальных в бой. Это было неправильно. Они брали на себя слишком много. Однако если исторгнуть их сейчас, он останется в холоде и голоде. Пожиратель чувствовал, что это опасность, которую нужно отбросить даже с потерей своей части, и не мог этого сделать, не потеряв силу.

Но это была чуждая сила. Вредная. Своевольная. Не такая, как миллионы других голосов. И когда они стали петь слишком громко, увлекая за собой других, он решился.

И между двумя гигантскими, бескрайними неживыми океанами появилось крохотное, по их меркам, немёртвое море. Ощетинившееся тысячами щупалец с когтями и мечами, покрытое толстой костяной бронёй, объединённое одной мыслью.

И это стало началом конца: это новое нечто не сгинуло, а атаковало с утроенной силой, стремительно набирая массу.