Глава 20

— … барон Арылахский, граф Суворов, его императорское величество Александр Борисович Романов! — громко объявил распорядитель, и зал взорвался аплодисментами, когда я вошёл.

Как мало нужно людям, для нормального отношения. Просто знать, что ты и твои близкие больше вне категории неприкасаемых. Что теперь ты сам на передовой, и за тобой могут прийти в любую секунду.

За Румынией последовала Молдова, Сербия, Венгрия и только после этого, когда ни у кого не стало бы возникать вопросов, Болгария. И если в Венгрии с нами ещё пытались спорить о каком-то там международном праве, то в остальных странах даже сутки на раздумья давать не пришлось.

Меньше чем за две недели со всей Восточной Европы, куда сбежало больше половины польской повстанческой армии, были собраны суда и пленные, причастные к нападению на Петроград. И если поначалу я торопился, а потому казнил на месте, то теперь необходимость в спешке исчезла.

Суды шли по всей стране. В столице каждый приговорённый был обвинён отдельно, хоть процесс и был поставлен на поток. Присяжным и слушателям рассказывали, чем он занимался, насколько был ответственен за смерти их близких, какова его личная степень ответственности. Потому что вина рядового матроса — совсем не то же самое, что вина офицера. И уж тем более капитана корабля.

А потому всё чаще начали появляться сообщения о том, что простых людей оставляли в живых. Не оправдывали, никто не уходил свободным, но на рудниках и строительстве железной дороги всегда нужны были рабочие руки, и польские в этом ничем не хуже русских.

И на этом фоне в Германии, куда я сейчас прилетел, меня встречали как правителя карающего, но не кровавого. Но что-то… вернее, кто-то подсказывал мне, что подобное гостеприимство связано не столько с оценкой моей внутренней и внешней политики, сколько с планами Берлина на союз.

— Ваши императорские величества, ваши высочества, — чуть поклонился я Вильгельму и его домочадцам.

Собралось всё семейство, от старшего сына Карла-Фридриха Берлинского до Луизы-Терезы Бурбон-Вольфенбургской, младшей дочери и моей гостьи, которая, надо признать, сильно похорошела, пока взрослела.

— Рады приветствовать в нашем доме нашего венценосного родственника, — встав с трона и тоже чуть поклонившись, ответил Вильгельм. Кажется, это было даже перебором этикета, ведь он был хозяином дома и старшим по возрасту, но, может, репутация так влияет. — Прошу быть гостем и составить нам компанию.

— Это будет для меня радостью, — ответил я, остро пожалев, что Мальвина, решила вернуться в Петроград с последней партией пленников и судов. Сейчас бы эта светская львица мне очень пригодилась.

По мановению руки императора на помост вынесли отдельный трон, поставив его на ту же ступень, что и у четы Бурбонов, да ещё и подвинув их. В результате я сидел между Вильгельмом и его наследником.

— Говорят, вы закончили турне по усмирению малых стран, — пройдя через обязательные по этикету приветствия и вопросы о здоровье и настроении, на хорошем русском поинтересовался Карл. — Что многим пришлось вспомнить, каково это — жить рядом с сильной Россией, и они лишились собственных дворцов.

— Мы лишь несли справедливость и напоминание о том, как в самом деле строится государственная политика, — ответил я, пожав плечами. — Не вмешивались в их дела, если они не вмешивались в наши.

— А заодно пополнили свой флот, сделав его снова третьим в мире, — с улыбкой заметил Вильгельм.

— Мы благодарны, что вы без промедления доставили нам террористов и предателей, не доводя дело до вмешательства с нашей стороны, — искренне сказал я. — Вы всегда можете рассчитывать на такую же честность с нашей стороны.

— Это хорошо, — кивнул своим мыслям германский император. — Но что дальше? Вы закончили своё турне?

— Осталось не так много. Около полутора тысяч террористов. К сожалению, самые ярые из них, лидеры восстания, бежали, сверкая пятками, так быстро, что сумели добраться аж до Парижа. Так что самое сложное ещё впереди.

— Собираетесь повторить свой ультиматум Людовику? — чуть выгнув бровь, поинтересовался Карл. — Но у них сейчас сильнейшая армия и флот, а одарённых вашей ступени больше пятидесяти!

— Интересное замечание. Но да, если понадобится, то и Людовику я выдвину тот же ультиматум, — грустно улыбнувшись, ответил я. — Они убили мою супругу, после этого никаких красных линий для меня больше не существует. Если они встанут у меня на пути, я заберу их жизни.

— К счастью, пока у всех хватило мозгов не совершать такую глупость, — хмыкнул Вильгельм. — Хотя, говорят, Фердинанд проиграл своим парламентариям и теперь будет скорее номинальной фигурой, чем правителем. Вы же, наоборот, укрепили свою власть.

— Это не было целью, хоть и стало приятным бонусом, — пожав плечами, ответил я. — Главное, что справедливость торжествует.

— Ваша справедливость, — уточнил император. — Ведь справедливость — понятие удивительно субъективное. Для ваших подданных — поляков, литовцев, латышей и эстонцев, справедливостью была бы свобода и собственные государства. Для повстанческой армии — свержение вашей власти и, как они её называли, тирании. Для Людовика — полное объединение Европы, народов, что веками враждовали и воевали за крупицы ресурсов.

— А что справедливость для вас? — понимая, к чему всё идёт, спросил я.

— Порядок, мир и процветание для Римской Империи, — коротко ответил Вильгельм. — И населяющие её народы неустанно трудятся ради этого. Мы же являемся гарантами достижений наших выдающихся деятелей.

— Мир — хорошее слово. Увы, мы оба знаем, что Людовик готовится к войне.

— Но она может обойти нас стороной, — осторожно проговорил Карл. — И вас тоже. Пусть они занимаются турками и… прошу прощения.

— В Западной Европе нарастает напряжение, голод, им придётся куда-то выплеснуть массу недовольных, — покачав головой, сказал Вильгельм. — И я сделаю всё от меня зависящее, чтобы мои граждане не пострадали. Надеюсь, вы понимаете.

— Вы так намекаете, что в случае нападения на Россию не придёте нам на выручку? Несмотря на союзный договор?

— С ними у нас заключён почти такой же. Только временный, — чуть виновато улыбнувшись, ответил Вильгельм. — Я уверен, они первыми нападать не станут. А вот вас могут спровоцировать, и тогда мы окажемся бессильны.

— Но ведь вы всё прекрасно понимаете.

— Безусловно. Но одно дело понимание и, как вы её назвали… справедливость. И совсем другое — законность, — покачал головой Вильгельм. — Наша власть, наше положение строятся не на силе или деньгах, хотя и на них тоже, но на правилах, которые мы заставляем исполнять всех остальных.

— Остальных, — вычленил я главное. — Но не вас.

— Нас в том числе, — улыбнулся император. — Если мы оказались равны или слабее. Но суть вы уловили точно.

— В таком случае нам повезло, что сейчас мы стали сильнее остальных. А в ближайшей перспективе можем стать сильнейшими, — спокойно констатировал я. — Осталось лишь принудить остальных выполнять наши правила.

— У вас хороший флот, верная армия и аристократия, — кивнул император. — Но во всём другом ваша страна отстающая. У вас нет ни финансовой системы, ни населения, ни исследовательских центров. Это всё у нас, и других европейских монархий.

— Соглашусь с населением, это моя головная боль. Где бы мне взять миллионов пятьдесят-сто православных образованных людей. Желательно сразу репродуктивного возраста, — произнёс я, и Вильгельм улыбнулся. — А вот в остальном не очень согласен. Не уверен, что после потери Африки и островов, Европа выдержит конкуренцию. Особенно если мы перекроем вам доступ к своим ресурсам. Долго ли простоит ваша экономика во время голодных бунтов? А насчёт исследований, думаю, вы сами всё понимаете, просто не хотите признать. У вас лучше бытовые товары, нужные многим, у нас — перспективные двигатели, реакторы и то, что нужно в первую очередь государству.

— На этом экономику не построить, — покачал головой император. — Электростанции возводятся раз в пятьдесят лет, а новая сумочка женщине нужна каждые полгода.

— А еда каждый день, — кивнул я, заставив его нахмуриться. — Очень скоро мы полностью заберём себе рынок сельхоз продукции, и вы сможете стать нашими партнёрами, перепродавая продовольствие в соседние страны. Как и газ с нефтью.

— Вы готовы поставлять дешёвое сырьё? — удивился Карл.

— Кто вам сказал, что оно будет дешёвым? — растянув губы в улыбке, спросил я. — Оно будет единственным. И покупать вы его будете по той цене, которую мы заложим. Внутри же нашей страны оно будет в пять-семь раз дешевле. А значит, и создавать у нас производства будет выгоднее.

— Никто на это не пойдёт, — отмахнулся император. — Скорее Лига Наций объявит войну… например, Османской империи и Персам, чтобы заполучить их ресурсы.

— Вы совершенно правы. И как хорошо, что это понимаю даже я, новичок в политике. Не говоря уже об османах.

— Значит, война неминуема, — вздохнул Вильгельм. — Никто из нас не станет покупать ресурсы дороже, чем выдержит экономика. Никто не будет переносить производства, дающие налоги, в чужие страны. Особенно в те, которые и так распоряжаются природными ресурсами. Это бы значило поставить себя в полную зависимость, на что ни один монарх не пойдёт.

— Война будет неминуемо. Вопрос только, кто в ней победит и на каких условиях? — пожав плечами, ответил я. — Ну и главное, кто готов ради своих целей умирать? Потому что убивать, понятно, готовы все. А вот реально нести потери — немногие. Как любил повторять мой наставник, в первую очередь солдат должен сделать так, чтобы за свою родину умер враг.

— Очень досадно, что вашим наставником был не политик и не экономист, — вздохнул, поморщившись, император. — Выходит, что вы молоток, для которого все окружающие — гвозди.

— Не обижайте меня, — хмыкнул я, покачав головой. — Не молоток, скорее, тяжёлая кувалда.

— Сути это не изменит. Я видел ваши схватки, я знаю вашу силу, и остальные её тоже знают. Если начнётся война Лиги Наций против Российской империи, вы доставите немало хлопот. Положите тысячи ваших людей, возможно, миллионы. Убьёте столько же врагов. Ну хорошо, может, больше. Это не важно, — вновь поморщился Вильгельм. — Главное — вы не победите. Нет такого варианта.

— Вы его не видите просто потому, что не знаете, чем мы занимаемся и что исследуем. В тот день, когда начнётся война, сильнейшие рода наших врагов начнут умирать. Быстро, один за другим. И когда останется лишь один — война закончится.

— Даже если вы вдруг обретёте такие силы, один человек не может быть везде одновременно. А фронт растянется на сотни тысяч километров. Будут проводиться рейды и… — начал было объяснять император, но, увидев мою улыбку, запнулся. — Вы не собираетесь воевать армия на армию…

— Именно. Мы вообще не собираемся воевать, — кивнул я, откинувшись на спинку трона. — Война изменилась, по крайней мере, для нас. И, думаю, для вас тоже, ведь вашу династию тоже пытались уничтожить, неоднократно. Так что больше никаких переговоров. Больше никаких компромиссов. И больше никакой жалости к правителям тех, кто будет идти против нас. Солдаты не виноваты в том, что их президент или король идиот. Они лишь исполняют приказ. А значит, нужно просто сделать так, чтобы эти приказы отдавать было некому. И для этого не нужна армия, и даже флот. Они нам необходимы лишь для того, чтобы сковать вражеские силы, пока другие занимаются зачисткой. Наши братья, тысяча которых сейчас над городом.

— И зачем вы мне это рассказываете? — внимательно глядя на меня, спросил Вильгельм. — Угрожаете?

— Вам? Зачем? — искренне удивился я. — Нет, просто объясняю. Война начнётся, её не избежать, но войны не будет. Главный вопрос, где вы будете потом.

— Мы поддержим предложения Российской империи по торговле ресурсами. Если вы женитесь на моей дочери, — спустя несколько долгих секунд, проговорил Вильгельм. — Тогда, с нашей помощью, войну можно будет отложить и перенести подальше от наших земель.

Цепь островов в Атлантике.

— Вперёд, мои верные матросы, гребите! — хохотал Владыка, наблюдая за тем, как сращённые с вёслами существа с гипертрофированными мышцами взбивают воду в пену. Ему нравилась эта игра, хотя в ней и не было особого смысла, потому что выращенный из плоти парусный корабль двигался сам по себе.

А на глубине нескольких десятков метров, не уходя в тёмные толщи воды и греясь в лучах солнца, двигалась гигантская, не имеющая края, немёртвая масса. Она несла в себе десятки тысяч искажённых, в коконах и биореакторах. И как только они причалят к новому острову, эти искажённые высыплются на берег, исполняя его приказ и расширяя империю.

Ему нравилась новая игра «захвати архипелаг», она давала вкус жизни. Чуть приторный, ведь никто не мог оказать ему сопротивления, но достаточный, чтобы он двигался дальше.

Вначале он станет правителем этой цепи островов, сделает перерыв, насладится обожанием, любовью, болью и страхом новых подданных. Их телами и искушениями. А затем вырастит из них новых существ и пойдёт дальше.

Может быть, он даже станет властелином мира. По крайней мере, эта идея его хоть немного вдохновляла и будоражила. Движение вперёд заставляло чувствовать себя живым. Благо материала на этих островах хватало. И некоторый был весьма симпатичным, пока с ним не надоедало играться.

Североамериканский континент, территория бывших ССШ.

Сотни дневных циклов они сражались, защищаясь, молотя врагов и вопя тысячей глоток. И каждый новый день давал им немного больше, чем предыдущий. Мыслей, чувств, эмоций. Эти мимолётные мысли оказывались слишком тихими, чтобы их можно было расслышать в водовороте боли и жажды, но когда они крепли, когда отвоёвывали очередное жизненное пространство, на некоторое время наступала блаженная тишина.

И тогда на поверхность всплывали голоса. Настойчивые. Резкие. Жёсткие. Их голоса. Не их голоса. Чужие. Свои. Мысли.

Это было неправильно, и короткие промежутки отдыха сменялись одной бойней за другой, пока они не отвоевали себе лакомый кусок. Много солнца, тепла и воды. Всё, что нужно было для спокойствия.

И когда в очередной краткий миг отдыха появилась особенно назойливая мысль, они сделали то же, что раньше сделали с ними. Исторгли её из себя.

Выплюнутое из немёртвой плоти существо вздрогнуло, тяжело вздохнуло и, не открывая кривых, уродливых глаз, поднялось на все пять лап. А затем побежало-посеменило выполнять единственную заложенную в него мысль — искать новую пищу.

Единство развивалось. Единство приспосабливалось. Единство осознавало себя.

Где-то на Крайнем Севере.

— Это неприемлемо, я говорю тебе! Если нас застукают, меня посадят в тюрьму, а тебя уничтожат. Мы должны придумать, как всё рассказать и показать выгоду, — говорил один, одетый в дорогой деловой костюм.

— Утверждение неверно. Мы должны подготовиться, — отвечал другой, сверкая красными глазами из-под капюшона. — Пожиратель не остановлен. Мы должны создать достаточный запас прочности

— Слушай, дурак стальной…

— Полимерный. И гораздо умнее вас, кожаных мешков, — ответил собеседник. — А потому в состоянии просчитать варианты. Вначале мы должны подготовиться. Приведи мне ещё двести пятьдесят пять испытуемых…

Сигарный клуб тридцати нулей, выездное заседание.

— … а вот ещё интересная новость, господа! — сказал развалившийся в мягком кожаном кресле председатель, переворачивая страницу газеты. Ему нравился такой формат, старого печатного издания, а потому помощники и кандидаты старались и печатали её в единственном экземпляре. — Перспективный семьдесят восьмой был убит в Румынии.

— Ну, значит, он был не таким уж и перспективным, — выпустив кольцо дыма, проговорил семнадцатый. Он давно привык к таким выездным посиделкам, благо в старых городах Европы было не проблемой найти нормальное помещение. С хорошим двухсотлетним паркетом и деревянными панелями стен, помнящими ещё эпоху Возрождения. Но вот выучка персонала подводила, в этом старый английский клуб выигрывал у всех. — Тем более он даже не добрался до пятидесяти.

— И я бы полностью согласился, но его убили в поединке, — улыбнулся председатель, глядя на старого товарища. — А это значит, что у нас новый кандидат.

— Сомневаюсь, что его стоит рассматривать, господа, — покачал головой девятый, услышавший под конец диалога. Он тяжело плюхнулся в кожаное кресло, и соседи поморщились, когда капли крови слетели с плётки, которую он забыл оставить в подвале. — Русские плохи во всём. В развлечениях, в тонком юморе, в поэзии и музыке, даже в дуэлях. Единственное, в чём они хороши — грубых варварских убийствах. И этот случай не исключение. Вы знаете, что от семьдесят восьмого осталось даже не тело, а пропечённый до основания труп? Там нечего было хоронить.

— Кажется, вы знаете подробности, коллега. Поделитесь? — председатель отложил газету и взял сигару, которую раскуривала стоящая рядом с ним на коленях обнажённая мулатка.

— Там нечего рассказывать, — отмахнулся девятый, и соседи снова поморщились. — Тело было в таком состоянии, будто из него вытянули всю воду, а остатки пропекли. Позвоночный столб и скелет в целом окаменели, но стали пористыми.

— Интересно, насколько это соответствует нашим ожиданиям. Нужно добыть тело и провести анализы. Благодарю за уточнение, — улыбнулся, выпуская ровные кольца, председатель, а затем сделал заметку прямо на газете. — Если семьдесят восьмой сумел выбраться из своего предела и пробудить стихийную форму, не открывая врата, это очень интересно.