Лукас Лауда родился в 1979-м, через три года после аварии, которая чуть не убила его отца, и в том же году Ники в первый раз ушел из автоспорта. Матиас появился на свет в 1981-м: тогда Лауда-старший еще не думал о возвращении в спорт, поскольку все его мысли были полностью поглощены развитием собственной авиакомпании. В любом случае Лукас и Матиас почти не видели отца, который, несмотря на славу гонщика, добытую и ценой его шрамов, для сыновей оставался обычным папой. Вот что рассказывал Лукас:

Мы с братом выросли на Ибице. Жили в сельской местности, поэтому, несмотря на то, что отец был гонщиком, дружил я с детьми плотников и других трудяг. Мы считали, что у папы обычная профессия, как, например, у фермера.

Когда в 1984 году в Эшториле он стал чемпионом мира, я смотрел репортаж по телевизору. Помню, мамы дома не было: она ушла утром, — а потом мы увидели ее по телевизору на подиуме рядом с папой. Нам это казалось очень странным. Когда он вернулся на Ибицу, мы поехали в аэропорт, там его торжественно встречали и все в этом духе. Пожалуй, больше я ничего такого не помню, разве что дома часто играл с его шлемом и комбинезоном.

Только в 1988 году, когда мы переехали в Австрию, я начал осознавать, насколько знаменит наш отец. Меня, девятилетнего ребенка, это просто шокировало! Больше всего поражала реакция людей, когда отца видели на улице. Они оборачивались, разглядывали его и просили автограф. Я был маленьким и не понимал, что происходит, поэтому очень сердился. На Ибице ничего подобного я не замечал.

Внешний вид отца вызывал у многих любопытство. Нам же он казался обычным. Мама, например, не могла смотреть на кадры той аварии, а мы с Матиасом видели их с детства. Просто мы знали отца только таким, каким он стал после аварии, и для нас ничего необычного в его внешности не было. Постепенно мы стали понимать, что люди видят его иначе: начали замечать, как они косятся на его правое ухо. Мы же рассматривали его юношеские фотографии, и нам казалось странным то, как выглядел отец до аварии, а не после.

Однако прогулки с отцом по улицам Вены показались сыновьям Ники мирным оазисом по сравнению с тем, как встречали Лауду на Гран-при Италии. Лукас говорил:

Впервые я оказался на гонках «Формулы-1» в Монце после ухода отца из спорта. Мы поехали туда с братом и другом отца Бертлом Виммером. Фанатов было море. Это не могло не впечатлять. Тогда я начал понимать масштаб F1. Чтобы добраться от паддока до вертолета, нам пришлось пробираться сквозь толпу, и все тянули к нам руки, стараясь прикоснуться к отцу — такое не забывается!

Он всегда относился к фанатам очень дружелюбно. Ни разу никому не отказал. На Ибице мы всегда ходили завтракать в одну деревушку и, поскольку всегда были вместе с ним, видели, как люди просили у отца автограф, хотели с ним сфотографироваться и все такое прочее. Он всегда соглашался, был очень терпелив и не жалел своего времени. Отец часто говорил нам, что общаться с болельщиками — это часть профессии спортсмена и любого известного человека: нужно быть благодарным. Он всегда был благодарен фанатам за любовь, что, на мой взгляд, совершенно правильно. Отец считал, что мы с Матиасом должны понимать такие вещи и вообще быть хорошо воспитанными. Он очень этого хотел.

После злополучного рейса 004 в Таиланд приоритеты Ники значительно изменились. Лукас рассказывал:

Когда я увидел по телевизору бегущую строку с новостью об авиакатастрофе, я был дома с мамой. В такие моменты сразу же думаешь о тех несчастных, что были на борту, тогда мы поняли, как тяжело придется отцу. В тот год я его почти не видел: он беспрестанно летал туда-сюда. Помню, он сказал, что, если самолет разбился по его вине или ошибке пилотов, он без колебаний закроет компанию. Думаю, нужно немало мужества, чтобы заявить такое с самого начала. Отец потратил уйму сил, чтобы найти причину. За те месяцы он очень похудел, был подавлен. Катастрофа самолета оказалась сильнейшим потрясением и самым тяжелым испытанием в его жизни. Отец был перфекционистом во всем, чем бы ни занимался. И никогда не опускал руки.

Да и без этой ужасной авиакатастрофы он всегда был очень и очень занят, почти не бывал дома — все к этому привыкли. Но в какие-то сложные моменты, если мы нуждались в его поддержке, отец был рядом, и это было для нас очень важно. Я беспокоил его только в экстренных случаях, и отец всегда приходил на помощь. К своим друзьям он относился так же внимательно, сразу откликался на их просьбы. Мы все ценили его за это.

Разумеется, сам он любил повторять, что у него нет друзей. На самом деле их было много, а говорил он так из стратегических соображений. Имел в виду, что если не тревожить людей без надобности, то они не станут беспокоиться, если на какое-то время он исчезнет с поля зрения радаров. А на самом деле ему никогда не нравилось быть одному. Папа любил общаться с людьми, — но только если это правильные люди и подходящий момент. Говоря, что у него нет друзей, отец получал свободу заниматься своим собственным делом.

Когда Матиас решил, что хочет стать гонщиком, в отношениях с отцом возникли небольшие сложности. Ники был не в восторге, узнав, что Матиас хочет стать гонщиком. Лукас вспоминал:

Дома про автоспорт даже говорить запрещалось. Меня это не трогало: я никогда не мечтал о карьере гонщика, я слишком крупный и слишком тяжелый. Мне больше нравятся велосипеды и мотоциклы. В шесть лет отец подарил мне КТМ 50 [мотоцикл для юных гонщиков]. Обожал его. Раньше я увлекался мотокроссом, да и сейчас частенько гоняю на мотоцикле. Люблю также ездить на Land Rover, мне нравится путешествовать.

У Матиаса все было по-другому. Лет в 17 он гонял на машине, как сумасшедший. Когда ему надоело носиться по улицам, Матиас заявил, что ему надо куда-то девать свою энергию, поэтому он хочет пройти тесты и участвовать в гонках. Мы поехали к Марку Пьедаде, сыну Домингоса Пьедаде, босса компании AMG-Mercedes, и он помог организовать тесты на машинах класса «Формула Ford» и на Porsche. Матиас показал замечательный результат, но мы хранили все в тайне.

В конце концов мы рассказали об этом отцу, но он был очень недоволен. В то время он возглавлял команду Jaguar Racing. Он поговорил с Тревором Карлином, который руководил одной из команд F3. Когда Матиас с Карлином поехали на тесты на трассу «Пембри» [в Уэльсе], отец прилетел туда на вертолете компании Jaguar. Шел дождь, и Тревор сказал: если Матиасу в таких условиях удастся показать определенное время, это будет отличным результатом. Отец добавил: «Окей, у тебя есть цель. Если справишься, можешь заниматься автоспортом». Матиас сумел проехать быстрее указанного времени, и Карлин был впечатлен. Отец тоже похвалил его, но сказал, что Матиас должен всего добиться сам — и это было правильно.

Поначалу он нам почти не помогал — начал лишь позже. Я отвечал за спонсорство, но денег не хватало. Тогда отец заключил несколько сделок со спонсорами. Один из них был связан с компанией, логотип которой у него тогда был на бейсболке, как сейчас помню. Но самое главное — отец все время был рядом с Матиасом.

По современным меркам Матиас начал заниматься пилотированием довольно поздно. Но у него не было цели попасть в «Формулу-1». Матиас немного похож на пилотов старой школы: довольно быстр в плохо настроенной машине, но в последний момент ему обычно чего-то не хватает. Отец учил нас трезво оценивать свои возможности, но в то же время всегда был готов нас поддержать.

Сейчас я могу сказать, что мы общались скорее не как отец с сыном, а как друзья. Отлично проводили время вместе, много смеялись. Отец всегда был не прочь подурачиться и пропустить пару стаканчиков.

Трудности часто сплачивают детей и родителей, и семья Ники Лауды не была исключением. Лукас рассказывал:

Когда мне позвонили и сказали, что отец заболел, я на следующий же день вылетел к нему и остался в больнице на девять месяцев. Был рядом с ним до самого конца. Отца мучила инфекция в легких. Иногда он чувствовал себя лучше, но я всегда понимал, что отца вряд ли вылечат из-за возрастных проблем и различных осложнений. Состояние у него оставалось очень тяжелым. После пересадки легкого отец совсем ослаб, и снова прийти в форму ему было непросто. Он с трудом мог двигать руками и ногами.

Никогда раньше мы не проводили столько времени вместе и очень сблизились. Я был нужен отцу, и мне было хорошо с ним рядом. Мне отрадно думать, что я оказал ему помощь в то время и что это много значило для нас обоих.