Я забронировал три дня под тестовые заезды на «Нюрбургринге»[94].

Аренда, механики, шины, бензин – этот эксперимент встал мне в 15 000 марок. Тому, кто скажет: «Это же семечки!» – я хотел бы напомнить, что мы говорим о 1988 годе. Шарик молочного мороженого стоил 60 пфеннигов.

Гоночный спорт – это игра вдолгую. Рулетка. Уверен, вы иногда смотрите на электрический счетчик и удивляетесь тому, как быстро он крутится, хоть свет и не горит. То же самое – инвестировать в молодых автогонщиков: базовые затраты огромны, прежде чем ты заметишь, что вместо гения в твоем автомобиле сидит хромая утка, несколько тысяч марок уже улетели в пропасть. Но я пессимист, настроенный исключительно оптимистично.

Михаэль не так сильно терзался сомнениями. В Герлингене он очень уверенно попросил подогнать под него сразу три сидения-ложемента. Мне стоило это бешеных денег, но комфорт в кокпите – залог успеха. Во время гонки перегрузки достигают 4g. Тем, кому во время похода в магазин или прыжков в мешках вдруг не довелось почувствовать на себе 4g, поясню: влияние подобной силы испытывает космонавт при запуске корабля.

«Этот Михаэль думает как профессионал», – пронеслось у меня в голове. Хоть им и не является.

Серьезно. Этот мальчишка как будто интуитивно чувствовал, что ему требуется для максимально быстрой езды. «Если ботинки малы, в них не побегаешь», – привычно сухо сказал Франц. Михаэль снова и снова послушно садился в заполненную застывающей пеной заготовку, чтобы достичь идеального положения спины, плеч, бедер, пятой точки. Все как в магазине медицинских товаров, когда заказываешь ортопедические стельки.

Но то, что происходит потом, – настоящие космические технологии: лазер сканирует пенный отпечаток (ложемент) и передает данные роботу-фрезеровщику, который вырезает из куска пластика новое сиденье. Его обкладывают карбоновыми пластинами, как пиццу – сыром, и затем «выпекают» в автоклаве – гигантской скороварке. Ладно: роботов-фрезеровщиков и автоклав используют только в «Формуле-1». Но молодой Михаэль, до этого ни разу не сидевший в машинах «Формулы-3», уже завоевал первый титул – Король сидений.

Этот тестовый заезд – своего рода свидание: человек и машина один на один. Запланировано оно было так: Михаэлю предстояло проехать несколько прогревочных кругов, выжимая газ, то есть с полной нагрузкой, как говорят среди профессионалов. Вернувшись в боксы, он должен был держать ответ перед моими механиками, все ли параметры машины его устроили: тормоза, подвеска, избыточная или недостаточная поворачиваемость. Дальше машина настраивалась под Михаэля, и он опять должен был вернуться на трассу. И теперь, когда его все устраивало, – сразу ехать гораздо быстрее.

Так должно работать в теории.

На практике механики часто копаются в машине до глубокой ночи. А на следующий день пилот едет медленнее, чем накануне.

– Вилли, мальчик очень быстр! Бери его! – руководитель моей команды, австриец Франц Тост, чуть не захлебывался от восторга.

Шел второй день пробных заездов, я только приехал, и мы встретились на трассе. Тонкое лицо Франца сияло. Он обладал невероятной работоспособностью. Будь его воля, он бы 365 дней в году жил в палатке рядом с гоночной трассой. Тост необыкновенно точен во всем, прямолинеен, говорил без обиняков, при этом был щедро наделен австрийским чувством юмора. Короче говоря: на моего Франца можно было положиться. Будь он женщиной, я бы сразу на нем женился.

– Да? Я знал, что он тебе понравится, Франц! – обрадовался я.

– Да, Вилли, в эти акции ты можешь вкладываться! Не прогадаешь! – подтвердил Франц.

Я посмотрел в сторону трассы. Могло показаться, что Михаэль ездит на этой машине уже целую вечность. Я еще не видел, чтобы переход пилота из «Формулы Ford» в «Формулу-3» происходил так легко. Объем двигателя машины «Формулы Ford» не превышает объем упаковки Tetra Pak, а ее максимальная скорость – 170 км/ч. В таком темпе моя бабушка ездит в Edeka[95], если грубо. Болид «Формулы-3» едет со скоростью 250 км/ч, с нуля до сотни разгоняется за три секунды. Четырехколесная ракета, дорогая, как частная вилла. В эту секунду Михаэль снова с ветерком пронесся мимо нас. Я взглянул на Франца. Тот кивнул, словно хотел сказать: «Улет! Помолчи! О чем мы вообще говорим?»