— Ты дома? — коротко спросил вместо приветствия Станислав, позвонив вечером.

— Да.

— Зайду через двадцать минут.

Гуров пожал плечами и пошел на кухню соображать ужин.

Крячко возник на пороге, какой-то неожиданно молчаливый, поцеловал в щеку Марию, пожал руку хозяину, мимоходом погладил Лиску. Вслед за этим Станислав Васильевич уселся за стол и стал с явным аппетитом уничтожать жареную картошку в куриной отбивной. Это блюдо в кулинарном репертуаре знаменитой актрисы, скажем прямо, было не типичным и даже экстравагантным. Впрочем, она его и не готовила. Лев Иванович расстарался ради дорогого друга.

— Может, выпьем? — спросил он совершенно ненавязчиво.

Крячко кивнул в ответ несколько энергичнее, чем того требовала ситуация.

Лев Иванович достал из холодильника бутылочку из разряда «пускай стоит, как-нибудь пригодится», разлил в хрустальные рюмки идеальной чистоты и искристости, заботливо расставленные Машей. И когда она, черт возьми, это успевает? Ведь занята своими делами с утра до ночи. Спать больше шести часов ей редко удается.

— Кувалдин приезжал в отделение, — проговорил вдруг Станислав.

Лев Иванович застыл с вилкой в руке.

Крячко, успевший справиться со своей порцией горячительного чуть раньше лучшего друга, с удовольствием потянулся к блюду с мясной и колбасной нарезкой.

— Не понимаю. — Гуров с искренним недоумением посмотрел на товарища. — Зачем?

— Он жену свою сдал.

На столе перед Гуровым лежали две фотографии.

— Маша, — позвал он супругу. — Посмотри, пожалуйста. Разве это одна и та же женщина?

Всего полчаса назад он вызвал Станиславу такси, проводил его. Перед этим старинный друг вручил ему папку с материалами. Дополнительно Лев Иванович получил от него некоторую предварительную информацию в устной форме. Она была завуалирована в стиле, типичном для Крячко. Тот никогда не любил навязывать другу свои выводы, высоко ценил его аналитические способности.

Обычный картонный скоросшиватель, можно сказать, визитная карточка оформительских способностей Станислава Крячко. Небольшая стопка бумаг и фотографий. Они были в отдельном пластиковом файле на первом месте, сразу за отворотом обложки.

На одном снимке была изображена Ирада Кувалдина. Она была одета примерно в том же стиле, в каком он ее видел. Черная футболка со странным принтом, распущенные волосы. Ей можно было дать не больше сорока лет, да и то с натяжкой. Свежая кожа отливала натуральным румянцем, каштановые волосы свободно струились по плечам, глаза светились голубизной. Выглядела спокойно и слегка насмешливо, как и обычно.

Со второго фото смотрела совсем другая дама, суровая Ирина Карпеньтева. Трудно было определить ее возраст, Гуров дал бы ей лет сорок пять, возможно, даже пятьдесят, но главным было не это. Она выглядела типичной стервой, железной леди или как там еще принято обозначать данный тип представительниц прекрасного пола.

Серый меланжевый пиджак в мелкую клетку. Из-под него виднеется черная блуза с воланами. Волосы собраны в пучок и натянуты так туго, что ни одной пряди не оставлено шансов выбиться наружу. Глаза прищурены, сложно разобрать, какого они цвета. Очевидно, светлые, но заподозрить в них чистоту майского неба невозможно даже влюбленному поэту. Скорее, серые. Макияж идеален, здесь нет вопросов. Глаза подведены, губы четко очерчены, создан правильный ровный тон лица. От всего этого веет достатком, но не молодостью и не искренностью. Лев Иванович почему-то никак не мог отделаться от ощущения, что эта женщина готова идти к своей цели по головам.

У Станислава что, проснулось непреодолимое желание заставить его разгадывать ребусы? Причем здесь Кувалдина и Карпеньтева?

Или это что же? Одна и та же особа на двух фотографиях?

Он ошеломленно вгляделся в снимки, понимая, что и Станислав некоторое время назад также пытался поверить, казалось бы, в невозможный факт. Некоторое время сыщик переводил взгляд с одного снимка на другой, но сходство никак не желало находиться. Представьте себе двух дам примерно одной комплекции, без выдающихся особенностей внешности. Теперь убедите себя в том, что они являются одной и той же особой. Легко? Вот примерно то же самое и ощущал сейчас Лев Иванович Гуров.

Он сказал бы, что у этих женщин одинаковый типаж. Наверняка они среднего роста, астенической комплекции. У них довольно правильные черты лица, пропорции соблюдены идеально. Волосы — у одной каштановые, у другой… он затруднился определить их цвет. Какие-то абрикосовые. Еще по всей длине нет-нет да попадаются выбеленные пряди. Наверное, на солнце выгорели.

Но самым главным были не внешние признаки, а внутренний посыл. Одна женщина сообщала всем и каждому, что никакие внешние раздражители ее не касаются. Ей интересны лишь собственная персона и то, что она милостиво допустила в свой мир. Умиротворение и философичность вкупе с высокими интеллектуальными способностями создавали ее образ.

Другая, наоборот, была погружена во внешнюю среду. Гуров был готов поручиться в том, что даже уши ее были слегка приподняты, чтобы улавливать самые слабые сигналы.

Никогда бы, ни при каких бы обстоятельствах, он не предположил бы, что на этих фото запечатлена одна и та же дама.

Маша коротко взглянула на снимки и выдала:

— А что? Тебя что-то смущает?

Он хмыкнул, давая ей понять, что да, так оно и есть. Сыщик никак не мог признать тот факт, что на двух фотографиях фигурирует одна и та же женщина.

— Помнишь, в свое время, где-то в начале двухтысячных, была такая передача по телевизору — «Слабое звено»? — раздумчиво спросила Маша. — Ее еще моя тезка вела, Мария Киселева.

— Олимпийская чемпионка, синхронистка, да?

— Да, а сейчас она — депутат Мосгордумы. Но не в этом суть. Для этой передачи был удачно создан образ редкостной стервы. Когда люди потом видели ее другие фото, они не верили, что это одна и та же женщина. Погугли ее снимки. На одних она — женственная няшка, добрая мама и заботливая жена, на других — расчетливая злюка, которая съест и не поморщится. Точно так же обстоит дело и с этой вот особой. Да, на фотках — один и тот же человек. Лично меня это нисколько не удивляет.

Гуров снова внимательно посмотрел на два снимка, лежащих рядом. Он мысленно прицепил Карпеньтевой гриву каштановых волос, а Кувалдину представил с макияжем и с недоверием помотал головой. Неужели правда?

— Ты чего? — с улыбкой спросила Маша. — Я на сцену выхожу и королевой, и нищенкой, да и старухой могу быть, хотя пока не очень-то предлагают. Современный уровень косметической индустрии дает возможность всем женщинам перевоплощаться в домашних условиях ничуть не хуже, чем мы делаем это в гримерках.

— Получается, что она специально изменила себя до неузнаваемости, да? — спросил Гуров.

— Вот этого я не знаю. Думаю, что эта женщина умная и хитрая. Если ей было нужно, чтобы ее не узнавали, то она умела этого добиться. Кстати, я не исключаю, что эта дама делала круговую подтяжку и блефаропластику, поэтому эффект омоложения так очевиден.

— Спасибо, Маша, — произнес Гуров, который по-прежнему пребывал в полном изумлении. — Видимо, я до сих пор ничего не понимаю в женщинах.

— Обращайся с этим ко мне, — с усмешкой сказала Маша. — Актрису не проведешь разными образами.

Ирина Валерьевна Карпеньтева с детства слыла железной леди.

Да-да, именно так. Когда ей было четыре годика, папа боялся приходить домой подшофе. Дочь упирала пухлые кулачки в бока и начинала его стыдить не дай боже. Словарный запас у нее был богатым уже тогда, в основном благодаря неуемному вкладу мамы-учительницы. Почему-то этому опытному шахтеру с лицом, потемневшим от сажи, намертво въевшейся в нее, бригадиру, руководившему самой лучшей командой, становилось стыдно не от жениных нотаций, перемежающихся то с плачем, то с угрозами, а именно от дочкиного воспитания.

Жили они в Казахстане, в небольшом поселке, расположенном вблизи угольных месторождений. Папа был возрастным. Ему было уже за сорок, когда первая его жена скончалась от рака, так и не дав ему долгожданных деток.

Он прожил бобылем года два и женился на Ириной маме. Ей тоже уже было под тридцать, о женском счастье она даже задумываться перестала, приехала на месторождения, чтобы избавиться от назойливых сетований родственников относительно ее затянувшегося девичества, устроилась в местную школу учительницей русского и литературы. А тут появился Валерий с его ухаживаниями.

В первый же день знакомства он узнал о том, что у учительницы нет ни мужа, ни детей, ни даже замужества в анамнезе. Зато у нее есть красивые глаза цвета майского неба, ярко выделяющиеся на невыразительном лице, и умение выражать свои мысли без мата. После этого Валерий сел на своего железного коня — старенький велосипед «Салют», — доехал до ближайшего поля, где как раз начинали расцветать тюльпаны, и надрал такой огромный букет, что тот даже в его ручищах с трудом помещался.

Розовые, желтые, красные, белые и даже фиолетовые — каких только цветов там не было! Мама Ирины навсегда запомнила, как громко от удара ногой раскрылась хлипкая фанерная дверь учительской, и на пороге появился букет. Человека за ним видно не было. Разве что если вниз посмотреть, то можно было увидеть серые прокопченные брюки да огромные кирзовые сапоги с обширными следами весенней грязи.

Букетов ей до этого никто не дарил, так что произвести впечатление на учительницу Валерию Карпеньтеву вполне себе удалось. Предложение, которое он сделал ей уже вечером, после совместной прогулки по поселку, она приняла сразу же, даже ни с кем не посоветовавшись.

А чего тут раздумывать-то? Перспектива переехать в настоящий добротный дом после комнатушки, отведенной ей в местном общежитии, где шахтеры, напившись в выходные, настойчиво стучались к ней с требованиями присоединиться к их веселой компании, нравилась ей бесконечно, как и возможность заиметь собственное хозяйство, да еще и занавески на окнах.

Ну а любовь? Она со стороны обоих родителей досталась единственной дочке Ирине. Родилась она спустя год после их скромной свадьбы, на которую даже родители невесты не приехали, потому как добираться из Барнаула им было долго и дорого. Жениховы отец и мать к тому времени уже лежали в земле, так что на свадьбе веселились только друзья и по совместительству коллеги молодоженов, шахтеры да несколько учительниц.

Ирина появилась на свет в ближайшем поселковом роддоме, вылетела на раз-два и сразу огласила палату боевым криком.

— Гром-баба, — проговорила акушерка с уважением, навскидку прикидывая вес девочки. — Да тут килограмма четыре, никак не меньше. — Она положила ребенка на весы и увидела, что там аж все четыре восемьсот! — Ну ты, мать, раскормила дитятю! — пожурила акушерка роженицу постфактум. — Повезло, что все обошлось. Голова у нее небольшая, из-за этого не пришлось нам резать тебя. А могла бы и в родовых застрять. Вот намучались бы мы, а еще, чего доброго, и потеряли бы кого из вас.

Мама Ирины содрогнулась, закрыла глаза, провалилась в благодатный сон с ощущением, что в ее жизни произошло что-то очень и очень хорошее.

Других детей у них с Валерием не случилось. Причин они не выясняли, рассудили, что уже и не молодые для новых деток. Отец и мать сосредоточились на том, чтобы создать Ире такую жизнь, в которой каждое ее желание исполнялось бы беспрекословно. Захотела девочка собаку, они съездили в город и вернулись с пушистым умилительным лохматцем чау-чау, который со временем вырос в серьезного пса и стал признавать хозяйкой только одну Ирину. Придумала она заниматься пением, мама начала возить ее на школьном автобусе до ближайшей музыкальной школы, а это было, на минуточку, за две сотни километров от их поселка. Ничего, отзанимались вплоть до переезда в подмосковную Электросталь, который совершился уже после того, как папа вышел на пенсию по вредности.

На новом месте жительства Ирина серьезно взялась за учебу. Впрочем, она и так была отличницей, но одно дело безупречно учиться в шахтерском поселке, и другое — в настоящей общеобразовательной школе, находящейся всего в нескольких десятках километров от самой Москвы.

Здесь был отличный преподаватель по химии, и девочка бесконечно увлеклась этим предметом. Папа с мамой такое дело одобрили. Их опыт трудовой деятельности показывал, что химики с высшим образованием хорошо устраиваются хоть на месторождениях, хоть на перерабатывающих предприятиях.

Но Ира имела другое мнение на этот счет. Она твердо решила поступать в медицинский. Может, повлияло, что папа к тому времени уже заимел онкологию, перенес операцию и стал слаб здоровьем, постоянно подхватывал то простуду, то конъюнктивит, а то и воспаление легких. До ее восемнадцатилетия он не дожил ровно двух дней. Вместо празднования Ира, уже студентка первого курса медицинского института, ела кутью на поминках. Она сидела за столом с прямой спиной и каменным лицом, по которому за всю церемонию не прокатилось ни единой слезинки. Дочь любила отца, но образ железной леди к тому времени уже стал неотъемлемой частью ее жизни, и эмоции рьяно ею подавлялись.

Валерий Карпеньтев умер от не вовремя распознанного воспаления легких. Рентген не показал опасности, может, доктор был не слишком грамотен. В итоге все стало очевидно. Подскочила температура, открылся сухой кашель, появилась сильная одышка. Болезнь перешла в запущенную стадию, и никакие антибиотики уже не помогали.

В тот момент юная Ира твердо определилась со специализацией. Она будет врачом-рентгенологом, таким, к которому очереди стоят в коридорах. Они состоят из людей, осознающих высокий уровень специалиста.

В этой молодой девушке еще присутствовало много наивности, вполне уживавшейся с задатками жесткой и расчетливой особы. Впоследствии все это прошло, отвалилось, заменилось совсем другими чертами: рациональностью, умением считать выгоду, невероятным трудоголизмом. Такие качества, как сантименты и сопереживания, стали для нее лишними, мешающими достигать целей. Она и раньше-то не отличалась особой чувствительностью, а за время учебы в меде стала и вовсе кремень. Анатомичку на втором курсе девушка прошла абсолютно бесстрастно, пока другие падали в обморок от посещения морга и зарекались входить туда повторно.

Мама часто ловила себя на том, что порой не понимает дочери, что она для нее как с человек с другой планеты. Со временем Ира вовсе перестала делиться с ней своими мыслями. Она свела их совместную жизнь к ведению общего быта, в котором мама выполняла абсолютно всю работу, а дочь благосклонно этим пользовалась.

Жили они к тому времени уже в Москве, переехали туда еще при жизни отца, продали свое жилье, прибавили к нему все накопления и смогли купить небольшую «двушку» на окраине, в доме барачного типа. Настояла на этом, естественно, Ира, умевшая хорошо смотреть вперед. Интуиция ее не обманула. Спустя несколько лет после их переезда власти снесли барак, переселили жителей, включая и мать с дочерью, в благоустроенную двухкомнатную хрущевку, расположенную неподалеку от метро «Маяковская». Так провинциалы из шахтерского поселка избавились от статуса лимиты и стали полноправными москвичами.

Ирина медицинская карьера оказалась не такой стремительной, как когда-то мечтала девочка. Чтобы стать светилом рентгенологии, нужно было время и упорная работа. Если со вторым проблем не было — Ира с годами стала просто отчаянным трудоголиком, то необходимость первого фактора ее заметно удручала. Она готова была писать диссертации, бесконечно повышать квалификацию, блистать на конференциях и съездах, с искренним восхищением принимать поклоны и отмечать завистливые взгляды, но только если это не растянется на всю длинную жизнь. Ведь помимо славы у Иры, к тому времени уже Ирины Валерьевны, существовало желание быть очень обеспеченной. Иными словами, богатой.

Поэтому из медицины она со временем ушла в управленческую работу. Не сразу, сначала перебралась во врачебно-трудовую экспертную комиссию — ВТЭК, потом стала начальником отдела в администрации муниципального района, заместителем главы и наконец-то заняла там первое место.

Принципы работы оставались неизменными, но менялись подходы. При безусловном профессионализме главным для нее теперь было получение некой личной выгоды. Она делала это крайне осторожно, не готова была рисковать своим положением. Ведь ни верных друзей, ни влиятельных родственников, способных помочь, вытащить из передряги, у нее никогда не было.

Понятие дружбы она из своей жизни исключила. Еще в детстве ей, выросшей в абсолютной любви родителей, было трудно чем-то поступаться в моральном плане, а тем более делиться в материальном. Она никогда не уступала своей точки зрения, могла без зазрения совести съесть на перемене всю шоколадку, будто не замечая просительных выражений на лицах одноклассников. Со временем вокруг нее сформировалась слава выскочки и жадюги, которая ее, в общем-то, вполне устраивала.

С родственниками близких отношений она тоже не поддерживала. Никто из них не представлял для нее интереса, так как были они людьми простыми и незатейливыми.

В гору пошел только двоюродный брат. Он был младше ее более чем на десять лет и никогда не воспринимался ею всерьез. В девяностые годы, когда она уверенно поднималась по винтовой лестнице управленческой карьеры, брат пытался обращаться к ней по каким-то там делам, но Ирина, конечно, не стала ему помогать. Потом она не раз удивлялась, как резко он пошел в гору, будто подпрыгнул на каком-то волшебном трамплине. Теперь уже кузина не была ему нужна. Вокруг него собралась верная свита. Перед ним послушно склоняли головы и люди куда более высокого полета.

Сделка у них случилась только однажды. Тогда уже ей пришлось к нему обратиться. Времена были нервные. Она понимала, что явно уперлась в потолок по службе, и хотела иметь некий задел на будущее. Наверное, кто-то из недоброжелателей сказал бы, что эта дама стремилась нахапать как можно больше. В принципе, можно было так и сформулировать. Ей никогда не было дела до пафосных, ничего не значащих обвинений.

Тот участок был лакомым: удобный подъезд, близость к реке, экологическая привлекательность. Хочешь, строй здесь дом, живи и наслаждайся. Но она тогда о таком спокойном времяпровождении задумывалась только гипотетически. Замуж Ирина Валерьевна так и не вышла, детей не завела. Перспектива одной куковать в поселке на старости лет ее не смущала. Она всегда любила возиться в земле и огородничать, но умом понимала, что в доме непременно нужен хозяин.

Кстати, к своим почти пятидесяти годам она отнюдь не поставила на себе крест в плане женского счастья и вполне допускала возможность замужества. Детей ей никогда особенно не хотелось. Что же касается мужчин, то Ирине никак не удавалось найти достойного и не самого противного, да чтобы еще эти две характеристики сошлись в одном человеке.

Но все матримониальные дела были впереди, а пока она трудилась на административной должности и проводила некую многоэтапную операцию с присвоением лакомого куска земли. Угрызений совести Ирина не испытывала абсолютно, сказывался характер, да и кто на ее месте и при наличии возможностей не поступил бы точно так же? Люди всегда захватывали земли и воевали за деньги. Так было, есть и будет. Она в этом отношении не хуже и не лучше других. В бога эта женщина не верила, так что никакие кары небесные ее испугать не могли.

В общем, поначалу она приобрела участок и начала строить там дом. Почему он оказался таким, что местные жители в испуге даже назвали его домом Синей Бороды, объяснить Ирина не могла. Ей самой дизайн виделся стильным. Профессионал, создававший его, угодил заказчице на все сто.

Впрочем, у нее всегда была склонность к чему-то старинному. Это отчетливо проступало даже в ее собственном образе. Она любила многослойные черные платья с асимметрией, пышные юбки с буфами и воланами, серебряные украшения и другие атрибуты винтажного стиля.

Изначально женщина планировала просто выстроить дом, в котором собиралась сделать некое подобие загородной резиденции. Работа отнимала у нее много времени, иногда ей было остро необходимо сменить обстановку.

Аппетит пришел во время еды. Однажды Ирина попробовала мысленно растянуть свой участок на несколько гектаров вдоль реки, представила, как домики в неоготическом стиле аккуратно располагаются на выстриженных янтарно-зеленых лужайках. Она поняла, что на этой земле можно создать отличный бизнес, который будет приносить ей хороший доход на старости лет.

Задумка ее состояла в том, чтобы построить туристический комплекс с помощью государства. Для реализации этого проекта нужно было создать правдоподобное ядро. Таковым стала информация о том, что берегу грозит обрушение. Ирине удалось получить соответствующие данные, подкупив руководство компании, проводившей геодезическое обследование. Сделать это оказалось не так уж и сложно.

Кстати, сама она на стройке появлялась лишь единожды. Местные жители действительно не видели ее ни разу. Сохранять инкогнито на время строительства она решила для того, чтобы никто не помешал ей реализовывать задуманное.

Когда дом был возведен, Ирина Валерьевна обозначила необходимость проведения инженерных работ на береговой зоне, затем сдала землю в долгосрочную аренду себе самой. Нисколько не важно, что никого другого на аукционе просто не было.

В разгар истории с отчуждением береговой зоны у Ирины Карпеньтевой возникли перемены на личном фронте. Она повстречала Игоря Кувалдина, доктора, который к тому времени вдовствовал уже порядка трех лет.

Описать историю их отношений в романтическом стиле было бы невозможно. Два уже немолодых человека быстро завели отношения. Для Ирины это было обычным делом. Скромницей и отшельницей она никогда не слыла, в числе ее любовников перебывало много влиятельных мужчин. Но только Игорь предложил ей пожениться.

К тому времени они уже жили некоторое время вместе, у нее выдалась возможность присмотреться к нему со всех сторон. Как человек, он ее вполне устраивал. Было у них много общего, в частности, профессия. Он тоже работал врачом, только, в отличие от нее, посвятил этому делу всю карьеру. Игорь был неплохо обеспечен за счет многолетней практики в модной коммерческой клинике, где лечились звезды. Конечно, богатства как такового за ним не водилось. Но к тому времени она уже несколько пересмотрела свои взгляды на материальные блага, которыми должен был обладать ее мужчина, умерила свои аппетиты. К тому же у нее самой денег было достаточно.

В итоге Ирина не только приняла предложение, но и уговорила мужа переехать в Козловку. Так сложилось, что она имела там дом. Неплохой, добротный, хоть и несколько запущенный. Родители приобрели его, когда переехали в Подмосковье, использовали как дачу. Какое-то время он стоял, дожидался своего часа. Ирина отстроила его, вложила в это немалые деньги, сделала хороший внутренний ремонт. Жить там с мужем постоянно, конечно, она не планировала, но на лето и начало осени это был отличный вариант вырваться из московской квартиры.

Работа врачом-рентгенологом обеспечила ей стаж, необходимый для выхода на пенсию. В свои пятьдесят два она могла позволить себе перевоплотиться из железной леди в симпатичную садовницу на заслуженном отдыхе. В перспективе Ирина и мечтала о том, чтобы заниматься огородом, к которому всегда имела непреодолимую страсть. Нетипичное решение для богатой женщины? Возможно, но к этому времени у нее произошло некоторое переосмысление собственной жизни. Она потянулась к спокойствию.

Параллельно некие люди, секущие поляну, посоветовали ей быть осторожной с реализацией своего проекта в Козловке. Как нельзя некстати вышел сюжет по телевидению, от которого высшее руководство схватилось за головы и устроило ей разбор в стиле Варфоломеевской ночи. Главным требованием было остановить стройку, оформить сервитут и молиться о том, чтобы следствие ею не заинтересовалось.

Но Ирина увидела иное решение вопроса. Уже на следующий день, прямо с утра, она положила на стол заявление об увольнении, позвонила двоюродному брату и предложила ему этот резонансный участок.

Он довольно легко согласился, сразу оценил солидный куш. К тому же Ирина предложила ему бизнес-план с расчетом рентабельности проекта. Выходило, что всего за два года работы туристического комплекса можно будет получить прибыль, превышающую вложения практически в семь раз. Штатные финансисты дали добро, юристы пообещали, что в случае разбирательства смогут отстоять землю. Двоюродные брат и сестра ударили по рукам. Беляков стал обладателем береговой полосы с помпезным домом.

Обосновавшись в поселке, Ирина Карпеньтева кардинально поменяла образ, сделала естественность своим коньком. Фамилия теперь у нее была мужнина. Имя, данное от рождения, которое всегда ей не нравилось, она с удовольствием трансформировала, стала называться Ирадой. Она носила модные широкие джинсы, простые футболки и спортивные костюмы, заменила каблуки на кроссовки. Узнать в этой женщине, вечно занятой на огороде, административную львицу Ирину Валерьевну Карпеньтеву было практически невозможно. К тому времени она успела втайне от мужа сделать себе круговую подтяжку и блефаропластику. Легкий перманентный макияж придал ее голубым глазам выразительность. Затемненные очки, которые раньше носила не снимая, заменили линзы.

Так железная леди обеспечила себе молодой цветущий вид. О том, что Ирада Кувалдина и есть Ирина Карпеньтева в поселке никто не знал.

Все было бы очень неплохо, если бы не неожиданное убийство Михаила Балидского. Ирина искренне надеялась, что ее никто и никак не будет связывать с этим преступлением. Однако проблемы начались практически сразу. Вдруг явно забеспокоился муж.

Для него вся эта ситуация с отчуждением земли была непонятной и не слишком приятной, хотя и знал он о ней лишь в общих чертах. Кувалдин понимал, что в головах жителей Козловки образ Ирины Карпеньтевой был значительно искажен и даже несколько демонизирован.

Он сам ежедневно, на протяжении долгих лет совместной жизни, видел перед собой красивую интеллектуальную женщину. Она обладала изрядной долей меркантильности, но все же была обыкновенным человеком со своими достоинствами и слабостями. Например, не чаяла души в своих собаках, которых мечтала завести практически всю сознательную жизнь, ценила домашний уют и умела его создавать. Да, была несколько нелюдима, не любила сплетничать, имела несколько темных пятен в биографии. Но разве это такие уж серьезные недостатки?

Все же ему было очень неспокойно. Чем больше он думал, тем крепче становилась его уверенность в том, что Ирине необходимо открыть свое истинное лицо. Кувалдин даже самому себе не признавался в собственном страхе. Он боялся, что у жены возникнут проблемы из-за попытки скрыть себя под личиной тихой местной жительницы. Еще больше его пугало, что она вдруг окажется причастна к убийству Михаила Балидского. Пусть косвенно. Игорь пока не понимал, какова именно была ее роль в этом преступлении. Но все же его уверенность в том, что она могла быть к нему причастна, с каждым днем возрастала.